Больной мальчик

    

                комнаты


   Загудела вытяжка. Иван Денисович приподнял отёчные веки – узкая и низкая, словно коридор комната по-прежнему мокла в раннесентябрьском зное. Мухи и почти осязаемый смрад. Иссиня-чёрные, пурпурные, бирюзово-лиловые, карминовые, белые бальные платья висели по всем четырём стенам, словно картины. Иван Денисович, тяжело сопя, грузно поднялся с металлического кресла, секунду постоял в полу разогнутом состоянии, затем задрал голову в потолок и выразительно перекрестился на свастику, что была выложена жемчугом в центре люстры. Пошатываясь, он вышел из комнаты: вот-вот из школы должен вернуться Петечка, младший внук, а ближе к ужину из техникума подойдёт старший – Семён. Родители Валя и Коленька – сын и дочь  Ивана Денисовича и жены его Галины работали кондукторами в автобусном парке. Они приходили вместе в половине шестого.
     Иван Денисович прошёл в кухню, выпил кипятка, затем зашёл туалет. Рядом с унитазом в ржавой ванне мокла его жена Галина Дмитриевна. Седая, сухая, на сморщенной голой голове виднелось с десяток белых, сбитых в некое подобие прядок волос.  Парик лежал рядом на фиолетово-синюшном трупе с удалённым позвоночником.
 - Петечку пора бы настраивать. – он пустыми глазами опустился на жену.
Та продолжала лежать без движения.
- Слышь ты! – грубо рявкнул он.
- А ышу а. – вяло шевельнула та беззубым ртом, нащупала где-то под собой вставную челюсть, пристроила её во рту. – Слышу. Не лай. Петечка не транзистор, что б его настраивать.
- А ты знаешь?! А ты знаешь!? Если ты думаешь, что то, что ты видишь, как он ходит в школу, как читает, как скучает, то знаешь его, ты заблуждаешься. Своего зверя даже он сам не знает. Я уже давно заметил несогласованность между его Я и его проявлениями в частности. Парня нужно направить. Помочь найти зверя в готовом виде. Заставить его выродить, выдавить, забродить и выпростать свою скрытую сущность в свое зримое обнаружение, всей своей сознательной волей, всем сознанием прорастать в сущее. – Иван Денисович пододвинул к себе ведро, вывалил из него отрезанные кисти, ступни и уши к жене в ванну. –  Чтобы все, что внутри, хе-хе, было вовне.
   Галина Дмитриевна  взяла полусгнившую ступню и вяло, словно зимняя муха стала её жевать. А Иван Денисович приспустил трико и, раскорячившись, посрал в ведро.
  - Как вкусз-з-но ты срёшь, льбим-м-м-мый. – давясь ступнёй, не сводила она глаз с мужа.
  - Не вкуснее чем ты жрёшь, ведьм-м-м-ма, ак-кха. – он поднатужился – в ведро выпала последняя порция кала.
   - Ум-м-м-мн, вку-усно-о-о. – Галина Дмитриевна обсосала полусгнивший палец. – А помнишь, как ты в день нашего знакомства сказал, что женщины по видам делятся на комнаты: зал, гостиная, кухня, ванна, туалет, прихожая и девственница.
- И не спорь, и не спорь! – раздражённо замахал на неё руками Иван Денисович с ведра. – Девственность это тоже комната, комната пыток, в каждом уважающем себя жилище должна быть комната пыток…
  - Я и не спорю – ты выслушай. – Галина Дмитриевна прилизала редкие волосы. – Ты так и не сказал тогда, какая я комната. Только не туалет! Только не туалет! Это фи.
   - Дай, лучше, подпряню. – он грубо вырвал у жены из рук кисть, подтёрся ею, затем откусил фалангу и, словно собаке палку швырнул кисть обратно к жене в ванну.
  - Ну, Ваня, ты обещал. – она прижала перепачканную фекалиями кисть к губам.
  - Прихожая ты. – уже в дверях, не оборачиваясь, коротко произнёс он.
  - ?
   - Знаешь, ни один человек не возвращается в дом, чтобы прийти в прихожую – он либо голоден и идёт в кухню, либо устал и идёт в спальню, либо хочет посмотреть телевизор… я никогда не приходил к тебе…
  Вернувшись в кухню, он нажарил из фекалий блинов.



                «кирпичные ноги»

      Вернулся со школы Петя, кособокий, несколько мятый, блёкло-рыжий четырёхклассник с непомерно крупным бесформенным лицом, тёмносиняя школьная форма торчала на нём колом, на белой выбившейся из штанов рубахе рябели следы свежей крови. Переступив порог, он страшно тяжело зволочил ногами, будто бы к голеням его были привязаны пудовые гири.
- Эве-экхе-кхе. – помогая себе руками, переставлял он ноги; обливался потом, сопел.
- «Кирпичные ноги!!!!!?» – закричал Иван Денисович и аж подпрыгнул от наслаждения.
- «Кирпичные ноги». - словно эхо вторила ему сипло из ванны жена.
- Эв-ве-экхе. – стонал Петя и пробирался вглубь комнаты, он цеплялся побелевшими от напряжения пальцами себе в мениски и словно бы брусы выбрасывал ноги вперёд.
 - «Кирпичные ноги». –   Иван Денисович также как внук скукожился и стал двигаться тому навстречу.
    Тут из ванны показалась Галина Дмитриевна. Она ещё пуще волочила ноги, то и дело, придерживаясь за стены, чтобы не упасть. Груди её кусками кожи лежали на рёбрах, изборонованный морщинами живот прикрывал редкий седой лобок, под прозрачной кожей бёдер анатомическими механизмами переваливались вертела. В губах, словно собака ошейник она держала парик.
- «Кивпичные ноги»… «Кивпичные ноги». – задыхаясь, сквозь парик сипела она.
- Эв-ве-экху.
- «Кирпичные ноги!!!!!!!!!!!»
 - Э-э-эррр!.. -  Петенька с размаху швырнул портфель в кухню, повалился на пол и, напрягая каждый мускул, пополз к столу.
- Там, принёс… было дело. – небрежно кинул он деду и сдул прилипшую к щеке чёлку.
   Иван Денисович только пуще засопел.
Когда все добрались до стола. Петенька звонко прокричал:
- «Ноги-кузнечики и жа-а-абы!!!».
- А-ааа!! – взвыла радостно баба Галя и стала скакать, стараясь как можно выше задирать ноги. Обвисшие, похожие на пустые грелки груди забились на костлявой грудине.
  Поднимая неимоверный топот, заскакали и Петенька с Иваном Денисовичем. В серванте зазвенел сервиз. У Пети из кармана вылетела лупа и, упав, закатилась под умывальник.
- Ну-ну, что у тебя там? – дед водрузил портфель на стол и, не переставая прыгать, расстегнул его.
- Ну всё-всё. – простонала баба Галя. – «Ноги-мертвецы».
  Они как один плюхнулись на стулья – потные, запыхавшиеся, довольные. Повозившись с замком, Иван Денисович распахнул портфель. Между тетрадной пестротой, дневником и учебниками лежал передавленный пуповиной труп недоношенного младенца. Пепельно-серый он поджимал несформировавшиеся ещё ручки к несформировавшейся грудке. На крошечной головке в запёкшейся крови змеились чёрные прядки волос.
- Выследил-таки! –  всплеснул руками дед. – Ше-ельмец!
- Ты моё солнышко. – расцеловала его в губы баба Галя. – А как-как это было?
  - Как, ну же, рассказывай.
- Да, так. – Петя заправски вытащил у дедушки из кармана пачку Астры, закурил. – Дождался суку за гаражами. – выпустил перед собой густую пирамиду дыма. –  Пришиб малёк. Потом арматурой придушил. – Петенька потёр ушибленную руку. – А мясо это. – он кивнул на младенца. – Из матки вырезал.
- Ты Ваня. Давай-ка собирайся, да суку эту Лерку в огород свези. – Галина Дмитриевна участливо коснулась кисти мужа.
- Да-да. – Иван Денисович заворожено глядел на труп. – Славный какой. На мать похож. – он пальцами разлепил тому глаз.
- Ну, прям! – осклабилась баба Галя. – Ты когда преподавал, Лерка вообще на себя похожа не была – жирная, прыщавая, морда ящиком. Потом как-то расцвела земляникой.
- Ма-альчик… - дед потеребил непомерно большую мошонку младенца, затем склонился к нему и, взяв в рот весь половой аппарат, заскрежетав зубами, откусил. Разжевав, с просьбой во взгляде обратился к Петечке. – Ну, маленький. – и извлёк из ширинки едва наполненный кровью член в редких седых волосах. – И сразу пойду. Ну, ма-а-а-а-а-а-а…
    Нехотя Петя взял член дедушки в рот и несколько раз глубоко его соснул. Член окреп, и Иван Денисович насадил упругий, не знавший дефекаций анус  эмбриона себе на член. Скрипуче застонал стол. Засопел дедушка.
   Баба Галя с Петечкой тем временем стали есть блины и с наслаждением обсуждать, как славно они сегодня поиграли в «ноги».
   Этот дом, на краю деревни семья Акилиных приобрела сравнительно недавно – шестнадцать лет назад. Будучи директором школы, глава семейства Иван Денисович Акилин умудрился извернуться провернуть аферу с ремонтом школы и отписанной ему под спортзал конюшни, заработал денег, и они всей, тогда ещё малой семьёй перебрались на окраину села, почти в лес в огромный многокомнатный дом с огородом, скотным двором, садом и двухметровым цементным забором.

                « мешочек»

