Последняя переправа

Матвей Сергеевич тихо, словно боясь разбудить супругу, вышел из спальни и, прихрамывая на правую ногу, прошёл на кухню. Привычно устроившись возле окна, он достал из пачки «Казбека» папиросу, скрутил гильзу и закурил. Голубоватый дым папиросы немедленно завоевал и без того прокуренную маленькую кухоньку, а тишина стала осязаемой и едкой.
Старик окинул усталым взглядом синие крашеные стены и вздрогнул от внезапного шума холодильника.
— Чёрт бы тебя побрал! — выругался Матвей Сергеевич, стряхивая с брюк пепел.
Посмотрев в пасмурное окно, он отодвинул серую занавеску с выцветшим рисунком. Во дворе, готовясь к погрузке отходов в утренний мусоровоз, суетились несколько дворников-мигрантов с георгиевскими ленточками на оранжевых жилетах. Они выкатывали тяжелые баки, стараясь не задеть плотно припаркованные автомобили. Один из них заметил сухого, хмурого старика в окне первого этажа и приветственно махнул ему рукой. Старик, не меняясь в лице, отпустил занавеску и, потушив папиросу, обратил свой взор на похудевший отрывной календарь. Тяжело поднявшись с табурета, он сорвал листок с седьмым мая и, скомкав его в руке, вновь сел.
Новый день возвещал о приближающемся празднике Победы. Шестьдесят седьмую годовщину Матвей Сергеевич намеревался отметить вместе с однополчанином Дмитрием Николаевичем Исаевым, приезда которого из Нижнего Новгорода он ждал ещё два дня назад.
Вспомнив о письме товарища, Матвей Сергеевич вновь захотел перечитать его. Он направился в комнату и достал с полки книжного шкафа большую резную шкатулку, подаренную ему с Ниной на жемчужную свадьбу. В ней хранились документы, награды, несколько скромных украшений жены и всё то, что стало важным на протяжении его долгой жизни.
Из шкатулки он первым делом извлёк алую коробочку. В ней покоилась золотая Звезда Героя Советского Союза, которой Матвея Сергеевича наградили в сорок четвёртом за переправу через Днепр осенью сорок третьего. Это была единственная награда, которую он неизменно надевал на пиджак каждое девятое мая.
Бережно отложив коробочку, он достал документы. На самом верху стопки бумаг лежала срочная телеграмма, состоявшая всего из нескольких слов. Перечитывать её старик не стал, а сразу разложил перед собой письма от Дмитрия Николаевича. Он открыл конверт с последним посланием, к которому прилагался детский рисунок Сашки, внука однополчанина.
«…Матвей, я буду в Москве к празднику. Обязательно буду. Сын обещался меня на машине привезти. Видать, это наш с тобой последний Парад. Я совсем плох стал: левая рука отнимается. Давление то туда, то сюда скачет, аж земля под ногами плывёт. Но ты дождись меня, Матвей, обязательно дождись…»
Матвей Сергеевич аккуратно сложил письмо вместе с рисунком и убрал конверт под резинку, стягивающую остальную корреспонденцию от фронтового товарища.
Старик присмотрелся к фотографии сына, которая лежала чуть глубже. Перевернув снимок, Матвей Сергеевич прочитал вслух написанные простым карандашом даты: «15.03.1960 — 22.02.1995». Он задумался о том, кто бы мог их поставить, и вспомнил: эту фотографию Нина отдавала в гранитную мастерскую, где изготавливали надгробную плиту для могилы Андрея. Матвей Сергеевич поцеловал пересохшими губами портрет сына и бережно положил его рядом с письмами. Следом он извлёк свидетельство о смерти на казённом бланке и подсунул его под снимок Андрея.
Некоторое время он последовательно доставал из шкатулки свой паспорт и паспорт Нины Сергеевны, пенсионные удостоверения, книжки участников Великой Отечественной войны и наградные документы с несколькими медалями. Потрёпанные аптечные рецепты и выписки из истории болезни супруги он оставил без внимания, отложив их в сторону. На самом дне покоился маленький кусочек клеёнчатой ткани, на котором были записаны данные новорождённого Андрея Матвеевича Дубинина, и обручальные кольца, завёрнутые в носовой платок.
