Маца

Если в моей жене от еврейства только запись в паспорте, то её родители, выросшие в местечке, весь масорет блюдут. Всё у них как положено: на Пурим тёща оменташен печет, на Хануку — суфганиот, на Рош а-Шана щучку заливную готовит да из карпа гефилте фиш делает. Ну это, так сказать, традиционные блюда, к каждому празднику своё, а к ним в придачу еще и онгифилц был, и креплах с бульоном, картофель с черносливом, форшмак, на сладкое — многослойные штрудели или флуден... Правда, зачастую на столе маца могла соседствовать с куличом и крашенками, а на гарнир к кошерной курочке подавалась жаренная на сале картошка, ибо тесть и тёща — коммунисты, интернационалисты и ко всяким религиозным требованиям относятся с усмешкой.

Рукодельница по части кулинарного искусства моя тёща, почитай, всё может сготовить. Всё... а вот мацу не печёт. А что ж за Песах без мацы? Это и не Песах вовсе, а одно недоразумение. За мацой, значит, в синагогу ездили, куда меня в первый же Песах после свадьбы тесть с тёщей и отправили.

Ну где в Питере синагога находится, это все знали. Она в аккурат наискосок от Николо-Богоявленского морского собора, на Лермонтовском проспекте прописана.
Приехал я туда, захожу, шапку снял и чуть было не перекрестился, да вовремя опомнился. Стою при входе, башкой верчу и не вижу, где это тут мацой торгуют. Вдруг из центральной, огромной двери старичок выходит. Весь из себя такой благообразный, при очках и с ухоженной седой бородой, на голове шапочка типа тюбетейки, а на плечах одеяло накинуто — видать, прохладственно дедуле.

Я, значит, у него и интересуюсь:— Уважаемый! А где мацой торгуют?

А он мне вместо ответа командует:— Шапку надень!

— Чего?! — изумился я.

— Шапку, говорю, надень! Быть в синагоге с непокрытой головой — всё равно что прелюбодеяние совершить!

Струхнул я малость. Быстро шапку напялил и сам себе думаю: «Строго у них тут. Если без шапки тебя глазами испепеляют, то что ж тогда за само прелюбодеяние будет? Отрежут — не иначе!»

А дед оглядел меня и не пойми с чего выдал:
— А ты, поди, Фрийсмана зять?

Тут уж у меня душа в пятки ушла, язык от страха отнялся, и я только головой и смог кивнуть.

— Ну да... наслышан, наслышан... Иди на второй этаж, там маца. — И уже вдогонку почти прокричал: — А тестю своему скажи, чтоб Сидур вернул, а то безбожник уже целый год держит!

Поднялся я на второй этаж и сразу заприметил, где мацу продают — там как раз молодая женщина расплачивалась. Подошел, а тетка, значит, кошелек в сумку спрятала, пакет с мацой подхватила, оборачивается... Оба-на! Ленка Гухман, моя почти первая любовь. А она меня увидала, рот от удивления раскрыла, пакет у неё из рук выпал, и с придыханием спрашивает:

— Ты?!

— Хм... Вроде я, — отвечаю.

— А чего тут делаешь?

— Волею тестя и тёщи мацу покупаю.

— Женился?

— Женился.

— На еврейке?

— На еврейке.

Ленка пакет с пола подняла, меня под руку подхватила и в сторонку, к окну, отвела. Стоит, на меня смотрит, а в глазах слёзы... и сквозь слёзы вдруг приласкала:

— Гад ты, Реутов! — помолчала и добавила: — А я дура...

— С чего ж это, Лена, я гад, а ты дура?

— У родителей-то ты за антисемита канал, всё уши они мне прожужжали: «Нет, Лена, нет. Замуж надо за человека своей национальности выходить, а то ведь потом аукнется тебе, горькими слезами плакать будешь... Да и несерьёзный это твой Реутов, всё у него хиханьки да хаханьки с национальным уклоном...»

— Так ты только из-за этого со мной и рассталась?

— Да... да... А ведь тебя любила, очень, Реутов, любила... А ты меня?

— Любил. А ты меня — мордой об стенку... Может, телефончик дашь, встретимся как-нибудь?

— Да нет. Поздно уже. Я тоже замуж вышла... за человека своей национальности. Ладно, Реутов, будь здоров и счастлив.

— Да и ты, Лена, будь счастлива.

— Постараюсь... Хаг самеах.

— Хаг самеах.

Ушла Ленка. Понесла мацу человеку своей национальности. А я, купив два пакета пасхального атрибута, думал пойти да выпить за помин любви ушедшей, да передумал. Если что-то случается, то, значит, так тому и быть суждено, и надо жить сегодня, а не днём вчерашним...