   Пока Иван Денисович ездил за телом Леры, домой вернулся старший внук Семён.
- Поглядите, кого я привёл! – с порога пропел он.
   Невероятно нескладный и сутулый он стоял рядом с краснолицей девочкой лет шести. Её пухленькая ручка легко лежала в его синюшной, отёчной.
- Ой, что это за солнышко к нам пожаловало!? – жутко кривляясь и наспех накидывая халат, подошла к ним баба Галя. – Как тебя звать, милая малышка?
- Вэня! – выкрикнула девочка.
- Женя. – пояснил Семён и почесался под лопаткой.
- А Женя любит конфетки? Сла-а-адкие леденцы.
Девочка замялась.
- А бананы, ты любишь бананы? Сейчас мы будем Женю угощать бананами.
Во дворе послышался лязг ворот и чириканье «Запорожца».
- О-ой. Как тебе Женечка повезло! – крутилась вокруг неё старуха. – И бананы приехали и леденцы.
Белоснежный запорожец припарковался на лужайке и из него вышли Николай с сестрой Валей – родители Петечки и Семёна.
- Ой, как вы к столу, детки мои! – бросилась к ним с порога баба Галя. – А у нас гостья – «Мешочек».
   Николай с Валей стали с удвоенной силой кривляться.
- А в каком классе Женечка учится?
- Я в садик! Хову.
- Садись, солнышко, за стол. – Валя усадила девочку к себе на колени. – Будем есть торт.
На столе тут же появились торт, конфеты, мясо, салаты, кофе, молоко.
- Ты Женечка, ешь, сколько хочешь, и что хочешь. Не стесняйся. Мы твои друзья и значит то, что принадлежит нам, принадлежит и тебе.
   Женя быстро наелась и стала капризничать. Баба Галя уложила её на тахту, дала выпить активированного угля с отваром смородины. Когда Жене стало легче, она поела ещё торта и бутерброд с мясом, выпила сырое яйцо. Ещё немного полежав, она попросилась в туалет.
- Ой. – всплеснула ладошами баба Галя. – А туалет-то сломался. Потерпи, солнышко, а как ты хочешь?
- А, а.
- Какать хочешь? Ай ты моё золотце. Потерпи ещё немного. Дед скоро починит туалет.
- Я хочу домой. – хныкала она.
- А Семён тебя домой на машине отвезёт. Хочешь, покажу машинку. Би-би.
- Хочу домой. – Женя захныкала.
- Потерпи, милая. Полежи на кушетке, я тебе сейчас лекарство дам, тебе легче станет.
   Девочка отошла к шкафу, опёрлась о него. Шло время, постепенно лицо её бледнело, движения становились ломанными.
- Похоже, пора. – шепнул на ухо бабушке Николай.
- Угу. – кивнула та и направилась к девочке. – Ну, что, Женечка, дедушка починил туалет, пошли.
   Женя, едва передвигая ноги и хныча, пошла за ней. Как только они поравнялись со столом, как в одно движение Валя и Николай набросились на неё, затянули петли бечёвки на руках.
- Отец, тащи стул. – прижав голову девочки к груди, процедил сквозь стиснутые зубы Николай.
  - Стул, стул. Быстро стул. – вторила ему жена.
   Иван Денисович принёс металлический стул, водрузил его на обеденный стол. Они ловко привязали девочку к стулу так, чтобы она как бы свисала со стула попой. Семён деловито оборвал с Жени платье, сорвал нательный крестик. Девочка осталась только в идеально белых хлопчатобумажных трусах. Её пухлое цвета слоновой кости тельце боязливо вжалось в сталь стула.
- На шее узелок подтяни. – суетилась баба Галя.
- Мам, мы с Валей пошли переодеваться. – сказал Николай.
- Чего с Валей? Вместе идём. С этой всё в порядке. – она потрепала совсем растерявшуюся Женю по головке.
      Через десять минут баба Галя, Иван Денисович, Петенька, Николай, Валя и Семён – все в нарядных вечерних платьях расселись перед столом, словно перед телевизором. На двух широких подносах, что они принесли с собой лежали части человеческих тел, сырые, зажаренные, вяленые…
- Закуски сегодня славные, ба. – Петечка поцеловал бабу Галю в щёку, та в ответ выпустила газы.
- Гляди, как куксится. Прям щас как лопнет!
  Все, кроме Жени раскатисто рассмеялись.
- Возьми, милый, кишочки. – она протянула внуку запечённую с фекалиями кишку. – Цельное утро сегодня выпекала.
- Бабушка у нас лучшая.
- Ты у нас бабушка – лучшая на свете. Спасибо, что подарила нам жизнь.
- А особенно мне. – самодовольно парировал быстро захмелевший Петя.
Комната снова сотряслась от дружного семейного хохота.
- А я как будто здесь и не при чём. – деланно возмутился Иван Денисович. – Это, может, не я своей мошной над вашей прародительницей тряс? Это не я, может, откармливал её, как свинью на убой, что б вы, выползки, здоровенькими у нас родились!? Ась? Не слышу.
- А давайте скажем дедушке отдельное, огромное-огромное человеческое спасибо. – аж засветилась от восторга Валя. – Спасибо, папа.
- Спасибо дедушка.
- Отец, спасибо тебе. – Николай растроганно потряс перепачканную жиром руку отца.
  - Спасибо, Ваня, за деток. – Галина Дмитриевна перегнулась через дочь и, по-утиному вытянув губы, чмокнула мужа в белёсую щетину.
  - Полно те. – смутился тот. – Ты тут главная, ты БОГ и ВЛАСТЬ.
     Женя, не скрываясь, заплакала в голос.
  - А, может, её потужить? – Иван Денисович отложил обглоданную плечевую кость и взял со стола синий истлевший кусок брюшины с вывернутым пупом.
- И в правду, Петечка, сходи-ка милый, помоги нашей гостье просраться.
   Петя подобрал полы платья и, подойдя к Жене, сдавил руками ей живот. Та  завизжала, и белоснежные трусы под страстные аплодисменты мгновенно наполнились калом. Получившийся хлопчатобумажный мешочек стал плавно темнеть, моча и жидкие выделения проступили сквозь тонкую материю, и трусы на попе у Жени стали напоминать вздувшийся прыщ.
- Вот умница.
- «Женя-мешочек». – по-детски забила в ладоши баба Галя.
- Ай, золотце. Ну, ведь, молодец-молодец. – Семён разжевал сырой язык.
- Богиня.
- Королева!
- Жру твоё здоровье.
- Ну, а теперь, как водится, «Загадка». – встала с колен баба Галя.
- «Загадка!»
- «Загадка»…
- «Загадка-загадка!»
- Слышь ты, морда! «Загадка!» – Петечка наотмашь съездил Жене по лицу, из носа на скатерть бурой пеной брызнула кровь; девочка страшно забилась, тряся под собой стул, а вместе с ним и стол. – Ещё!? Ещё!? – ревел, скача обезьяной, Петенька.
- Я тебе! Лично! Слышь. Ты-ы! – нервно обмахивался веером и зыркал «цыганским» глазом на гостью Николай. – Кишки вырву, гадина. «Загадку!»
- «Загадку!!!»
- Женя. Женя. Ты меня слышишь? – швырнула в неё плохо обглоданную бедренную кость баба Галя. - Загадай загадку. Любую. Какую знаешь. А не то ведь убьют.
   Женя громко втянула носом воздух и вдруг в секунду стала будто бы вчетверо старше.
  - Вто… такое… kynikoi?... – едва ворочая языком, произнесла она и уронила голову на спинку стула.
- Латынь! Латынь!  – завопил Николай. – Эт…
- Город!!! Подожди с латынью, баран! Греция! – в азарте хватался за всех сразу руками Иван Денисович.
- Э-э-э… Крутится на языке… Э-э-э. kynosarqe, kynosarges… Что-то отсюда.  - кусала губы баба Галя.
- Раздел механики. – теребил платье плосколобый Семён.
- Нет, точно не город. – жал взмокший лоб Николай.
- Греция-греция. – исступлённо проговаривал Иван Денисович. – Греция-греция, точно греция…
- Киники-циники-клиники-клинки-киники. – глядел в потолок Петечка.
- Епть!!! – хлопнула себя по колену баба Галя. – Вены мне на лицо – циники! Злобная. Кова-арная девчонка.  – изящно програссировала она. – За тупиц нас держишь?! Это ж последователи философской школы Антисфена. Циники, мать их ёб.
   Вскоре крики стихли.
- Ну что, больше вариантов нет? – Петя осовело обвёл глазами семью.
 - У тебя бретелька отстегнулась. – Семён указал брату на туалет.
- Да школа  это. Век воли не видать! – металась от одного к другому баба Галя. – Школа. Вы тупые овцы, себе не верите, так меня послушайте…
- Спросим тогда у виновницы торжества. – Петечка грубо взял Женю за волосы. – Ну?
 Женя, глотая буквы и давясь кровавыми соплями, отрывисто произнесла:
- Она… п-права.
 - А-хха-а-а-а. – зашипела баба Галя и, упав на пол, извиваясь червём, поползла к девочке, жадно впилась в мешочек трусов и всосала в себя жидкое содержимое. Затем, уже помогая себе руками, доела остальное.
- Эгрл-эгрл. – затряс плечиками, словно птенец Семён.
- Ухрл-ухрл. – также затрясся и стал ходить по кругу в полуприсяди Петечка.
 Баба Галя, запрокинув голову, гордо подошла к внукам. Те ещё пуще затрясли плечами и заходили птенчиками.
- Ходи! Ходи, мать! – задавая такт, бил в ладоши Иван Денисович. – Ходи, ладная.
А она подалась вперёд грудью, словно бы силясь оборонить внуков от града, и стала отрыгивать им из желудка кал.
    Нагулявшись всласть,  они снова, теперь уже силой, накормили Женю.
    Пришла ночь. Тяжёлые ставни закатными тенями легли на окна, отгородив семью от внешнего мира.
- Страшно, несправедливо. – бубнил себе под нос, сидя у кастрюли, Иван Денисович.
 Куранты пробили двенадцать раз. Валя с Николаем быстро потрахались и так же быстро заснули, Иван Денисович перепил и теперь тошнил в кастрюлю с супом, Петя с Семёном в позе 69, ублажали друг друга орально, сильно избитая Женя сидела на цепи, баба Галя в полузабытьи ждала, когда Иван Денисович вернётся, и пыталась вспомнить у кого они в гостях.
    В три пятьдесят семья затихла, а в четыре часа утра Валентина вскочила с кровати и скоро подошла к шкафу.
- Господи христе. – выдохнула она. – Что происходит? Что это? Никола-а- ай… Никола-а-ай. – сама себе едва слышно протянула она.
   Стащив со шкафа чемодан, она стала хаотично запихивать в него костюмы, бельё, сбережения.
  - Костюмы Николая. – шелестела она сухими губами. – Пять костюмов, два платья мои, домашние, пижама Николая, одна, одна моя ночная рубашка, другая на мне. – она сорвала с себя рубаху. – Две мои ночные рубашки, носки Николая…
  Вспыхнул свет. У выключателя стоял заспанный и взлохмаченный Николай. Посмотрев сначала на жену, затем на чемоданы, он, молча, неимоверно грохоча босыми ногами и включая по пути свет, помчался в зал. Там, едва не развернув кровать со стариками, выдернул  из-под их койки чемоданы.
 Иван Денисович сел в кровати.
  - «Переезд». – едва слышно произнёс он и соскочил на пол.
   Николай стал перетаскивать из погреба в зал банки с засоленными частями трупов, подоспевшая Валя расстелила на полу клеёнку и стала топором разделывать лежавшее в зале тело. Все жутко зевали и двигались хоть вяло, но ритмично.
- «Переезд», слышь, «Переезд», кажись… – Семён напряжённо прислушивался к звукам возни, что эхом вылетали из коридора. – «Переезд», кажись. Слышь, «Переезд». – он растолкал спящего у него на плече брата.
  -  А? «Переезд?» - вскочил на подушке Петя.
    Когда все вещи были собраны, а за окнами рассвело, все дружно рассмеялись и не выспавшиеся, но довольные стали собираться по своим делам: Николай и Валентина в автобусный парк, Петечка в школу, Семён в техникум, Иван Денисович с женой в огород.
  - Только Женю не забудьте покормить. – крикнул уже со двора Семён.
   И уже вечером, ровно к ужину Женя, подвязанная за ноги к шведской стенке, висела вниз головой.
Последними с работы вернулись Валя и Николай.
  - Э,э,э-э. Э,э,э-э. – встретил их на пороге Петя. Протёртый, местами подпорченный молью, но всё ещё ярких изумрудных красок костюм попугая крепился к нему, как раковина на улитке. Только на Пете костюм был надет задом наперёд, и он выглядывал в дыру между перьями, где у самок попугая обычно располагается влагалище. – Э,э,э-э, Кхыр-кхыр-кхыр, э,э,э,э. – глупо пятился он от двери, ритмично приседая.
    - Карлуша! Карлушенька. – радушно зарделась Валя, скрестив на груди руки.
   - Карлуша, сынок. – едва не пустил слезу отец. – Осторожно, осторожно, Валя. – он аккуратно ступал по полу, по-кошачьи плавно переваливаясь с пальцев на пятку. – Не наступите на Карлушеньку.
   Петя зажмурился и хаотично, то гудя самолётом, то квохча глухарём, пятился по дому.
- Осторожно-осторожно. – баба Галя вцепилась сыну в плечи. – Карлушеньку раздавишь. Ну что ты ходишь, как слон?
- Осторожно-осторожно…
- Да смотри же , куда идёшь!
- Двери, глядите двери.
- Дед, следи за форточками.
   А Иван Денисович тем временем вернулся из чулана. В руках его женщиной томилась бейсбольная бита.
- Кто Карлушу выпустил?!!! – взревел он так, что на последней букве закашлялся. – Кто!?? – брызнул слюной он.
   Все испуганно затихли, потупились и, стараясь не привлекать к себе внимания, тихонько пятились. Пятился и Карлуша. Его огромная жёлто-зелёная голова с криво приклеенным клювом слегка свисала на бок, на груди зияла пробоина, из правого глаза торчала вата, одной лапы не было, другая, топорщась, цеплялась за ковры и мешала Пете передвигаться.
- Э,э,э-э. Э,э,э,экхэ, кхэ. – скрипел он.
- Кто!? – немо выдохнул Иван Денисович и взмахнул битой.
- Эт-то… Женя, к-кажется. – пролепетал бледный, словно мел Семён.
- Ты пьяный!!!!!! – визгнул свиньёй Николай.
- Сука! С-су-у-ука-а!!!! – Иван Денисович с оттягом ударил Карлушу битой в грудь. Петя повалился на колени и пополз. Но дедушка нагнал его и двумя ударами перевалил Карлушу лапами вверх.
- Карлуша! – Валя вывизгнула это так, будто на её глазах только что сына сбило электричкой, и осознание необратимости горя, как пассатижи клемму сдавило её.
- Двери! Двери! – глубоко прогибаясь вперёд, вопил Семён.
- Не хлопайте же вы окнами. – ходила взад-вперёд Галина Дмитриевна, упершись большими пальцами в надбровные дуги, и причитала. – Как можно птицу выпускать, когда все пьяные? Нет, ну вы объясните мне, как можно? Ведь сто раз говорено…
- Двери!
    Старик бил Карлушу, пока Петя не потерял сознание. В это время висевшая на шведской стенке Женя, устав терпеть, стала испражняться, фекалии поползли у неё по лобку, спине, груди, рукам, запутались в складках привязанного к шее платья.
   Иван Денисович шумно принюхался.
- Поспела груша. – тяжело дыша и стирая град пота с лица, произнёс он и указал битой в сторону гостьи.
- Потекла, сучка.
- Пришла пора она влюбилась.
- Всему своё время.
- Пути господни не исповедимы.
- Было бы счастье, да несчастье помогло. – Иван Денисович локомотивом двинулся к девочке.
- Ту-ду, ту-ду. – подхватили его ход все члены семьи.
- Пышы-ы-ы-ы-ы-ы. – запыхтела Галина Дмитриевна.
- Туду-туду…
- Ту-ду, ту-ду! Ту-ду, ту-ду! Ту-ду, ту-ду! Ту-ду, ту-ду! Ту-ду, ту-ду! Ту-ду, ту-ду! Ту-ду, ту-ду! – орали и грохали ногами младшие Акилины.
- Н-на! Н-на. – Иван Денисович один за другим наносил Жене удары увесистой битой: два по груди – она захрипела, изо рта на лоб брызнула кровь, пять по коленным суставам – она завизжала,
                рот зиял чёрной дырой,
                один в лоб
Лобная кость хрустнула, лоб деформировался, лицо перекосилось. Женя умерла.
 – На! Н-на. Получай. – бил он в исступлении мёртвое тело.
- На куклу похожа. – Петя как-то апатично помял в руке окровавленные Женины волосы.
    Практически в полной тишине и слабоумном спокойствии минули сутки. Ближе к вечеру, когда все стали возвращаться с работы и с учёбы Иван Денисович повесил у входа в кухню табличку «Вход с животными и детьми запрещён», уложил на огромное фарфоровое блюдо труп Жени. Та была запечена полностью и теперь лоснилась коричневой корочкой. Выбритая наголо, с раздробленным черепом, она страшно скалилась своими голубыми, аккуратно посаженными на клей зубками, глаза впали, образовав неестественно глубокие для ребёнка впадины под бровями.
    Вернулись Семён с Петечкой. Завидев табличку, они тут же подползли на коленях ко входу в «Кафе» и стали канючить:
- Хочу марожена.
- Хачу марожена.
Они взывали к воображаемым родителям, дёргали за их несуществующие юбки, рукава, скулили, пускали слёзы.
- Хачу марожена.
- Хачу марожена.
- Хачу марожена.
- Хачу марожена.
Иван Денисович сидел за столом, гладил бритую Женину голову и слушал, слушал так, как слушают музыку настоящие гурманы, как слушают голос, свист газа, скрип суставов, сокращение внутренних органов любимого человека, как...
- Ну мамацка, ну пажалуста-а-а.
- У-у-у…
- Ну, пазалуста-а-а-а.
- Ау-у-у-у.
- Ну, ну, хны, паз, паза-а-а-алуста.
- Ма, ма, ма-а-арозена-а-а-а.
- Хнык, хнык.
- Ма-а-ама, ма-а-ама, марозана-а-а-а.
 - Ну, пазалуста-а-а-а.
- Ау-у-у-у.
- Ну, ну, хны, паз, паза-а-а-алуста.
- Ма, ма, ма-а-арозена-а-а-а.
- Хнык, хнык. - Ну мамацка, ну пажалуста-а-а.
- У-у-у
- Ну, пазалуста-а-а-а.
- Ау-у-у-у.
- Ну, ну, хны, паз, паза-а-а-алуста.
- Ма, ма, ма-а-арозена-а-а-а.
- Хнык.
Через полтора часа пришли Валя с Николаем.
Дети в исступлении поползли к ним. Бледные и зарёванные они стали лобызать им руки, ноги, пол перед ними.
- Ну, пазалуста-а-а-а.
- Ау-у-у-у.
- Ну, ну, хны, паз, паза-а-а-алуста.
- Ма, ма, ма-а-арозена-а-а-а.
- Хнык, хнык.
- Ма-а-ама, ма-а-ама, марозана-а-а-а.
 - Ну, пазалуста-а-а-а.
- Ау-у-у-у.
- Ну, ну, хны, паз, паза-а-а-алуста.
- Ма, ма, ма-а-арозена-а-а-а.
- Хнык, хнык. - Ну мамацка, ну пажалуста-а-а.
- У-у-у!!!
- Ну, пазалуста-а-а-а.
Первым сдался Николай:
- У-уважаемый. – кротко, заикаясь от волнения, обратился он к Ивану Денисовичу. – Что это за порядки такие, почему с собаками нельзя? С жёнами, вот например, можно, а с собаками… – он жестам указал на заплаканные лица братьев. – Н-нельзя.
- Что!!!? – взорвался Иван Денисович, лицо его отвисло и затряслось. – Да как вы смеете!? Да что вы понимаете, скучные вы люди!? Какое право вы имеете желать, чтобы посетители с этой грязью заходили в приличное заведение. Да они же, наверно, там дрочат сейчас под шортами прыщи вот-вот взорвутсябродятвпространствепереполненныеспермойиговном. Ахы-ы-ы. – он глубоко и долго всосал воздух.
    У Семёна с Петей панически забегали глазки. Николай вопросительно посмотрел на них.
   - Мороженого им подавай. – не переставал возмущаться Иван Денисович. – Только и успевают высерать! Только высрал мороженое – на тебе дочушка, пирожное. Только высрала пирожное – на тебе торт, только выс… Лягушачья логика какая-то. Мерзость. Губы липкие, на пальцах ворс, в голове каша, в головках мясо, в мясе кости, и всё это хочет сейчас войти в кафе. Да от вас воняет!!!!! Вон муха сидела – улетела – вас учуяла, грязное мясо!
- Но, уважаемый…
Ахы-ы-ы-ы.
   - Сынок это правда? – аж задохнулся от неожиданности Николай.
- Петя, Семён, отвечайте. – раскраснелась мать.
- Женя… – как-то туманно-грустно произнёс Семён, встал с колен и ушёл к себе.
 