Подслеповатыми глазами старик рассматривал пожелтевшие вехи своей жизни, и слёзы подступили к горлу. Рукавом белой рубашки он вытер лицо и взял со стола телеграмму: «Д.Н. Исаев умер. Инсульт».
Пелена снова застлала взор. Матвей Сергеевич не выдержал и заговорил с супругой вслух:
— Нина, слышь, Дмитрий Николаевич-то мой… умер. Неделю назад письмо прислал, что приедет, а теперь вот… — тяжело ронял слова старик, чувствуя, как чудовищная боль сковывает грудь. — Писал, что на Парад хочет в последний раз попасть, а вчера телеграмму от сына его принесли — умер. Из нашей роты никого теперь, кроме меня, не осталось. Вот такие дела…
Матвей Сергеевич прошёл в коридор, покопался в платяном шкафу и, вернувшись к столу, занялся приготовлениями.
— Знаешь, Нин, а я как чувствовал, что ничего уже не получится… — старик глубоко вздохнул и потёр правую ногу, раненную ещё во фронтовые годы. — Что? Да не молчу я, не молчу. День, говорю, сегодня пасмурный, и нога ноет страшно… сил уж моих нету.
Он встал и сделал несколько мучительных шагов по комнате, надеясь размять колено, но боль стала невыносимой. Матвей Сергеевич снова опустился на стул, продолжая возиться с узлом.
— Ты смотри, не выходит, а! Я такие эшафотные узлы в Польше в сорок четвёртом с закрытыми глазами вязал, а теперь вот не получается, — злился на свою неловкость старик, пытаясь укротить грубую пеньковую верёвку. — Нин, слышь, а я в шкатулку залез, не удержался. Вот на столе всю нашу жизнь разложил. Жаль, что ты не встаёшь уже и посмотреть не сможешь. Андрюшкина фотография, бирка из роддома, кольца наши... Помнишь, как мы с тобой после войны поженились? А? Не помнишь?!
Матвей Сергеевич повернулся, пытаясь прислушаться к ответу жены, которая в последние дни говорила едва слышно.
— Молчишь? Ну и правильно. Чего теперь вспоминать-то…
Старик поднялся, перекинув верёвку через спинку стула, подошел к шкафу и снял с вешалки парадный пиджак, который надевал только по случаям больших праздников. Тяжёлой поступью он вернулся назад и взял в руки Звезду Героя Советского Союза.
— Я тебе, Нин, не рассказывал, как мне тут один следопыт звонил? Нет? — надев очки, Матвей Сергеевич аккуратно расправил пиджак на коленях. На глаз отмерив сантиметр, он приколол награду так, чтобы её нижний край находился строго на уровне лацкана. — «Я, — говорит, — вас по базе нашёл». Звезду просил продать. Я ему: «Ты рехнулся, что ли, совсем?» А он ржёт, гадина, и талдычит: «Батя, я тебе лучшую цену предложу, а то у тебя её в крематории всё равно сопрут». Двадцать пять тысяч предлагал… Сволочь!
Руки Матвея Сергеевича задрожали, и он налил воды из графина, желая хоть немного успокоиться. Сделав несколько глотков, старик пришёл в себя и прислушался к едва различимому голосу из спальни.
— Что? Андрюшка? Звонил? Да ты что, мать, он же умер… Забыла, что ли? Он в аварии погиб, — Матвей Сергеевич снова явственно вспомнил похороны сына и закрытый гроб с изуродованным телом. — Мы уж его давно похоронили. Ты что, Нин? Совсем у тебя в голове всё перемешалось.
Почти все приготовления были закончены. Матвей Сергеевич ещё раз аккуратно разложил документы на столе и надел парадный пиджак. Он осмотрел мрачную комнату, шторы в которой предусмотрительно задёрнул ещё накануне, и его взгляд остановился на небольшой иконе Богоматери, висевшей в углу над телевизором.
— От, опять двадцать пять! Ты уже спрашивала… Сказал же — не пойду на Парад. Почему? Опять почему… Я говорю, идти не с кем. Димка не приехал, умер он. Почему, почему… — в сердцах повторил Матвей Сергеевич. — Инсульт у него, умер он, вот почему! Телеграмму от сына его принесли… Я уж лучше с тобой останусь.
