ЗАБудь Вернуться Обратно

                Робин Бобин Барабек скушал сорок человек…
                …А потом и говорит: «У меня живот болит!»

                (К. Чуковский, «Барабек»)


                …Раз пятнадцать он тонул, погибал среди акул,
                Но ни разу даже глазом не моргнул!
                ...........................................
                Капитан, капитан, улыбнитесь...

                (В. Лебедев-Кумач, «Песенка о капитане»)




              Осенью 1976 года, после окончания армейской Учебки в районе города Горячий Ключ, нас, молоденьких сержантиков, разослали во все концы Советского Союза. «Особо одарённых», за их жизнерадостную бесшабашность, драчливость и пофигизм, «сослали» в ЗабВО*. Офицеры Учебки затолкали нас в общий вагон, снабдив парой сопровождающих. Пересадка была в Челябинске. Дальше добирались самостоятельно.

              Найдя трёх единомышленников, чтобы не мучиться от отсутствия гигиены, я уговорил их доплатить за купе и ехать по-человечески. Отмывшись, выспавшись на белых простынях и немного осмотревшись, мы решили познакомиться с какими-нибудь девчонками. Купили на остановке пару бутылок портвейна «777», яблок, печенья, прифрантились и пошли по поезду. Через вагон, в самом конце следующего, мы наткнулись на капитана химических войск, который сидел к нам лицом, на боковом плацкартном месте справа. Мы хотели по-тихому прошмыгнуть мимо, но не тут-то было… На его смуглом, почти чёрном лице вдруг образовалось присвирепейшее выражение. Худощавый, среднего роста, с ярко выраженными восточными чертами, он, раздувая ноздри и приподнявшись, с какой-то внушающей ужас ненавистью в голосе сразу же начал орать:
          – Товарищи сержанты! Ну-ка, стойте!! Вам что здесь нужно?! Вы из какого вагона?
              Мы растерялись и стали сбивчиво объяснять, где наши места и что мы просто так гуляем по поезду.
              Всем своим запредельно злобным видом капитан олицетворял раздел школьного учебника истории об ужасах татаро-монгольского ига:
          – Хотите, чтобы я вызвал патруль и снял вас с поезда!? На губу не терпится?! А ну, вон отсюда!! БЕГОМ В СВОЁ КУПЕ!!! И чтобы я вас больше не видел!!! КРУ-У-УГОМ!!! АРШ!!!

              Обескураженные и перепуганные, потеряв всякую волю к сопротивлению, мы драпанули в свой вагон. Настроение было испорчено.

              На следующий день проехали Иркутск. Где-то уже по-над Байкалом сели перекусить, и вдруг дверь купе отъехала. Кое-как, бочком, в неё втиснулся необъятной ширины мужик-громила, которому, чтобы заглянуть в купе, пришлось пригнуть голову. Оглядев нас тяжёлым взглядом безмозглого убийцы, он заговорил каким-то тихим, замогильным голосом:
          – Ш-ш-а-а… Не понял…, кто тут ш-шустрит? …Вы ш-шустрите?
          – Нет, нет, что Вы, мы не шустрим…
          – Я в иркутских каменоломнях… пятнадцать лет… вкалывал. А кто будет ш-шустрить, того буду в попочку е..ть… Понятно?
              Мы дружно закивали:
          – Понятно, понятно.
          – Ну всё-ё, Ш-ш-а-а. Шо ба тиха тут…
              И детина пошёл дальше по вагону. Через открытую дверь мы слышали, как он открывал все купе по очереди и говорил примерно то же, что и нам.

              Нас предупреждали, что Забайкалье — это нечто особенное, но чтобы настолько… Мы сидели обескураженные и подавленные, есть совершенно расхотелось. Теперь не то что в соседний вагон, дойти до туалета казалось опасным…

              Где-то примерно через час, по прибытии поезда на станцию Слюдянка, мы увидели на перроне милицейскую машину и скорую помощь с включёнными «мигалками». Когда поезд остановился, докторша, двое санитаров с носилками и четыре милиционера побежали куда-то вперёд. Через пять минут они уже шли обратно, а на носилках возлежал Громила, белый, как та простынь, которой был укрыт. Вся его голова была в крови, глаза закатились. Санитары выступали впереди, держа каждый по одной ручке, докторша семенила рядом. Задние ручки носилок держали два милиционера, ещё пара следовала позади этой процессии, в виде конвоя.

              По вагонам прошёл слух, что это капитан «уработал» зека. Женщины крестились и благословляли Господа. Мужики ходили в приподнятом настроении и усердно делали вид, что ничего не случилось. Мы тоже приободрились, осмелели и пошли выяснять, как же это произошло. Какой-то дядька, сосед капитана по вагону, рассказал, что когда Громила, дойдя до офицера и поведав про трудную жизнь на зоне, прибавил в конце свою коронную фразу, тот спокойно встал и предложил ему выйти в тамбур. Что там дальше произошло, он не знает, но в тамбуре много крови.

              Мы прошли в тамбур и застыли в изумлении. Кровь, как в застенке гестапо, густыми сгустками покрывала его левую часть. Она была размазана на стенах, на двери, украшала брызгами потолок… Решётка на дверном окне была прогнута так, что выдавила стекло, и в тамбуре свистел холодный ноябрьский ветер.

              Быстренько смывшись к себе в купе, чтобы случайно не столкнуться с капитаном, мы потом ещё долго обсуждали, как нужно было приложить человека, чтобы тот прогнул решётку на окне и выбил стекло? Может быть, головой, в падении, под собственным весом? А откуда столько крови?
              Вскоре капитан сошёл, и мы вздохнули совсем уже облегчённо.

              С тех пор я очень уважал капитанов Советской Армии и, вспоминая тот случай, гордился, когда сам дослужился до капитана.

 


        * – В советские времена так назывался Забайкальский военный округ,
            который в армейской среде расшифровывался как Забудь вернуться обратно.




                M.V.




                Иллюстрация из Интернета