                «роды»


- Здравствуй, милая.
Николай вошёл в спальню, с плеча его свисало влажное полотенце, только что высушенные волосы ершились на голове.
- Привет, котик. – эротично изогнулась на простыне Валентина.
- Ты когда позвонила мне сегодня на работу и сказала, что сегодня самый подходящий день в году, я просто запрыгал от счастья. Ты бы видела лица моих замов и представителя из мэрии. Когда я положил трубку и захлопал в ладо…
- Алёшенька. – нежно выдохнула Валя. – Если родится сын, назовём его Алёша.
- А если дочь – то Варешка.
- Будь по-твоему. Ты больше не пойдёшь в ванну?
- Нет моя сладкая. Сейчас мы уподобимся богам и станем создавать новую жизнь! Ведь сегодня идеальный день для зачатия моего сына.
- И моей дочери.
    Сидевшие у стены Иван Денисович, баба Галя, Петя и Семён, как один зааплодировали.
- Ну иди ко мне, моя собака. – зарычал Николай.
    Валя раскинулась, медленно подтянула розовую ночнушку к бёдрам, обнажила взбухшее влагалище.
  - А представь. – Николай сразу вошёл в её тело и плавно закачался. – Как Алексей пойдёт в детский сад…
- Не пойдёт. – часто задышала Валя. – Её ты повезёшь на санках, зимой на санках, летом ты будешь возить её на коляске, перед работой, а я буду за…
   - А, а потом. – Николай сделал резкое штыковое движение. Валины ноги затряслись, бёдра сократились. – Алексей пойдёт в школу, мы купим е…
  - В первый класс ты сам её будешь водить, Варешка будет ещё слишком мала, в первый класс.
    Николай вытащил из-под подушки отрезанный мизинец, ввёл его во влагалище Вали и членом протолкнул к матке.
   - Мы купим ему два ранца – один нарядный, голубой, другой на каждый день – коричневый. С такими, знаешь, как на сундуках застёжками.
    - И платье. – зашлась в оргазмах Валя и гадко заблеяла. – Коричневое с, с белым воротом и бантом.
    - Ты будешь повязывать ему бант, каждое утро.   
     Николай вытащил из-под подушки пяточную кость с фрагментами плоти, ввёл её во влагалище и членом протолкнул к матке.
    - А потом наступит пятый класс. Ты, как мужчина расскажешь ей о сексе. Тактично, как умеешь только ты.
    - Да, мы будем ходить с ним в баню. Как только я увижу первый волос у него на лобке, я попробую с ним поговорить. Мы будем разговаривать с ним о сексе каждый день.
    - Да, каждый день о сексе. Я уверена, ей это будет нравиться. Как только у неё начнутся месячные я стану говорить с ней о сексе. Ну! Ну! Ну-ну. – Валя вцепилась ему ногтями в бока и закричала, на секунду заслонив звон роящихся вокруг мух.
     Николай вытащил из-под подушки ушную раковину со слуховым аппаратом, ввёл её во влагалище и членом протолкнул к матке.
    - А потом наступит выпускной, и мы с Алексеем станем выпивать. Нужно будет узнать, на кого он хочет учиться дальше. А потом, конечно же, о сексе.
     - Конечно же, о сексе. У Варечки к тому времени уже сменится несколько партнёров.
      - Алексей тоже вспорет пару трупов.
   - Варя будет мне рассказывать о том, как ей удобнее сосать.
   - А Алексею лизать.
   - Варя будет мне рассказывать о том, как ей удобнее лизать.
   - А Алексею сосать.
   - А потом мы все вместе займёмся сексом: я с Алексеем, ты с Варей, Варя с тобой, я с Варей, ты с Алексеем, я с Алексеем, мы с Алексеем…
      Николай вытащил из-под подушки полуразложившуюся ступню, ввёл её во влагалище Вали и членом протолкнул к матке.
   - А-а-а! по-о-о-ото-о-м-м-м! на-а-асту-упии-и-и-итт-т-т-т-т! см-е-е-ер-р-р-т-ть! –  Николай страшно изогнулся и кончил в Валентину.
   - Ыхры-ыхры. – чудовищно хрипела она, не в силах отдышаться. Липкий пот покрывал их раскрасневшиеся покрытые полчищами мух тела.
    Семья зааплодировала.
     Тогда Николай вышел из Вали и, пошатываясь, едва переставляя ноги, подошёл к ним.
    - С зарождением новой жизни. – устало произнёс он и поднёс иссиня красный, всё ещё максимально заполненный кровью член к губам Семёна.
    Тот слизал кончиком языка свисавшую с головки каплю семени.
   - С зарождением новой жизни.
     Баба Галя обсосала измазанную в смазке и семени головку сына.
   - С зарождением новой жизни.
    Иван Денисович с почтением облизал горячую головку.
 - С зарождением…
   Петя сосал член отца до тех пор, пока тот ещё раз ни кончил. Затем стал давиться.
  - Петя, Петечка. – с тревогой подсела к нему баба Галя.
   - Петенька. Соберись.
  - Давай, я тебе помогу. – она с силой отняла руки внука от лица. – Давай милый. Только пальцы мне не пооткуси. – Она засунула кисть руки ему в глотку. Петя отхаркнул, стал давится, оттолкнул руку  бабушки и отрыгнул себе на грудь ещё живого слепого котёнка. Тот дышал отрывисто, через раз, кожа в просветах между коротенькой шёрсткой была синей и в венозной сети.
    - Алёша! – только и выдохнул Николай.
   - Варя!!! – закричала, словно новорожденный Валентина.
   Котёнок перестал дышать.
   Николай бережно взял мёртвого котёнка в ладоши, подошёл к кровати с Валентиной и стал заталкивать его ей в переполненное влагалище. Валя кричала, семья удерживала её за руки и за ноги. Из влагалища текла кровь. Когда от котёнка остался торчать лишь коротенький хвостик, будущую мать оставили отдыхать, а сами отправились на кухню праздновать.
     Наутро в комнату к беременной вошёл Петечка, на груди его красовалась затасканная табличка «1 месяц». Петя принёс с собой два ведра воды и мочегонное. Вставил шланг маме в глотку и стал вливать.
  - Вода это жизнь. – еле слышно бубнил он. – Без воды, мама, будет смерть, а без смерти  - жизнь. Пей, пей, мой воробей. Вод…
   - Эв-ве-е, бр-р-р. – Валентина стала давиться и отрыгивать трубку.


   - Кушай. Кушай, дочка. Ты теперь не одна. – спустя час на кровати будущей матери сидела баба Галя, с такой же табличкой на груди, как и у Пети и кормила Валю мясом.
   - Ну, мама, я  ж в торбу превращусь. – капризничала та.
- Тебе сейчас не о фигуре нужно думать, а о твоём будущем ребёнке. Ешь.
 - Но я больше не могу. Уже не лезет.
- Ты не для себя ешь – для него. – она ласково погладила Валю по животу.


- Пей, пей, тебе говорят.
- Не лезет, мама. – едва передвигала нижнюю челюсть в отёкшем с печёночными синяками лице Валентина. – Мама.
 - Не верю. Ни единому твоему слову не верю. – баба Галя так же сидела на кровати у дочери, только теперь на груди её красовалась табличка с надписью «6 месяцев».
- От неё воняет. – брезгливо поморщился стоявший в дверях Петя.
- Пей.
 Валя вся в слезах, сильно подурневшая, расползшаяся отворачивалась от шланга, словно крепко пьяная выпускница от члена.
- Бери в рот, я сказала. – упиралась шлангом ей в губы мать. – Ребёнок это тебе не шутки. А это всего лишь марганцовка. Давай. Открывай рот. Открыва-а-ай, моя милая. – и она нежно погладила торчавший под ночной рубашкой живот.