Матвей Сергеевич знал трепетное отношение Нины Сергеевны к этому образу. Подойдя иконе, он осторожно снял её с гвоздя. На несколько минут в опустевшей комнате молчаливой квартиры воцарилась полная тишина — старик унёс святыню в спальню к жене.
Вернувшись, он методично прошёлся по углам: отключил все бытовые приборы, перекрыл газ и остановился в коридоре напротив электрического щитка, намереваясь выкрутить пробки. Но стоило Матвею Сергеевичу протянуть руку к рубильнику, как пасмурную тишину жилища пронзил резкий телефонный звонок. Старик вздрогнул, но снял трубку.
— Матвей Сергеевич, это Надя Осипова, — в трубке раздался энергичный голос соцработницы.
— Здравствуй, Наденька, — тихо ответил он.
— Матвей Сергеевич, я сегодня к вам зайду пораньше, часиков в двенадцать. Мне на дачу хотелось с Мишкой хоть на денёк съездить. Вы наверняка завтра гулять пойдёте? Друг-то ваш фронтовой приехал? — не дожидаясь ответа, Надя продолжала тараторить: — Я бы сегодня прибралась у вас, приготовила покушать на завтра и с Ниной Сергеевной посидела, а вы бы меня на праздники отпустили. Как думаете, Матвей Сергеевич? А то Мишка из Москвы совсем не выбирается. А? Матвей Сергеевич, договорились?
— Конечно, Надя, приходи. Не звони только в дверь, она открыта будет. Ждём тебя, — Матвей Сергеевич положил трубку на рычаг и посмотрел на часы. До прихода Надежды оставалось ещё три часа.
Обесточив квартиру, старик подошёл к тяжёлому самодельному турнику сына — двум кронштейнам с намертво приваренной трубой. Подняв правую руку, он изо всех сил потянул её вниз, проверяя прочность, а затем перекинув через перекладину грубую верёвку и затянул крепкий узел.
Матвей Сергеевич принёс из кухни табурет и, закурив последнюю папиросу, сел прямо под свисающей петлёй. Краем глаза в мутном зеркале шкафа он заметил отражение немощного старика, сквозь сизый дым которого ярким золотым пятном блестела Звезда Героя.
— Да это Надя звонила! — крикнул Матвей Сергеевич в сторону спальни. — Надя, говорю, звонила… Кому мы ещё нужны-то… Не слышишь уже ничего. Говорит, хочет сынишку на праздники из Москвы вывезти. Сегодня пораньше придёт… Да не буду я дверь запирать, не буду… Не волнуйся.
В эти последние мгновения жизнь чёрно-белой кинолентой молниеносно пронеслась в его сознании, оборвавшись на финальном, бесцветном кадре — отражении сгорбленного старого солдата, застывшего с петлёй на шее…
В начале первого неистовый крик Нади Осиповой взбудоражил весь дом. Мигранты, убирающие двор, с недоумением смотрели на женщину, которая металась возле подъезда в ожидании медиков и наряда полиции. Она не знала, с какой стороны дома заедут машины, и испуганно озиралась, вздрагивая от каждого отдалённого шума мотора. Ей было до ужаса страшно.
Вскоре прибыли сотрудники экстренных служб и поднялись в квартиру Дубининых. Надя порывалась пойти следом, но полицейский удержал её. Совсем обессилев, она опустилась на лавочку во дворе, закрыла лицо руками и тихо, надрывно всхлипывая.
— Крутой, видать, дед был. Как-никак Герой Советского Союза, — негромко сказал крупный санитар средних лет своему молодому напарнику, вынося на носилках тело Матвея Сергеевича.
— Наверяка, — равнодушно отозвался тот. — Стопудово свихнулся под конец. Сейчас таких полно.
— Ага, похоже на то. Бабка-то у него уже сутки как померла, а он ни гу-гу, никому не сообщил.
— Странный народ эти старики…
— Ты давай-ка рот закрой! Доживёшь до его лет, тогда и посмотрим на тебя, умник выискался, — нарочито сурово оборвал парня старший санитар, а затем, помолчав, задумчиво добавил: — А Звезду с пиджака надо бы снять… В крематории точно сопрут.