По предварительному сговору

                Вышла мадьярка на берег Дуная,
                Бросила в воду цветок.
                Утренней Венгрии дар принимая,
                Дальше понёсся поток.
                ........................................................
               Дунай, Дунай, а ну, узнай,
               Где чей подарок?!

                (Е. Долматовский, “Венок Дуная”)


         
          В социалистические времена, служа за границей, практически все военные в той или иной степени грешили какой-то мелкой контрабандой. Мои родители не были исключением и каждый раз, уезжая в очередной отпуск, везли что-то как бы для себя, но с последующей перепродажей. Как правило, это делалось под заказ, по просьбе родственников или каких-нибудь хороших знакомых. Так, за пять лет службы, из Венгрии в Союз было привезено несколько ковров и аккордеон “Scandalli”, а обратно – два детских велосипеда, радиоприёмник, стиральная машина и двуствольное охотничье ружьё. Вот про это-то ружьё и будет мой рассказ.

          У отца, заядлого рыбака и охотника, появился друг – мадьяр, полицай Пишта, такой же рыбак и охотник. По-русски он почти не говорил, но зато отец, свободно говоривший на казахском и неплохо знавший немецкий язык, быстро освоил венгерский. Благодаря этому он со многими дружил, часто выступал в роли переводчика и пользовался среди своих офицеров и у мадьяр особым авторитетом. Не уверен, что наши ружья среди охотников ценились выше, чем, например, те же немецкие, но, не особо уступая в качестве, они были намного дешевле. Вот Пишта и попросил отца оказать ему такую любезность – привести ружьё ИЖ-58, 16-го калибра. На провоз огнестрельного оружия через границу необходимо было иметь специальное разрешение от Коллектива военных охотников, заверенное командованием в/ч 33513, которого у отца, естественно, не было. Свою "норму" в одну единицу он погасил по возвращении из первого же отпуска, посредством ввоза собственного ружья. Отметка об этом, видимо, хранилась и в каких-то таможенных гроссбухах.

          Когда папа приобрёл в Алма-Ате двустволку для Пишты и принёс домой, мы все её долго рассматривали. Благородные воронёные стволы, благородные светло-коричневые цевьё и приклад, и всё это в художественных насечках. Вещь, несомненно, была солидная, очень красивая и по тем временам безумно дорогая. А моему младшему брату, Юрке, которому тогда не было и пяти лет, оно понравилось так, что при виде ружья он впадал в какой-то благоговейный гипнотический транс. Он восторженно, не дыша, таращился на него изумлёнными синющими глазами и целыми днями, как бы ненароком, ходил кругами вокруг чемодана, в который его уложили, как котёнок вокруг пузырька с валерьянкой. Вечером, засыпая, он бормотал что-то про ружьё и, проснувшись утром, первым делом бежал проверить – на месте ли оно.

          Путь обратно лежал через Москву, где родители традиционно вели нас в большой Детский Мир на Лубянке и покупали в дорогу карандаши, краски, раскраски и ещё что-то мальчишеское, в двух экземплярах, чтобы мы не ссорились. В тот раз, среди прочего, совершенно случайно этим “что-то” оказались два детских двуствольных ружьишка, которые громко стреляли специальными бумажными пистонами. От Москвы до Чопа мы всю дорогу, высунув языки, мулевали раскраски цветными карандашами из новенькой коробочки с загадочной надписью "Сакко и Ванцетти", а в перерывах, играя в войнушку, носились по полупустому вагону. Мы прятались в свободных купе и лихо палили друг в друга из ружей, отчего в вагоне стоял соответствующий характерный острый запах. Но взрослые, и даже проводницы, нас не ругали, а наоборот, смеялись, шутили и подбадривали. Ох, и счастливые же были времена!

          Когда доехали до границы, перед выходом из поезда, отец, опять же совершенно случайно, открыл чемодан с ИЖевкой, спрятанной на дне, среди одежды и бросил сверху эти два детских ружьишка.

          Отстояв очередь, папа положил все наши носильные вещи на таможенную стойку. Процедура была привычная, скорее формальная, таможенники к военным не придирались. Благодушно улыбаясь, они, больше для вида, постукивали молоточками на длинных рукоятках по стенкам чемоданов, слегка приподнимали содержимое, как бы заглядывая внутрь и пропускали дальше. Данное действо на всё про всё занимало не больше трёх-четырёх минут.

          Вот и в тот раз проверка проходила обыденно. И вдруг, когда “дядя” открыл крышку последнего чемодана, Юрок моментально пролез между родителями, взялся руками за край стойки, приподнялся на цыпочки и, распахнув бездонные, как вечернее апрельское небо, восторженно-пронзительные, немигающие глаза, заговорщицки, с придыханием сообщил:
          – Дядя, а у нас там… РУЖЬЁ!

          Таможенник, глядя на два детских ружьишка, лежавших сверху, снисходительно улыбнулся:
          – Я вижу, мальчик.
          – Не-е-ет, дядя, а у нас там… ЕЩЁ… РУЖЬЁ!
          – Я вижу, вижу, мальчик.
          Захлопнул крышку и толкнул чемодан.
          Юрка, обиженный такой непонятливостью, хотел ещё что-то сообщить “дяде”, но мать, от греха, ласково подхватила его, а отец – чемоданы, и мы быстро перекочевали на венгерскую сторону.

          Я потом долго не мог взять в толк, чего это у родителей так вытянулись и побледнели лица?

          Видимо, в честь такого “пронесло”, отец повёл нас тогда в мадьярский ресторан, где даже днём играл живой оркестр, и мы первый раз в жизни попробовали грибной суп с оливками. А мама с папой, соединив руки и глядя в глаза друг другу, поклялись никогда больше не связываться с контрабандой оружия…


                M.V.


                Фото из семейного архива, Юрка слева.