- Эва тебя разнесло! – ухарски гримасничал Иван Денисович, сидя у дочери на кровати.
Он нервно постукивал костяшками пальцев по ремню и, то и дело, отмахивался от громадных навозных мух, круживших над кроватью роженицы. На груди его красовалась табличка с надписью «9 месяцев».
    Валентина, помятая, без меры растрёпанная, безобразно расплылась на жёлтой от мочи постели, глаза превратившиеся от слёз в взбухшие щели глядели мёртвой рыбой в одну точку, рядом, на полу стоял тазик с блевотиной и тряпками.
- Мать сказала, ты совсем расклеилась.
Валя хотела заплакать, но сдержалась и жалостливо выдавила.
- Николай не любит меня. Он ждёт, когда я рожу. Только для того чтобы бросить меня.
- Да что ты выдумываешь, Валенька? Николай любит тебя.
- Да!? Любит!? – отвернула лицо к стене Валя. – Такую жабу. Ты посмотри на меня. Я стра-а-ашная. А что будет после родов. Я вообще стану жирная. А если ребёнок родится уродом. Николай возненавидит меня.
- Он всех ненавидит, даже тех, кого любит. Его ненависти нет дела до твоей жабы…
- Ой, ой. – перебила его Валентина. –  Кажется, началось. Зови Николая!
- Что… Что?
 - Схватки… – удивлённо проскулила она.
- Потерпи внучёк. – Иван Денисович достал из-под кровати банку с водой, вылил дочери между ног, погладил живот и вышел.
  - Слышь, мать, готовь процедуры, у Вали воды отошли.
  Галина Дмитриевна выронила из рук ножи.
- Нужно Николаю звонить. – испуганно прожевала она.
- Он на маршруте.
     Через четверть часа операционная была готова: ржавая, почти раритетная больничная кушетка, мятые простыни, одно выцветшее бывшее когда-то голубым махровое полотенце, набор инструментов для проведения аутопсии, бочка с ветошью, бутылка из-под джин-тоника наполненная формалином, туалетная бумага. Иван Денисович с Николаем в новеньких хирургических рубашках, горчичного отлива перчатках и бахилах на ногах под руки ввели Валентину в операционную. Баба Галя несла тазик с тёплой водой. Петечка готовил раствор марганцовки.
   - Давай, дочка. – помог Вале закинуть ногу на кушетку Иван Денисович.
   - О-ой. – простонала она, придерживая рукой накладной живот. – Скорее б уже скинуть  это бремя.
- Потерпи, Любимая. Ради Алёшеньки, потерпи.
- Давай, родная. – баба Галя  задрала дочери пропитавшуюся потом ночную рубаху на живот и помогла развести ноги. Из взбухшего влагалища торчал кошачий хвост.
 - Мама… больно. – еле слышно прошептала Валентина.
 – Ой-ёй-ёй. - запричитала баба Галя. – Моя ты страдалица…
   - Всё готово. – в комнату вошёл Семён.
В медицинском халате, переднике, бахилах, нарукавниках, шапочке  и перчатках он был похож на космонавта.  На огромном подносе с массивными ручками, который он торжественно нёс перед собой, утопали в пару вилки, пинцеты, ножи, кишечные ножницы, рядом сияли холодом в горочку собранные тарелки. – Можете располагаться. – деловито, словно конферансье сказал он присутствующим.
   Иван Денисович, Петечка, баба Галя и Николай обступили роженицу.
- Не-е-ет. Нет. Не-е-е-е-ет!!!!!!! – сначала сбивчиво забурчала, а затем и заорала та.
   Семён, вышагивая словно цапля, прошёлся по кругу. Каждый взял себе по ножу с вилкой.
   - Ему тесно. Мамочка, ему тесно. – жалостливо протянул он, одновременно целуя мать в лоб и нащупывая за спиной скользкое тело клистира. – Мы же не хотим, чтоб твой таз раздавил ему голову. Мамочка, мы же не хотим.
  - Дурак. – возбуждённо потирал ладони Петя. – У младенца гибкий череп. На выходе его голова просто станет как огурец, вытянутой.
- Или как какашка. – сухо констатировал Иван Денисович.
- Или как какашка. – весело вторил ему Петя.
- Или как баклажан. – пожал плечами Николай. – У меня ещё не было сына с головой, как баклажан.
- Если она сейчас не просрётся, то будет. – Семён тщетно пытался пристроить роженице к анусу шланг клизмы. – Мама, ты же не хочешь, чтобы у Алёши была голова как баклажан?
- Или как какашка.
- А знаете, мне на мгновение вдруг показалось, что младенец это какашка и мертвец – он сидит сейчас там, в заточении ритмично поджимаемый со всех сторон и видит свет в конце тоннеля, вот свет приближается и он выпадет… в траву, в песок, на асфальт, в чашечку унитаза…
- Что ты несёшь, Петечка, младенца с какашкой сравнил, это же аморально. – всплеснула ладошами баба Галя. – Лучше б мамке помог.
- Да, на живот ей надави. А лучше я сам, отец всё-таки.– раздражённо заметил Николай и телом навалился Валентине на живот. –  На простынь полились давно томившиеся испражнения. От напряжения вышла половина кота, мочевой канал открылся, и Семёну в лицо ударила струя мочи.
   Валентина сладостно застонала  и тут же взвыла от боли – баба Галя и Петечка стали колоть её ножами и вилками.
- Ж-жж. Выходи! Ж-ж-жжжж.
- Ж-ж. Выходи. Ж-ж.
 Словно заклинание жужжали они, орудуя столовыми приборами.
- Ж-ж-жжжж. Покажи своё рыло, Варечка!
- Выходи. Ж-ж-ж-ж-жжж.
- Выходи!
- Ж-жжж. Выходи. Ж-жж.
- Высовывай ж-ж-жало Алексей. Ж-ж-жжжжжжжжжжжж.
- Ж-ж. Выходи, не*****!
- Выползай. Потаскуха! Ж-ж-жжжжж.
- Ж-ж-ж-жжжжжжжжжжж. Выходи!
- Выходи. Ж-жжж.
- Ж-ж-ж-животное. Ж-ж.
Николай с оттягом ударил Валю в бок – накладной живот соскользнул на пол. Он ногой ударил в живот сверху, но пошатнулся и ухватил Петю за плечо, чтобы не упасть.
- Вылазь сука!!! Ж-ж-жжжжжжжжжжжжжжж!! – ревел он.
- Ж-ж. Выходи!
- Ж. Выходи. Ж-ж-жжжж.
- Первый пошёл. – сухо констатировал Семён, насадил вилкой практически выпавшего из влагалища котёнка. Тот сильно испортился, и сладковатая трупная вонь быстро наполнила «операционную».
- Ум-м-м-м. – втянула носом баба Галя. – Никак, гений родился.
- Новой жизнью пахнет.
- Господь подарил нам внука, радуйся дед.
- Почему он не кричит? – сам себе тихо задал вопрос Петя.
- Вот и получай внука. – Семён положил котёнка на тарелку и протянул бабушке.
- Ум-м-м. – облизалась та и воровато отошла с блюдом в угол. – Гений, не иначе – творец.
- Среди говна мы все поэты, среди поэтов мы говно! – картаво продекламировал Николай.
- Та-а-к. – Семён положил на тарелку раздутую практически чёрную ступню. – Держи, отец, сына.
- А мне, а мне! – забегал с пустой тарелкой Петя.
- Всем хватит. – Семён засунул вилку маме во влагалище.
- Алёша. – выдохнул Николай, рассматривая содержимое тарелки, и в волнении выронил столовые приборы из рук.
- Варя. – Семён протянул блюдо с ухом Петечке.
Петя ревниво покрутил тарелку в руках и вышел из комнаты.
- Ну а ты, поскрёбыш, мне-е-е! – с криком впился Семён матери в кровоточащее влагалище и высосал палец. Высосав, положил палец на грудь измотанной в конец «молодой матери».
   Слёзы счастья навернулись у неё на глазах.
  - Варечка. – прошептала она и прижала окровавленный палец к щеке. - Варенничек, мой, дочка…
    Уже много позже, когда первая волна восторгов спала, было кормление грудью, пеленание, подгузники, снова слёзы счастья, улюлюканье, разговоры о том на кого Алексей больше похож – на Валю или на Николая – решили, что в деда пошла. И уже ближе к вечеру  уставшие, но счастливые  баба Галя, Иван Денисович, Семён, Петечка и Николай уложили новорожденную в колыбельку, дождались, пока тот уснёт и на цыпочках, коротко перешёптываясь, разошлись по своим спальням. А Валентина осталась с младенцем охранять его сон.

                «перчатка смерти»


