Праздник

— Голубчик вы мой, и как это вас угораздило… Обещайте, что больше не станете так меня огорчать, — Мария Петровна посмотрела укоризненным взглядом и даже погрозила пальчиком, на котором сверкнул скромный бриллиантик.
— С-сударыня, го-олубушка, — Василий, видимо от волнения, немного заикался, но в то же время некоторые слова он растягивал, — Я н-не хотел Вас огорчить, однако случи-илось непредвиденное об-обстоятельство...
Мария Петровна, изящно склонив голову, рассеянно его слушала, а мыслями была где-то далеко. Затянувшаяся пауза вернула ее в реальность.
— Что-что вы сказали, любезный?
Василий шевелил губами, но слов не было слышно, да и глаза его были прикрыты, казалось он спит. Впечатление это усилилось, когда губы перестали шевелиться и растянулись в безмятежную, детскую улыбку.
Томно глядя внутрь своих мечтаний, Мария Петровна еще некоторое время молча пробыла в той же позе — навалившись мощной грудью на прилавок и подперев массивные подбородки обоими кулачками, затем, зевнув и как бы встряхнувшись, зычным бодрым голосом отрезала,
— В долг больше не дам!
Василий, воспряв, дико осмотрелся, пытаясь осознать себя в незнакомой обстановке, а увидев продавщицу, сделал умильно-грустную физиономию, и залепетал:
— Ну дык, об-обстоятельства, Марь Петровна… Машенька, не губи!
Но та неприступно поджала губы и насупила брови:
— Не усугубляйте, Василий!
Поникнув, Василий умолк и похлопав себя по мятым брюкам, горестно вывернул карманы. Они были ожидаемо пусты, однако это огорчило его еще больше, даже скупые слезинки проступили в уголках глаз. Приложив дрожащие руки к груди, он проникновенно смотрел на продавщицу, а солнечный луч, прорвавшийся через заплеванное окно, подсвечивал жиденький пушок на его голове, создавая полное впечатление светящегося нимба.
От этой библейской картинки неподкупная Мария Петровна немного смягчилась, и даже отвернувшись, украдкой перекрестилась.
— Смотри мне, в последний раз! И больше чтоб я тебя тут не видела сегодня!
Обтерев бутылку тряпицей, она поставила ее на прилавок. Еще не веря такому счастью, улыбаясь и лопоча слова благодарности, Василий робко приблизился, протянул вперед интеллигентные, узкие ладошки и цепко ухватил заветный сосуд, светлея лицом. Затем, продолжая улыбаться, пятясь, покинул помещение.
Мария вернулась к своим мечтаниям. За окном продолжался праздник.
 
Прошло немало однообразных, скучных дней, и Мария Петровна стала понемногу забывать о Василии и его долге, закрутившись на хлопотной, нервной работе. Только иногда, по доброте своей вдовьей души, которой было тесновато даже в этой могучей груди неизмеримого номера, тайком смахивала непрошенную бабью слезу — "Как он там, чего не приходит, гад..."
Василий пропал.
 
Однажды, когда Мария привычно подпирала грудью прилавок и с тоской думала о предстояшем вечере, который опять придется коротать одной, снаружи раздались необычные звуки. Они напоминали шум праздничных демонстраций из её молодости. Это были выкрики радости, даже как бы коллективной эйфории, которая случается, если одновременно хорошо сразу многим людям, целой толпе. Была слышна и тихая ритмичная музыка, исполняемая на незнакомых Марии инструментах. Женское любопытство взяло верх, она подошла к двери и выглянула на улицу.
От изумления Мария Петровна даже слегка присела — подвели больные колени.
Тихая улочка, где располагалось ее заведение, была заполнена ликующей толпой. Играл оркестр, которому нестройно, но осмысленно подпевали почти все участники этой непонятной акции — очередные выборы вроде как уже прошли, а до следующих было еще вроде далеко...
Чуть впереди выделялся Василий. На голове его был венок из цветов, сорванных здесь же, на клумбе перед магазином. Одет он был в какую-то длинную, до земли, рубаху неопределенного цвета и кроя, рваную и нечистую, больше никаких вещей у него не было, даже обычной спортивной сумки. Сзади, окружая его полукольцом, почтительно стояли с десяток мужиков разного калибра, глядя в спину Василию с безграничной любовью и время от времени тихо вскрикивая: "Слава, слава познавшему!" Эта передовая группа держалась отдельно от остальных ликующих, видимо они и были причиной кутерьмы.
Мария, открыла рот, но утратила дар речи.
Увидав её, Василий, поднял вверх руку и все умолкли. Повернувшись в полоборота к толпе, указывая в сторону Марии Петровны, он произнес восторженным, с придыханием голосом:
— Вот эта святая женщина, приветствуйте ее, не Меня!
Толпа, как один человек, рухнула на колени и, простерши руки в сторону магазина, эхом скандировала:
— Святая, святая Мария!
Продавщице показалось, что она сейчас рехнется от этой бредятины, но понемногу к ней стало возвращаться ее тренированное красноречие:
— Какого хрена вы тут все делаете?! — начала она заводиться, — Охренели что-ли?
Василий, лицо которого до сих пор не утратило светлое выражение, появившееся в последнюю их встречу, мягко, без тени укора возразил ей, подкрепляя слова изящным успокаивающим жестом узкой ладони:
— Не сердись, добрая женщина, мы все так долго шли, чтобы увидеть тебя, — толпа вновь возроптала — "святая, святая...", а оркестр негромко затянул прежнюю мелодию.
Но Мария душевно уже оправилась, даже её руки приняли привычную позицию для энергичной беседы — уперлись в многоскладчатые боковые фасады туловища. Смерив взглядом оборзевшего Василия, она пугающе спокойно продолжила диалог:
— А ты, оборванец, мне еще за ту бутылку должен... Иль забыл? — голова продавщицы начала плавно клониться набок, что для всех, кто ее знал, было признаком надвигающейся бури.
— О-о, Мария, не ведаешь, что говоришь… Мы с братьями моими, — Василий плавно повел рукой, указуя на двенадцать стоящих подле него мужчин, — Молились за тебя, за твое драгоценное здоровье. Мы разом собрались, дабы почтить твою добродетель и принести свою любовь на алтарь тво...
Он не успел договорить, потому что ему в голову попал грязный веник, который Мария метко метнула в предводителя. Задние ряды массовки дрогнули и потихоньку стали расходиться, оркестр перестал играть. Апостолы Василия также смущенно попятились, почесывая разочарованно затылки и тупя взоры. Торжество момента на глазах испарялось, оставляя атмосферу напряженную и чреватую скандалом.
Приняв наказание, Василий, как по мановению волшебной палочки, обрел свое обычное физиономическое выражение, и залепетал уже безо всякого пафоса:
— Марь Петровна, голубушка, не губи… — по щекам его потекли слезы, голос дрожал.
Но выведенная из равновесия богиня торговли без всяких сантиментов отрезала:
— Пошли все на х..., уроды, в долг больше не даю!!! — и с чувством захлопнула дверь магазина.