- А куда это отец запропастился? – Валентина намазывала на булку с маслом варенье и блуждающе глядела на двор.
- А по грибы отправился. – зевнув, ответила Галина Дмитриевна. – И трёх часов не было, как отправился. А тебе то что не спится в отпуску?
- А что й т не спиться – привычка. Как рассветёт, так как по часам поднимаюсь.
- Так ставни-то. Какой рассвет?
- Так чувствую, внутри.
- А-а…
- Батя. – посветлела в лице Валентина, увидев Ивана Денисовича, отворившего калитку. – И не один. – приподнялась она на стуле.
- Не один. – прищурилась Галина Дмитриевна.
    Иван Денисович отворил калику и пропустил вперёд моложавого несколько суетливого мужчину с большим лбом, тот  вёл за руку мальчика лет десяти с окровавленным носком на левой руке. Следом вошла женщина с двумя полупустыми лукошками и пластмассовым ведёрком литров на пять.
   - Никак, семейные.
  - Да семья, не видишь что ль? – напряжённо всматривалась в гостей Валя.
  - Я и говорю – семья.
   Дверь распахнулась, в прихожую вошёл Иван Денисович со своими спутниками.
- Вот. Грибники. – сиял и говорил он. – Не зря я сегодня в грибы пошёл. А ты Галечка бурчала. Грибов не нашёл, зато добрым людям помог. Сейчас помогу. Ванечка ладошку подрезал, нужно бы продезить. Валентина, дочь моя – по второму образованию врач. Иди, Ванечка, с ней. Она поможет.
- Я гриб трухлявый нашёл. – стал оживлённо непосредственно рассказывать Валентине Иван. – Хотел посмотреть, есть ли внутри червяк. В трухлявых грибах  много червей обычно. А я на биолога хочу учиться.
    - А ты, я посмотрю, любишь грибы собирать. – нагнулась ему к самому лицу Валентина. – А ты знаешь, что Ленин был грибом?
   - Не-е-ет.
   - А я тебе сейчас про это и расскажу. А заодно и ручку твою посмотрим.
 - Ой, я помогу. – поспешила к ним женщина. – Неудобно, как-то, я помогу.
- Жанна. – изобразил укоризну Иван Денисович. – Лучшая помощь – это не мешать специалисту. Проходите лучше к столу – я вас пирожками угощать буду. Э-э-э… знакомьтесь. Галина – жена моя. Жанна и Игорь – грибники.
   Все дружно рассмеялись.
- В общем, слушай Иван. – с придыханием рассказывала Валентина мальчику. – Жил когда-то на земле музыкант один и звали его Сергей Курёхин, и подумал он однажды о Владимире Ильиче Ленине. А ты знаешь, кто такой Владимир Ильич Ленин?
  - Нет.
  - Тогда я тебе расскажу. Владимир Ульянов-Ленин  видный был деятель, за русский народ радел, много лишений за него знал, а особенно яростно любил он рабочих. А кем твой папа работает, Ваня?
- Он учитель, биологию преподаёт, а в другом классе химию.
- А твой папа любит рабочих?
Ваня задумался:
-Это которые плитку кладут?
- И эти тоже.
- Он говорит, что они быдло, хамы и неучи. А ещё говорил, что у них речь животных.
- Ой какой твой папа фантазёр. А почему ты спросил именно про плиточников?
- Они как-то у него деньги забрали и синяк поставили.
- Целый синяк? Ая-я-й. А вот Владимир Ильич, полуеврей, жидокалмык и коммунист их любил. 
- Странно…
- Странно, да не так странно, когда ты узнаешь его биографию. Мать Ленина Мария Израилевна Бланк была  еврейка, отец Илья Николаевич Ульянов – калмык. Мать еврейка. Деда Ленина по материнской линии звали Израиль, или нежно Сруль Мойшевич Бланк, а прадеда — Мойша Ицкович Бланк. Мойша был богатым жидом. Торговал спиртными напитками, занимался торговым мошенничеством, шантажом и вымогательством, за что против него было возбуждено уголовное дело. Мойша имел скандальный, грубый и мстительный характер. Конфликтовал против всех и вся: и против обоих своих сыновей Абеля и Сруля, и против своих соплеменников. 29 сентября 1808 года он был уличен в поджоге 23 домов своих же евреев в Староконстантинове.  Оба сына Мойши Бланка – Абель и Сруль из прагматических соображений решили принять православие, что и произошло 10 июля 1820 года в Петербурге. Оба брата отца ненавидели и еще до принятия православия отказались от своего отчества и взяли отчество Дмитриевичей по имени восприемника Абеля статского советника Дмитрия Осипова-Баранова. После крещения Израиль, Сруль, выбрал себе имя Александр и стал Александр Дмитриевичем вместо Сруля Мойшевича. А в своё время отец Ильи Николаевича – Николай Васильевич Ульянов, дед Ленина по отцовской линии, женился на собственной дочери Александре Ульяновой, которая была младше его на 25 лет, и прижил от нее четырех детей, причем последнего, Илью Николаевича, в возрасте 67 лет. Что же касается непосредственно Владимира Ильича, то о нём, как биологической машине историки могут сказать лишь то, что лысеть он стал рано, в двадцать три года, периодически страдал приступами нервно-мозговой болезни,  был патологически агрессивен, уличался в педерастии. Ты же ведь не любишь педерастов?
  Ваня отрицательно помотал головой.
- Правильно, хороший мальчик. Тебе ведь не придёт в голову трогать своего друга за член, сосать его половую головку, глотать сперму, облизывать яички, засунуть палец ему туда, откуда он какает, поцеловать его с языком…
   Ваня удивлённо хлопал глазами.
  - А вот Ленину это приходило в голову. Но ты ведь не пидорас. Вот смотри, ты ещё маленький, у тебя ещё всё впереди, а вот папа у тебя взрослый. И представь, он смотрит на твою маму, ну, может не сейчас, сейчас она ему до рези в ушах известна и даже почти не  интересна. А ты представь их лет пятнадцать назад. Он видит твою маму, она голая жарит ему яичницу, игриво расставляет ноги и животно повиливает бёдрами, зная, что твой отец за ней наблюдает. Его член медленно наливается кровью, даже невзирая на то, что у них десять минут назад был секс. И вот он думает, как хорошо, что я тогда переборол себя и позвонил, навязался, напрягся, - теперь я могу касаться её половых губ, трогать её за клитор, сосать его головку, глотать её слюну, облизывать ягодицы, засунуть палец ей туда, откуда она какает, поцеловать её с языком… Чувствуешь разницу?
   Ваня смотрел на неё не моргая.
- А разницы нет: какают и он и она, а кто кому засовывает – это личное дело каждого человека. И именно так думал Владимир Ильич. Не поленись, почитай его сочинения. И вообще, Ваня, не ленись. Просят тебя выучить стихотворение – прочти его, прочти биографию автора и самое главное, постарайся понять, с какой целью тебя просят выучить этот стих, и только тогда учи, только тогда; просят тебя перекреститься или или сесть в позу лотоса – не поленись, потрать семь-десять лет, глянь в корень и только тогда крестись, садись, погружайся… А Ленин всё это знал, потому  и не боялся. Сколько было принятых человечеством педерастов? Гораздо больше, чем отвергнутых. Чего стоит только один Христос. Ленин – глыба, Ленин – гриб. Ты не поверишь, недавно в «Русском взгляде»,  четвёртом выпуске,  от девяносто шестого года прочитала личные письма Зиновьева и Ленина. Ваня, рекомендую, спроси у вас в библиотеке. Так вот выяснилось, что Ленин сожительствовал с Зиновьевым и Троцким. А Курёхин, кстати, выдающийся пиан…
    Они скрылись в комнате.
- Проходите, проходите, пожалуйста – мы очень рады гостям. - расшаркивалась Галина Дмитриевна. – Мы всегда очень рады гостям. Пирожки с брюквой – вам понравятся. «Перчатка смерти». Проходите, вам очень понравится.
- Простите. Что вы сказали? – сморщил непомерно большой лоб Игорь.
- Я? – засуетилась она. – Пирожки с брюквой, говорю. Вкусные очень.
 - Нет, вы что-то… перчатка какая-то.
- Перчатка? – Галина Дмитриевна пожала плечами. – Послышалось, может…      
   Сходи Ванечка, музыку что ли включи. – обратилась она к замершему у зеркала мужу. – Да дверь к Вале прикрой – мы ей мешаем. Вы какой чай больше любите, Жанна, зелёный или чёрный, может с корицей?
  - Мы с мужем только чёрный пьём и желательно без сахара.
- Конечно без сахара. – Галина Дмитриевна склонилась над заварником. – Пирожки ж сладкие.
  - И сахар вреден. – обрадовавшись хоть какой-нибудь общей теме, излишне щепетильная Жанна сделала тревожное выражение лица. – Я и Игорьку с Ванечкой постоянно говорю: сахар вредный.
- Сахар – смерть. – так ледяно произнесла Галина Дмитриевна, что сама себя испугалась.
- Белая смерть. – всё поддерживала разговор Жанна. – Я так и говорю: Игорь, сахар это белая смерь, а ты себе по пять ложек на кружку сыплешь. Скоро прятать буду и выдавать по ложке в день.
- Да-да. – в некотором оцепенении сама себе кивнула Галина Дмитриевна.
- И соль. Соль сыплет, как сахар. Я говорю: ты хоть Ванечку пожалей – не сыпли ему столько.
 - Соль тоже смерть. – Иван Денисович наконец оторвался от зеркала и вышел из комнаты. Проходя мимо спальной, он мельком туда заглянул –Валя с Иваном сидели на кушетке, она обрабатывала рану йодом и что-то увлечённо ему рассказывала. Ваня слушал. Иван Денисович неслышно прикрыл им дверь, вернулся обратно в зал, включил магнитофон – «Виртуозный аккордеон» и повернул ручку до плешки.
- Вот и хорошо!!! – крикнула ему в лицо Галина Дмитриевна. – Обожаю эту пластинку!!!
- Угу!!! – закивал тот.
Гости переглянулись.
- А, а у вас хороши-ий магнитофон! – стараясь перекричать музыку, напрягался Игорь. – Громкий!
- Ага, поскотина. – улыбаясь, говорил Иван Денисович. – Сейчас, нахуй, порву тебе пищевод вот этими руками. Мать!!! Скоро чай!!!? В горле пересохло.
- Угу. – закивала болванчиком та. – Скоро поспеет «Перчатка смерти». – не снимая улыбки, говорила она Жанне. – Моя семья приготовит из вашей семьи килограмм сорок котлет. Сейчас, ваш Ванечка вернётся! Как раз чай заварится! Мой милый вовремя «аккордеон» включил, а то ты, сраная имбицылка чего прочего ещё скажешь, что кокаин – это смерть, героин – это смерть, метадон – это смерть, ЛСД – это смерть. А я, если сразу ни съем твою голову, отвечу, что смерть – это вермишель и какао с бутербродом, портфель сына и его свежие носки, муж-инженер, кредит на стиральную машину, макраме от свекрови и домашний питомец. Только беда в том, что ты своими правоверными мозгами никогда этого не поймёшь.
     Жанна, морщась от писка аккордеона и силясь расслышать, что ей говорят, кивала в ответ и натужно улыбалась.
- Сорок килограмм котлет, сорок килограмм говна – магия чисел. Ты понимаешь? – продолжала она разговаривать с гостьей. – Это ж целое богатство. А из костей ваших я грабли и тяпки сделаю. Буду тяпать и смеяться. Тяпать и смеяться. Вам кружки побольше или поменьше!?
- Что, простите!?
- Кружки!!! Кружки вам побольше или поменьше!!? – Галина Дмитриевна жестами изобразила кружки.
- Как и вам. – снова закивала Жанна.
- А вам, Игорь!?
- Да-да. – зачем-то произнёс Игорь и проводил взглядом спустившегося в подпол Ивана Денисовича.
   Тут дверь спальной распахнулась, и вошли Валентина с Иваном. Валя шла медленно, переставляя ноги, словно бетонные столбы по болотной жиже. Кожа Ивана покрывала её обнажённое тело, как карнавальная маска лицо: лицевая часть была надета ей на лоб и затылок, кожа рук свисала по плечам, кожа спины покрывала грудь – ног висела на бёдрах. Труп Вани Валентина волочила за собой за ногу.
- «Перчатка смерти»!!! – забила в ладоши Галина Дмитриевна. – «Перчатка Вани», «Перчатка Вали». «Перч…»
- Отойди, мать. – сурово произнёс выползший из погреба с «волыной» Иван Денисович.
   Он передёрнул затвор и с одной руки выстрелил в Игоря.
  Голова Игоря взорвалась, как переспелый арбуз, комната стала наполняться едким дымом. Жанна закричала. Подойдя к дочери, Иван Денисович потрогал член Вани, тот  едва видный в складках кожи морщился фимозом.
  - Мальчик мой. – его рука скользнула вниз по яичкам, ниже дочери по животу, по лобку, палец вполз во влагалище. – Ванька. – слеза выступила у него на мясце. – Вх… Вханька. – он снова потрогал мальчика за яички, потрепал по полой голове, что как напальчник на пальце держалась на голове Вали, затем бухнулся на колени, всунул свой большой палец в член мальчика с обратной стороны и стал сосать, силясь понять, что он сосёт, свой ли палец, Ванин ли член, кожу облегающую палец, палец покрытый членом, дочь, мать, Ленина…
- Кожа такая белая. – не сводила восхищённых глаз с Вани Галина Дмитриевна. – У вашего сына потрясающая кожа! Просто восхитительная. Чем вы его кормили?
    Жанна уже перестала кричать, она застыла и крупно, порциями дрожала.
- Давай, Ванька, поворачивайся попкой. Ну, не лягайся.
 Иван Денисович перекинул Ванину кожу дочери на спину, развернул дочь к себе задом, связал кожу рук мальчика в узел так, чтоб та не соскользнула, наклонил. Валя грубо наклонившись, выгнула спину дугой.
  - Ну!? – Иван Денисович надавил дулом «волыны» ей на хребет.
  Валентина оттопырила зад.
- Вот так ничего. – он приспустил штаны, натянул кожу ягодиц Вани на ягодицы дочери, растянул пальцами дырочку ануса, поравнял его с анусом Вали, плавно ввёл член.
   Тут в комнату вошёл «Карлуша».
- Карлушенька прилетел!!!! – счастливо и одновременно испуганно пыталась перекричать «аккордеон» Галина Дмитриевна.
- Экхр. Эхр. – заскрежетал зубами Петечка и стал пятиться «Карлушей» по кухне.
   Жанна снова стала кричать. Она делала это с пугающей ритмичностью, словно заевший механизм. Глаза её перестали моргать.
- Кто выпустил Карлушу!!!? – взревел совокуплявшийся Иван Денисович. – Кто-о-о-о!???
- Н-н, н-не знаю. – испуганно лепетала и показывала жестами что-то невразумительное Галина Дмитриевна.
- Карлуша кыш! Карлуша!!!! Брысь от карниза. Галя! Прогони его!! Он карниз грызёт. Сажайте его в клетку!!!
- Карлуша кыш! Кыш. – замахала на него руками Галина Дмитриевна.
- Кто выпустил Карлушу!!??? – с новой силой взревел Иван Денисович и сделал серию штыковых движений торсом.
   Валентина протяжно завыла.
- Нужно загнать Карлушу в клетку! – Галина Дмитриевна вцепилась практически теряющей сознание Жанне в плечи и стала трясти. – Карлушу в клетку нужно загнать!!!  Карлуша кыш!!! Карлуша кыш!!! Кричи: Карлуша кыш!! Кричи!!! Кричи!!
- Карлуша, кыш!!! – немо выкрикнула Жанна.
- Карлуша, пошёл в клетку!
- Он карниз жрёт!!!
- Карлуша, в клетку!!!
- Карлуша, кыш!!! – машинально повторила Жанна.
- Кричи!! Кричи!
- Карлуша, кыш!
- Кто выпустил Кешу!!!?
- Ка, Ка. – затряслась всем телом Галина Дмитриевна. – Она. Это она. С-сука!!! Приютили!!! Обогрели!! Сы-ына вылечили!!! А, а она!!! Дрянь неблагодарная. Это она Карлушу вы…
    Выстрел оборвал Галину скороговорку. Жанна  с пробитой грудью отлетела под стол. Петя с «Карлушей » на спине пополз к ней и зубами стал рвать свежую рану…
  - Ве-е-чером дра-а-аники с мя-я-сом есть бу-удем!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! – прокричала севшим голосом в потолок Галина Дмитриевна.
   - Ыгры-ы-ы. – взвыл Иван Денисович, кончил Ване в анальное отверстие и, не застегнув штаны, выбежал из дома.
   Петя заснул, засунув голову в рану.

      Когда на следующий день Семён вернулся из техникума, то прямо в калитке натолкнулся на дедушку. Тот стоял впряжённый в телегу и вяло отмахивался от мух ногами. 
- Мухортый, ты наверно кушать хочешь, мальчик? – трепетно погладил Ивана Денисовича по лицу он.
     Иван Денисович, словно копытом топнул ногой и заржал.
- Сейчас маленький, я тебе хлеба принесу.
 Зайдя в дом, Семён достал из хлебницы краюху и уже было направился к выходу, как его остановила мать:
- Ты куда это хлеб потащил?
    Валентина стояла в позе «огородника» и тесаком рубила на огромной дубовой доске тела Жанны и Игоря. Ваня, без кожи, с отрубленными ступнями и кистями лежал на клеёнке в углу кухни, его было решено сварить целиком, а получившийся бульон разлить  по банкам на зиму.
- Мухортого покормить. – не понимая, уставился Семён на мать.
- Мухо-о-ортый. – растянулась в улыбке Валентина. – Так я ж тебе помогу. – она двумя точными ударами вырубила лопатку Жанны, воткнула тесак ей между рёбер и с сыном вышла во двор.
    Через четверть часа уже вся семья стояла во дворе и из рук кормила «Мухортого». Тот далеко оттягивал губы, причмокивал, показывал зубы, обслюнявленные хлебные крошки сыпались в траву.
- Ой. – испуганно смеялась Валентина. – Он коснулся меня губой. А он не укусит?
- Да ты что?! – возбуждённо, по-деревенски голосила Галина Дмитриевна. – Он только губами берёт!
- А он блины ест? – не сводил зачарованных глаз с «коня» Петечка.
- Он всё ест: бураки, капусту, батон – всё что хочешь.
- Хороший Мухортый, х-о-ороший. – гладила его по лицу Валентина.
- Да-а, старый уже конь. – несколько отстранённо произнёс Николай и взгромоздил на воз ржавую бочку для воды. – Рассаживайтесь. Уж стемнеет скоре. У колонки ещё очередь может быть. – он по хозяйски застелил покрывалом телегу со спущенным одним бортом, дождался, когда все рассядутся, сам сел на передок. – Н-но. – протяжно глухо крикнул он и стеганул «Мухортого» по бокам.
   Солнечный луч упал Галине Дмитриевне на лицо, и кровь заиграла всеми цветами радуги.
   Иван Денисович напрягся, было видно как на его нагом, дряхлом, но мускулистом теле проступили нити жил. Колёса скрипнули, и воз сдвинулся с места.
- Н-но! – повторил команду Николай.
   Тут Иван Денисович на ходу выпустил протяжную струю газа, все, кроме Николая весело рассмеялись.
- Вы бы столько бурака сожрали – я бы посмотрел. – снисходительно  одним уголком рта улыбнулся он.
       Иван Денисович упирался изо всех сил, пот струился по плечам, шее, спине. Он снова выпустил газ, мелкие брызги фекалий полетели Николаю в лицо и на телогрейку. Николай лениво отёрся.
  - Бураки, всё бураки…
   «Мухортый» стал на ходу вываливать из себя фекалии.
   – Вот засранец. – бурчал Николай. – Прямо под нос  мне и сре и перде.
Все снова рассмеялись, стараясь не смотреть, как «навоз» валится под телегу.
   Вдруг, когда телега минула скотный двор все разом стихли и как бы нехотя, но неизбежно поглядели на небольшой холмик присыпанный щебёнкой; пугающая и мрачная над ним возвышалась сваренная из рельс свастика. На свастике виднелась покрытая ржой табличка: «Кобыла Машка», внизу годы жизни и подпись: «Вечная память от родных и близких».
   - Машка, во, лежит. – поморщившись, обратился к сникшим вдруг попутчикам Николай. – Строптивая была, нечо сказать.
- Это, что тебя, Николаша, через себя перебросила?
- Она самая. – потрогал себя в грудях Николай. – Два ребра через её потерял. Отдал я её тогда в колхоз. – неспешно вещал он под мерный сап «Мухортого» и скрип телеги. – Думал, там поодумается. Ан нет, и там норов свой демонстрировать начала. Как-то перегрузили её мужики, да воз в выбоине колёсами и стал. Почали они её хлестать. Хлестали-хлестали, а она стоит. Тогда взяли коромысла, да стали по спине бить. И били, пока позвоночник-то и ни перебили. Полежала с два денёчка Машка в поле, да и отвезли её полуживую собакам к частнику. Такая вот история.
- Мда-а. Вечная память тебе, тётя Маша. – прошептала Галина Дмитриевна.
    Воз свернул к колонке. Они набрали воды в бочку. Привезли на двор. Постояли у бочки в некоторой недосказанности и грустно разбрелись по своим комнатам.

                «больной мальчик»


- Петечка, вставай! – крикнула из кухни Валентина. – Уже в школу пора. Ты один ещё не встал.
- У-м-м. – простонал себе под нос Петя и накрылся с головой одеялом.
- Как!? Ты ещё спишь? – пришедшая через десять минут мама сорвала с него одеяло. Петя поджал коленки под грудь и тяжело дышал.
 - Я, кажется, заболел. – сипло произнёс он. – Зн-н-обит.
- Дай-ка. – она ввела мизинец ему в анус, подержала. – У тебя температура. Сегодня в школу не идёшь. Где только умудрился?
- Купались вчера. Может, там.
- Может. Хорошо, что я в отпуске – буду тебя лечить.
  Весь день они с бабушкой выхаживали Петю, но тот всё разбаливался.
- А вдруг у него воспаление лёгких? – с тревогой перешёптывались они с Галиной Дмитриевной.
- Вряд ли. – пожимала плечами та.
- А вдруг это пищевое?
- Или гниёт что внутри. От этого тоже температура может быть.
- Мама! – Петин слабый крик оборвал «ликбез».
- Петечка зовёт. – сорвалась с места Галина Дмитриевна.
- М-нне пл-лохо. Очень п-плохо. – едва шевелил он синюшными губами. – Звони в школу, классной. Скажи, что б класс пришёл н-навестить. Мне нужна их энергия.
- Весь класс!? – оживилась Галина Дмитриевна.
- Кла-а-ассная. – прожевал притаившийся в пыльном углу Иван Денисович.
   Уже следующим вечером семь одноклассников, девять одноклассниц Пети и его классный руководитель теснились в тесной прихожей. Робкие жались к стенам, те что пошустрее заглядывали в приоткрытую щель.
- Петечке нельзя резких звуков, поэтому пока сдайте мне свои мобильные телефоны. - Галина Дмитриевна с бордовыми от слёз глазами встала в дверях. – Мы рады вас видеть. – железно произнесла она, словно бы в рупор. – Но у меня в доме я попрошу соблюдать порядок. По одному прошу. Сначала классный руководитель. И не шумите, Петечке очень плохо. – она чуть было не сорвалась на плачь, но сдержалась.
     Дети заметили это и сконфужено потупились.
   - Здравствуйте, э-э-э, Галина…
  - Дмитриевна.
  - Здравствуйте Галина Дмитриевна. – классная переступила порог.
  - Мобильный. Проходите в зал. Там кресло.
    Потянулись дети, Галина Дмитриевна терпеливо складывала телефоны каждого в лукошко.
     Спустя полчаса все уже сидели у Петиной постели.
  - Петенька, ты обязательно поправишься. – колокольным голоском говорила Евгения Викторовна, классный руководитель. – Я вчера, когда перед сном молилась – просила боженьку нашего Иисуса Христа за твоё здоровье.
- Вы так добры к нам, Евгения Викторовна. – застенчиво мял носовой платок в руках Иван Денисович.
- Бог гомосексуалист? – сама себе сказала Галина Дмитриевна и криво улыбнулась. - Мужественный выбор.
- Ну что вы, я же классный руководитель. – пылала огнём двадцатилетнего идейного педагога Евгения Викторовна. –  Я люблю и очень беспокоюсь за вверенные мне души.
  - Петька, держись, мы с тобой. В воскресение служба, мы всем классом с Евгенией Викторовной идём, и мы попросим у боженьки для тебя исцеления. – потряс в воздухе сжатым кулачком пухлощёкий мальчик.
- «...блаженны неплодные и утробы не родившие и сосцы не питавшие». – всё бубнила и ухмылялась Галина Дмитриевна, всеми силами сдерживая себя, чтобы не рассмеяться.
- Спасибо, Серёжка. – пролепетал Петя и двинул желваками.
- С Евгенией Викторовной? – прыснула смехом Галина Дмитриевна.
 На неё непонимающе  посмотрели.
- В горе, в горе. – тяжело покачал головой Иван Денисович и жестом указал жене выйти.
-  «Ибо женщины недостойны жизни». – сказала она.
- Простите? – сощурилась классный руководитель.
- Нет-нет. Я так. – потупилась Галина Дмитриевна и, не сдержавшись, расхохоталась. – Простите, стресс, внук болеет, ах-х-а-ха, ой простите, просто вы идёте в церковь, а я вспомнила слова из книжки этой, ну, что жиды придумали, там, короче, пишут: «Ибо женщины недостойны жизни». Это какой-то жид якобы говорит какому-то другому жиду, а дру… ой, о, Иисусом его звали, ему и отвечает, что Мария станет духом живым, подобно мужчинам, «...Ибо всякая женщина, которая станет мужчиной, войдет в Царствие Небесное». Аха-ха. Ну, как-то так. Простите, простите...
    Евгения Викторовна в волнении сняла очки и стала их протирать.
- Понимаете, какая петрушка. – продолжала Галина Дмитриевна. –  То, что женщина это человек, разумеется, в контексте выбранного вами вероисповедания, было решено голосованием. Вспомните историю: Никейский собор… Ну, вспоминайте «за», «против»?..
- ?
- Хотя, что я вас пытаю, вы ж не то, что Библию не читали, так вообще никакими сопутствующими материалами не интересовались. У вас же есть вера, этого достаточно. Так вот, пополняю бреши в вашем дешёвом христианском багаже – то, что женщина является человеком было решено в результате голосования священнослужителей на Никейском соборое – 218 – «за», 2 – «против». А мотивом этого решения послужило то, что наибольший процент прихожан – это женщины, а прихожане –  это деньги, не бог весть какие, но на хлеб с маслом хватит. А вообще для начала я бы порекомендовала вам почитать книгу, которая написана для тех, кто написал книгу для вас, Евгения Викторовна, – Талмуд. Слушайте православные и думайте: «Подобно тому, как человек превосходит животное, евреи превосходят все народы на земле». «Еврею можно бросить кусок мяса собаке, но отнюдь не дарить его христианину, так как собака лучше христианина». «Мужчина может делать со своей женой всё, что ему нравится, как с куском мяса от мясника». «Одни евреи достойны названия людей, а гои, неевреи, происходящие от злых духов, имеют лишь право называться свиньями».  «Имущество нееврея подобно покинутой вещи, его настоящий владелец еврей, который первый его захватит. И это справедливо, ибо Бог дал евреям власть над жизнью и имуществом других народов». «Жизнь гоев, о, еврей, в твоих руках, тем более их деньги». «Лицемерие допустимо в том смысле, что еврей должен казаться вежливым относительно нечестивых, пусть оказывает им почтение и говорит: “Я вас люблю”. Это дозволено лишь в том случае, если еврей имеет нужду в нечестивом или имеет основания его опасаться; в противном случае это является грехом». «Запрещается возвращать гою им утерянное; возвращающий гою потерянное не найдет милости у бога». «Там, где написано “Не делай вреда ближнему”, не говорится “Не делай вреда гою”». «Произнося клятву, про себя можно оговорить такие условия, при которых клятва не будет действительна. Талмуд разрешает поступать таким образом всякий раз, когда какая-либо гойская власть требует от еврея принятия клятвы». «Еврей совершает доброе дело, когда убивает вольнодумца, неверующего, который отрицает учение Израиля, равно и того, кто сделался гоем». «Что касается Талмуда, то мы признаем его безусловное превосходство над Библией Моисея». «Проходя мимо разоренного храма гоев, каждый еврей обязан произнести: “Слава тебе, господи, что ты искоренил этот дом идолов”». “Еврей всегда вправе нападать на христианина и убивать его вооруженною рукой. Евреи, которые благодаря положению, ими занимаемому, имели бы к этому возможность, настоятельно обязываются предавать публичной казни всех христиан под тем или иным предлогом»…
- Галина, выйди. – побагровел Иван Денисович. – Эта твоя ересь никому тут не интересна.
- Ересь? – ухмыльнулась она. – Ересь, в переводе с греческого – учение. А учиться никогда не поздно.   
- Ребята вот тебе посылочку собрали. – Евгения Викторовна, настороженно косясь на Галину Дмитриевну, поставила на край кровати пакет с фруктами. – И Егорова с Львицким собирали и очень извинялись, что не смогли быть. У Львицкого бабушка при смерти.
   Галина Дмитриевна глубоко вздохнула.
- Да, всё так невесело. – глубокомысленно произнёс только что вошедший Николай. – Если не умирают, то болеют, если не болеют, то умирают. – и обратился к дедушке. – Всё в порядке, всё заперто.
- Хорошо сынок. – прикусил нижнюю губу Иван Денисович. – Всё готово, мать. – толкнул он плечом Галину Дмитриевну.
  Евгения Викторовна, не понимая, на них посмотрела.
- Если вы собираетесь нас угощать, то не стоит. – нервно улыбнулась она. – Такую араву поди угости. Мы ещё с минуту посидим и пойдём. Вы не волнуйтесь.
     - Евгения Викторовна. – в дверях показалась Валентина. – Я мама Петечки. Можно вас на два слова. – она прикрыла рот платком, ноздри её затряслись. – Понимаете, меня очень волнует его успеваемость по математике. – не отнимая платка ото рта, стала монотонно говорить она, когда они вышли из спальни. – Петечка ведь гуманитарий. Для него точные науки – гвоздь. А учительница по математике, похоже, этого не понимает и требует с него слишком строго.
- Понимаете, Валентина, Клавдия Ивановна очень опытный педагог и ей, как мне каж…
  Вдруг Валентина не выдержала и рассмеялась.
- Что с вами? – классная с тревогой уставилась ей  в лицо.
  - Дура. – послышалось из темноты голос Николая.
- Что проис?..
    Её вопрос оборвал увесистый удар топором по затылку и в спину, между лопаток. Евгения Викторовна глухо шлёпнулась на пол.
- А-а-ах-х-хаа-а-а. – уже не скрываясь, хохотала Валентина.
- Дура. – уже по-доброму пожурил её Николай и вытер окровавленное топорище о волосы девушки, отложил топор, перевалил труп на спину и толстенным железнодорожным ломом стал крошить ей зубы.
     Выкрошив,  он пальцем выгреб у неё из-за щёк получившуюся кашицу, оторвал  остатки губ и языка.  Острые кусочки он засунул себе в анальное отверстие, губы с языком в рот, затем встал на четвереньки и этим же ломом стал страстно толкать себя в анус, словно половым членом. Кончив, Николай за волосы подтащил к себе труп классного руководителя, впился с языком ей в беззубый рот, поездом подмял её под себя, сорвал юбку и бельё, ввёл – кровь порванной плевы окрасила член…
   - Нужно позвать Евгению Викторовну. – скучающе пробормотала Аля, девочка в очках и с волосатой родинкой на щеке.
     Петечка приспустил с себя одеяло, откинул штору, застонал, глубоко вдохнул, закатил и тут же плавно закрыл глаза. На его оголившейся груди заблестела жестяная табличка: «Акилин Пётр Николаевич. 07.04.1989  - 03.07.2001г. Трагически погиб». Над спинкой кровати из-за откинутой занавески выглядывал грубо сваренный чугунный крест.
  - Петя? – вытянулся в лице Слава Поскрёбкин.
- Что там? – навис над его плечом Герасим Любшин.
- Там Петина фамилия. А-ки-лин.
    В комнате поднялся гул, кто-то неаккуратрным движением опрокинул торшер, дети стали переглядываться, а когда стало ясно, что произошло что-то необъснимое, бросились к двери и… как один замерли. В углу, едва заметная в полумраке сидела Галина Дмитриевна. Глаза её были закрыты, веки синюшны. Спину её подпирал сбитый из нетёсаных брусков крест с табличкой: «Акилина Галина Прохоровна. 17.05.1941 – 03.07.2001. Трагически погибла».
   - А-а-а. – забилась в истереке Марина Паршина и заметелась по комнате.
   - Успокойся!
- Успокойте её.
- Марина, успокойся!
- Поймайте её! – брызнула слезами Аля Комкова и обхватила себя за плечи, словно бы ей вдруг резко сделалось холодно.
  - Сашка! На тебя! Лови!!!
   - А-а-а. – Марина по касательной протаранила Сашу, запуталась в ногах и юзом понеслась в ребят.
 - Стой, стой же! – Игорь Лапатин, словно сеть набросил на неё первое попавшееся под руку пальто и повалил на пол.
  - Тащите её из комнаты!
- Девочки, что происходит? – бледнея на глазах, прошептала Аля и опустилась на коленки.
    Зал был ещё более скудно освещён, чем Петина комната. Только сейчас ребята заметили, что по углам и за дверью стоят перевязанные канатами сосны. Массивные подпиленные у потолка стволы продавливали половицы и, наваливаясь на шкафы, едва заметно покачивались.
  - Гляди. – задрал голову Слава. – Верёвками что ли привязаны?
- Ага. Вон то к карнизу привязано, видишь, как карниз выгнулся.
- Ребята отойдите. – Герасим жестом отстранил товарищей от сосны. – Ещё повалится.
  - Не повалится. – пискнула Марина. – Там ещё две верёвки, вон в тени, они за батареи прикручены. Так чт…
- Тихо! – замахал руками пухленький Игорь. – Смотрите…
   В сумраке у шкафа загороженная двумя приваленными друг к дружке соснами  сидела, словно выброшенная на помойку кукла, небрежно раскинув ноги и плетьми свесив руки Валентина. Всклокоченные волосы прятали лицо и спадали к промежности. На кресте, что торчал у неё из-за спины, висела табличка: «Акилина Валентина Ивановна. 13. 07. 1950 – 03.07.2001. Трагически погибла».
   Марину по-прежнему колотило, она укуталась в шубу и, не переставая всхлипывала, Саша вышагивал по комнате, словно циркуль, прямыми длинными ногами, Слава Поскрёбкин с любопытством рассматривал как крепились деревья, Аля Комкова словно зачарованная, не моргая, глядела на Валентину, Герасим бормотал про себя что-то несвязное…
  - Ставни закрыты снаружи. – оборвал тишину Гена Заболотный, самый крепкий и развитый из ребят.
    Аля медленно перевела взгляд с Валентины на Гену.
- А как ты думаешь, Петя действительно умер? – коротко спросил Слава.
- Я вообще не могу понять чё творится. – развёл руками тот. – ***ня какая-то нездоровая.
- А где его дед? Может он придёт и всё объяснит?
- И отца его не видно.
- Может они в магазин вышли?
- Тише, тише вы. – взмолилась комариным голоском Зина Прошко.  – Я их боюсь…
- Или на почту… - в полголоса рассуждал Слава.
- Может быть…
- Почему на почту?
- Мой отец в это время всегда на почту ходит. – деловито сказал Гена.
- Зачем?
- Не знаю, он не говорит.
- Ребята, глядите… - глухо произнёс Эдуард Артимьев и пальцем показал на что-то смоляночёрное, прятавшееся в сосновых лапах. – Ворона.
- Кар! – вдруг отчётливо издала звук Валентина, но осталась неподвижна.
   Девочки завизжали, Марина рухнула на пол и поползла обратно в Петину комнату, Сергей, Саша и Герасим  выскочили в кухню.
- Какого ***!? – вдруг взорвался Гена Заболотный и, подскочив к Валентине, с силой вцепился ей в волосы и поволочил на свет. Железный крест упал ей на спину, табличка отпала. – Ты!  Ты-ы-ы-ы! – ревел он ей в лицо.
     Но Валентина не реагировала, из расцарапанной щеки показалась капелька крови. Дети стояли не шелохнувшись.
  - Что там? – из кухни показалось испуганное лицо Герасима.
  - Женщина! Женщина! Что вы делаете!? Что происходит?! – Генино горло сжали слёзы. – Отвечайте. – он стал пальцами открывать ей веки, затем ударил кулаком в лицо, вырвал из уха серёжку. – А-а-а! – в беспомощности закричал он и выбежал на кухню.
    Воцарилась гнетущая тишина. Валентина осталась лежать посреди комнаты придавленная крестом и расстрёпаная. Из разорванной мочки на пол падали мелкие бисеринки крови.
   - Тут сок. – так же глухо, как про ворону снова сообщил из кухни Эдуард. – И-и-и… Петин папа, кажется…
      Николай сидел за заваленным тортами, пирожными и коробками с вином столом. На груди его поблёскивала табличка: «Акилин Николай Иванович. 08.11.1957 – 03.07.2001. Трагически погиб».
   - Вроде тоже… того. Не знаю, что там с ними. – прошептал Сергей.
- Подожди-ка. – Гена взял швабру и ткнул древком Николая в лицо. Тот повалился на спину, задел плечом сосну и на пол сухо шлёпнулись два чучела ворон.
   - Идиоты! Идиоты! Идиоты! – послышалось откуда-то издалека.
  - Кто? Кто кричит!?
- Кажется, Маринка.
 - Паршиной голос.
   Гена, Эдуард и Саша бросились на голос, но, вбежав в комнату, замерли в дверях: Марина остервенело царапала Пете лицо ногтями и мутузила слабыми ладошками. У того уже была порвана ноздря, рассечена губа и вытек один глаз. А она всё драла его и орала:
- Идиоты, идиоты, идиоты!
    Спустя час, когда стало ясно, что все выходы заперты, Петин дедушка не придёт, потому что сидел в туалете с табличкой: «Акилин Иван Денисович. 02.01.1935 – 03.07.2001. Трагически погиб», а объяснения происходящему найти не получается, потому что его нет, дети, постепенно перебравшись за стол, стали есть торты и запивать, за отсутствием какой бы то ни было жидкости вином.
   - Слушай, Сань. – быстро захмелевший Артимьев наклонился к уху Саши Баранова. – Слышь, я не знаю что делать. Живот скрутило, ****ец. А-а в туалете этот, ну, дед. Страшно. Пошли со мной. Я уже не могу терпеть.
  - Блин, Артемьев, стрёмно.
- Ну пожалуйста, мне больше некого попросить.
 Саша поморщил раскрасневшийся от алкоголя лоб:
   - Ладно. – поднялся он. – Только ножа какого возьму.
  Но ничего режущего, кроме пластмассового ножечка для торта в доме не оказалось.
- А может ты его, того, шваброй, как Генка этого. – Эдуард кивнул на лежавшего под сосной Николая.
- Так Генке и скажи! Чего ты ко мне доцепился !?
- Он… он. – замялся Эдуард. – Он высмеивать меня будет… перед девками.
    Пока они разговаривали, к ним подошёл Герасим.
   - Слышь, пацаны. – нервно затараторил он. – Вы поссать не хотите? Где тут сходить? Все углы облазил.
- А ты в рукомойник. – нервно хихикнул Саша.
- Т-там все… сидят. Как я при н-них?..
    Из коридора вышел Игорь Лопатин и быстрым шагом направился к ним.
- Пацаны… – начал было он, как его издевательски перебил Саша:
- Чё, Лопата, тоже дед мешает?
- Смотрите. – изумлённо выдохнул Эдуард.
    Вокруг стола всё нарастало движение: потерявшие от спиртного координацию и от подсыпанного слабительного разум дети падали со стульев, расползались по углам, корчились в страшных судорогах. Полина и Зоя по кличке  «Плюшка», выпили меньше всех и теперь только застенчиво перешёптывались друг с дружкой, Сергей Лобко, в явном шоке, с методичностью маятника  нервно вышагивал у стены, Катенька Пыщ, Суховей Даша и Таня Комарова сидели бледные как мел, уставившись в одну точку.
    Тут Полину стало рвать, она выскочила из-за стола,  сделала два шага и, плюхнувшись на колени, снова стошнила, из-под юбки у неё потекла жижа. Запахло поносом. Вскочила из-за стола и «Плюшка» и пулей вылетела в коридор.
   - Он привязан! – не своим голосом завизжала она из коридора и истошно «по-взрослому» завопила.
    Подоспевшие на крик увидели, как «Плюшка» вцепившись в ворот Ивану Денисовичу, безрезультатно пытается стащить того с унитаза.
- Ы-ы-ы-ы, уыр-р-р-р. – ревела она, с каждым рывком заметно теряя силы, вдруг она замерла, пошатнулась и, едва успев одним ломаным движением скинуть штаны, налила поносом на стену.
- Фу-у. – особенно впечатлительная Полина выбежала из коридора.
 - А ванну, в ванну.
  Скрюченный от боли Эдуард распахнул дверь в ванну, повернул выключатель, лампа взорвалась. Он вскочил в тёмное помещение, послышалось бульканье и журчанье и тут же его истошный крик. Без штанов и трусов Эдуард помчался в кухню, где, уже отдышавшись и закутавшись в простыню, рассказал, как насрал кому-то на ладони.
- Л-ладони л-ледяные т-такие. – дрожа всем телом, рассказывал он. – Н-наверно, один и-из н-них. Только г-глаза у н-него, к-кажется, открытые б-были. Я н-не помню. Б-бля. Как ж-живот крутит.
- Иди в зал. Там уже все посрали. – устало, голосом восьмидесятилетнего старика произнёс Саша.
- Вонища, ****ец.
- О, а это кто? – Эдуард уставился на охристую жижу, наваленную прямо посреди кухни. – Нахуя было здесь срать? Это от неё так воняет. С зала так не несёт.
- Маринка, насрала, так убери, и в правду. Воняет. – капризно произнесла Аля и демонстративно отвернулась к окну.
  - Она напила-а-а-сь. – вдруг раскатисто рассмеялась Таня, повалившись на полулежавшую на стуле Марину. – А-аха-ха-а-а-а-а-а-а-ха-а-а. О-о-о-оха-ха-а-а.
    Глядя на неё, рассмеялись и остальные.

    Через два часа практически все были вусмерть пьяны. Не разбирая дороги, полз в туалет Слава Поскрёбкин, Марина спала у сосны, неприлично раскинувшись и сипло храпя, под торчавшими из-под стола ногами Тани расползалась лужа мочи, запрокинувшись,  спал Сергей Лобко, остальные ребята были уже мертвы.
- Карр-р-р-р. – послышалось из зала.
- Ка-а-ар-р-р. – вторило ему из туалета.
- Ка-а-а-ар. – глухо отозвалось из Петиной комнаты.
- Кар. – колко и резко произнёс показавшийся в дверях Иван Денисович.   
– Кар. – он наклонился над Мариной, стёр с её бедра фекалии и облизал руку.
- Карр-р-р. – Валентина закружила по комнате с крестом наперевес.
- А-аы-ы. – стал отмахиваться от происходящего пьяный Сергей.
   Из ванной комнаты вышел Семён с раскалённым прутом в руке. Галина Дмитриевна с Петечкой тащили труп классного руководителя.
  - Дед, хорош гуляться, готовь основу. – прохрипел Петя и поморщился от боли – засохший белок глаза свисал у него со щеки.
   Иван Денисович тем временем вылизывал Марине анус.
- Давай, давай. – подгоняла его Галина Дмитриевна.
  Все вместе стали стаскивать детей в центр комнаты и складывать в квадрат. Те, что были ещё живы, вяло ворочались, кто-то уныло постанывал.
- Семён, твой выход.
    Встав на детские тела ногами и ловко балансируя, Семён раскалённым прутом стал выжигать им глаза. Глаза шипели -  дети, те что успевали прийти в себя хватались то за прут, то за лица и орали, мёртвым он втыкал прут глубоко под бровь, протыкал глазницу и толок мозговое вещество. Комната наполнилась копотью и воем.
- Аа-аха. – заливался хохотом Семён. – А ну-ка цыпочка! – он прицелился и всадил раскалённый прут перевалившемуся на четвереньки Сергею под основание черепа, выбил атлант и, вставив прут в черепное отверстие, винтовыми движениями перекрутил тому голову.
   Сергей вытянулся в струну, да так и застыл.
  - Они больше нас не видят. – Семён отбросил прут и отёр капли пота рукавом.
   Его сменил Иван Денисович.
 - Ну, черви слепые – к столу!!! – взревел он и вскинул шланг.
   Из шланга в его руках вырвалась струя огня. Он полоснул струёй по вяло копошащимся детям. Те оглушительно завизжали, затем как-то одновременно затихли, и комнату оглушило потрескивание и шкворчание кипящего жира.
- Иди сучка. Для тебя всё готово. – он рукой поманил труп Евгении Викторовны, которая, подпираемая с обеих сторон Галиной Дмитриевной и Валентиной стояла у «чёрной постели».
- Иди, дрянь! – грубо толкнул труп классной Петечка на «постель».
  Та с чавканьем повалилась в кипящий детский жир и кровь.
  - Брачное ложе, как романтично. – растроганная Галина Дмитриевна смахнула скупую слезу.
 – Сейчас ты станешь женщиной. – Петечка надел себе на член полую засушенную крысу, проволокой прихватил её острый хвост к мордочке, сделав что-то наподобие пики, и, обжигаясь о ещё кипящие тела одноклассников, взошёл на «постель». – Сейчас, милая, нужно уметь терпеть. Это не должно происходить впопыхах. Это ж ни какая-то собачья свадьба. Это наше с тобой крещение. 
  Морщась, Петя встал коленками в дымящийся жир, пристроил крысу и…ввёл. Хвост тут же продрал Евгении Викторовне преддверие, и кровь обагрила сухую крысиную шёрстку. Кончив, Петечка съел крысу.
- Ну, что, сынок. Пожрал – дай другим.
     С этими словами Николай с Иваном Денисовичем вытащили с полатей пилу дружбу общей длиной шесть метров и, пристроившись, стали пилить «постель-пирог» на части.
- Мне, чур, с головой. – в нетерпении притоптывала на месте Галина Дмитриевна.
- А мне… мне с ****ой.
- А мне…
- Цыц! Тихо всем. – махнул рукой Иван Денисович. – Как распилим, так и распилим. Думаете, легко?
   Спустя полчаса все сидели в зале, каждый у своего куска.
- Ха. – Петечка извлёк из бурой массы чей-то таз с обрезанными ногами в соплях от расплавленных рейтуз. – Кажись, Танька Комарова  – у неё шрам тут был на боку, ожог.
- Ну так и поеби, сынок. Сожрать всегда успеешь.
   И все стали дружно и весело, словно бы собирая гигантский пазл, выискивать у себя в еде половые органы или фрагменты лиц и совокупляться с ними.

  - С-сука. Трепло! Я всегда тебя ненавидел! – орал пьяный Петечка на чей-то лоскут. – Гнида!! Батан!!!
- Дай-ка мне этого батана. – не менее пьяный Семён тянул перепачканную кровью и жиром руку брату.
- На! Можешь насрать ему в голову.
- Аа-а-х-ха-а.
- Насри мне на голову. – Галина Дмитриевна двинулась к внукам, но запуталась в ногах и упала Ивану Денисовичу на его кусок «пирога».
- Ну, мать ты нажралась. – водил осоловелыми глазами он.
- Насрите мне на голову. – пьяно бормотала она в мясо.
  Иван Денисович подполз к ней, навис над ней раком, стал испражняться, но не удержался и сел ей наголову. Стены содрогнулись от смеха.
- Счас. Пжди. Пджди. – Петечка тоже не в силах держаться  на ногах пополз к ним и попытался вернуть деда в исходное положение, но едва приподнял его на колени, как почувствовал, что сзади на него заполз отец, ввёл в него член и стал его сношать, спереди подошёл Семён и засунул член ему в рот. На ощупь подмяв под себя дедушку, Петя вошёл в его тёплое от только что случившейся дефекации анальное отверстие и с наслаждением задвигался, подчиняясь ритму задаваемому отцом.
   - Семья. – булькала в тёплое мясо баба Галя. - Громкий ужас. Преобладание дня. Стены каморы серые, как мёртвый новорожденный. Наш дом – эдем. Тот  же жёлтый раппорт, те же тени мертвецов. Тот же запах. Г-гарь! – она чвакнула кулаком по жиру. – Тварь – подземное скопление чудищ-щ-щ, три богатыря добродетели на одном теле. ****а, анус и рот. Поэзия разврата. Мать за обеденным столом – позорная старость, гипертрофия. Эх, Иван-Иван, а я ведь любила тебя… Лесное отчаяние, как крик паутины – свидетельницы убийств своего создателя, своего хозяина, своего всего – паука. Моя голова, если наблюдать её сверху, похожа на спину самки паука, хм-х-а-а-а. – баба Галя перевалилась на спину. – А когда я вспотею, то она похожа на поросшую щетиной взмыленную головку полового члена. Ста-а-арые мы… А эта комната похожа на очки Чехова – мд-да, такая же зверская. Он был настоящим сумасшедшим. Нужно поставить памятник его правой руке, через неё он разговаривал. Деревья у пруда вымахали статные, знойные, с курчавыми головками…
- Гляди, ха, как мать-то понесло. – едва ворочая языком произнёс Николай.
  Петя замер, будто вспомнил что.
- Да ты соси-соси. – Николай нежно хлопнул сына по щеке.
  - …придёт время и они пойдут в школы. – продолжала вещать Галина Дмитриевна. –  Влагалища будут преть в узком пространстве между ними и скамейками. Ранцы опухнут от книг, как моя голова от пустоты и чрево от удовольствий. Как подчинить себя сну, сыну? Может, просто не спать. Карельские камни – чёрная икра на губах у павлина. Он распростёр свои перья и плачет сквозь клюв, кричит, ломая зубы и головы нам, посетителям зоопарка. Как ломят мою голову воспоминания, возненавидения, хлам у обочины моего початка. Вот мы гуляем у речки, вот я беру твою руку и без слов откусываю тебе мизинец…
  Петя с трудом выполз из-под пьяных совокупляющихся тел, подскочил к бабушке, бешено уставился ей в глаза, пальцами разлепил веки – та спала.
   - …после этого уже нельзя не убивать и не насиловать. – едва разборчиво  мямлила она. –  Можно убивать и насиловать…
- Бабушкар-р-р, сейр-рчаср-р-р. – не своим голосом прорычал Петечка. – Сейчасхр-р-рхр, бабушка-а-аххр!
    Вернулся он уже с топором, огромный колун размером с тело новорожденного волочился за ним по залитой кровью ковровой дорожке и казался неподъёмным.
- Бабушкахр-р-р-рх-х-х… Бабушкахрр-р-р-рр!!! – тужился он, не в силах оторвать колун от пола.
  - …убивать и насиловать можно. – она перевалилась на бок и поджала под себя коленки. – Жёлтая комната, похожая на первоклашку – такая же безумная и неразвитая. Хи-хи. У неё есть будущее, хи, оно на крови, как фонтан на земле, как озеро на земле, как Луна-а-а-а… На земле, как на земле Я. Чёртов ковёр. Он иссиня фиолетов, как глаза той, кого я уже больше не увижу никогда. Вкус её носа, мочек ушей, её клитора навсегда останется у меня во рту – сладкий, несколько терпкий. И во-о-о-от шумит о-о-о-он!!! – непонятый, недоступный лес. Братьев. Гримм-м; наполненный великанами и людоедами, матерями-убийцами, говорящими птицами, кустами, деревьями, как моя голова червями. Отчего, когда в лесу буря, под землёй людно? Я отняла себе пальцы, отняла правую ногу, губу отняла, отняла у соседки по парте дневник и наблевала на его девственные страницы! Я отняла у себя детство и старость – оставила лишь сырость недоразвития, непринятие себя в себе. Я девственный дневник, в который сама же наблевала. Сожгите меня! Мне стыдно!!!    Петя опустил увесистую голову топора бабушке на плечо. Та страшно изогнулась и скороговоркой забормотала:
   -  Неряшливая комната, неубранная постель в оранжевой простыне смята старушечьими морщинами и смотрит так же холодно недоверчиво. Я сейчас лягу не неё и стану не спать не тспать не измятом лице тстарухи как это нужно ночтью. Нужнее чем твода чем теда чем тдефикация просто нужно не спать на лице у старухе и всё придёт ткак приходит старость, тихая и болезненная, как смерть, тихая и лесная, как приходит со службы старший брат и заставляет тебя делать ему минет, как приходят уродцы Босха и бьются у тебя во рту, как приходят видения и тут же забываются. Позвольте родам завершиться – то боги идут. Шаг-топ, шаг-топ. Если бы я тбыла тболотом я бы сожрала вселенную. Роди мну…
  Топор расколол Галине Дмитриевне череп.
- Том патологоанатом
  Том берёт работу на дом
  И у Тома потому
  Очень людно на дому.
    Петечка проговаривал известную ему с детства считалочку и ритмично, методично, безэмоционально рубил своего брата, отца, мать, дедушку, недоеденный пирог, труп Евгении Викторовны, снова бабушку, брата…
- И-и, ух, у Т-тома п-потому
   Ху-у-у. – тяжело взмывался в воздух топор.
  Очень –х людно… н-на дому…
   Тхом бер-рёт р-работу на дом…
   Ух-х…
      К полуночи к дому подъехали милицейские машины, послышались настойчивые удары ногой в ворота, возня и перекрикивания. Петя собрал то, что осталось от голов одноклассников в вёдра и вышел во двор.
- Я сейчас! – крикнул он.
  В ответ послышались встревоженные голоса:
- Эдик-сынок.
- Марина, ты там?
-  Сла-а-ав-а-а-а!
- Я… с-сейчас. – Петя вывалил содержимое вёдер на траву, отыскал голову Славы Поскрёбкина и перебросил через забор.
     Десять секунд стояла гробовая тишина, затем вздох и истошный вопль. В ворота стали ломиться. Что-то неразборчивое затрещало в репродукторе.
- Сейчас, сейчас я. – как заклинание бубнил Петечка себе под нос и перебрасывал головы через  забор. – С-сейчас я, йа с-сейчас, йа уже, сейч-час я…
    Поперебрасав головы, Петя топором вскрыл себе вены, как мог, перерезал шею, выдавил оставшийся после Марины глаз и на ощупь бросился в колодец. Склизкие стены колодца, словно родовой канал пропустили его через себя, вода ледяною массой сомкнулась над ним, всосала, вытолкнула, снова всосала и, окрасившись кровью, топорами остановила его последнюю игру, игру в «больного мальчика».
               
                Том патологоанатом
                Том берёт работу на дом…