Потерянный день целой жизни

 У старика уже все волосы покрыты яркой сединой. Взгляд мудрый и взывающий к уважению. На его руке наколка. А на пиджаке, который висит без дела уже неделю, медаль за взятие Берлина. На тумбочке лежит недоеденное яблоко и стоит банка с пюре. Я, как лечащий врач никаких надежд на выздоровление дать не могу. Болезнь сердечная. Вылечить можно. Но возраст уже не тот. Я стою и слушаю очередной его рассказ о жизни. Он не распинается, не пытается что либо доказать. Таких людей интересно слушать. Хочется слушать. За окном лето в самом разгаре. Я периодически отвлекаюсь на вечернее пение птиц и звон сверчков. Леонид Иванович вдруг одел чуть перекошенные очки и спросил:
 -Скажи мне Антон, ты вот молодой врач, недавно закончил учебу так?
 -Да Леонид Иванович, в прошлом году только получил диплом- ответил я, не понимая к чему он клонит.
 -А вот скажи мне, ты любил когда ни будь?
 Работа и усталость сразу ушли на глубину, а передо мной вновь всплыл этот образ, который я пытаюсь забыть вот уже несколько месяцев. Образ, с которым засыпаю и пытаюсь вышибить клином. Но все никак не получается. Я собрался и ответил старику:
 -Да, у меня была любовь. Мы даже детей хотели завести но...
 -И что же случилось?- Спросил без удивления Иваныч.
 -Да ладно отец, долгая история. В общем, как говориться, быт все убил,- ответил я с глупой улыбкой.
 Старик чуть приподнялся на кровати, облокотился об подушку и сказал:
 -В сорок шестом, мне было почти столько же, сколько и тебе сейчас. Хочу тебе кое что рассказать. Готов слушать? Если нет, то я не настаиваю.
Я посмотрел на часы. Мой рабочий день подходил к концу, но я решил уважить старика.
-Послушаю конечно- ответил я.
-Так вот- продолжил Леонид Иванович- трудный был год. Послевоенное время, нищета, почти все города разрушены. Люди трудились и восстанавливали страну. Мы верили в коммунизм и светлое будущее. Радость победы закрывала всю ту серость. Так вот, я демобилизовался и приехал из Германии в свой родной город.  Мой дом, был полуразрушен. Поэтому я устроился в общежитие для рабочих и пошел восстанавливать завод, который фашисты разрушили еще в сорок третьем. Много тогда пленных немцев привлекли к отстройке домов, заводов и мостов. Так вот, у нас поваром работала одна немка, по имени Лизхен. У нее не было правой ступни, поэтому ее поставили на кухню, а не отогнали на работы.
 Я присел, по привычке поправив халат и продолжил слушать Леонида Ивановича.
 -Так вот -продолжал он,- с ней почти никто не общался. Только просили добавки и иногда хватали сзади за талию, для смеха. Она хорошо готовила, поэтому никто не жаловался. Однажды, я засиделся в рюмочной и вернулся в общежитие только к двенадцати ночи. Мне сильно хотелось есть, а у меня в комнате было только вишневое варенье. Я решил пойти на кухню и взять хлеба, или еще чего ни будь. И я спустился в столовую. Она сидела на полу и плакала. Ее костыль лежал рядом, а вокруг множество разбитой посуды. Я присел возле нее и попытался спросить, что случилось. По-русски она понимала лишь несколько слов, поэтому на пальцах и немецком кое-как объяснила мне, что по неосторожности своей зацепила перемытые, сложенные одна на одну тарелки. Я понимал что ее не простят. Она будет оштрафована и останется без рубля за душой. Ты знаешь Антон, я ненавидел фашизм. Но ведь она была женщина, таким же человеком как и мы с тобой. Отлично готовила, улыбалась нам. Только говорила по-немецки.
 Старик достал из смятой пачки сигарету и не спросив у меня закурил. Я хотел сделать замечание о вреде курения но промолчал и подал ему стоявшую на подоконнике банку из под кофе.
-Так вот- продолжал Иваныч, - возле общежития была железная дорога, поэтому когда проходил поезд, посуда и окна трусились. Я просто взял лежавший сверху большой казанок и положил его на груду осколков. Будто бы он сам, от тряски упал на посуду. Лизхен к тому времени перестала плакать и просто сидела на полу, глядя на меня. Я поднял ее, дал костыль в руку и повел наверх. Мы старались идти тихо, что бы никто не вышел из комнаты и не увидел что она не спит. И тут мы услышали что кто то проснулся и начал открывать дверь. Слева была моя комната. Я быстро открыл дверь и затащил ее к себе. Затем на цыпочках подошел к двери и стал прислушиваться. Когда в коридоре все утихло, я повернулся к ней. Она твердила свое данке шон, данке шон. И тут я увидел ее глаза. Свет был выключен, уличный фонарь светил не хуже лампочки ильича и освещал ее лицо. Я не мог отвести от нее взгляд. Я смотрел и видел только ее в моей комнате. А она непрерывно смотрела на меня. Это было влечение, которое я до сих пор не могу объяснить.  На следующий день мы вдвоем робко прогуливались по набережной и общались. Она на немецком, а я по нашему. Мы совершенно не понимали слов, но понимали друг друга. Иногда часами сидели на берегу Днепра и учили друг друга языкам. Мы смеялись и делили последний кусок хлеба на двоих. И так прошло всего лишь два месяца. За это время со мной перестали общаться друзья и даже вызвали на комсомольский совет. Мне говорили о том, что кругом есть много наших женщин. И что мы воевали с немцами и их потом все равно всех отправят куда ни будь. Мне пригрозили что выгонят с работы и исключат из партии. Я долго не выдержал и решил прекратить с ней встречаться. И я сказал ей об этом. Она смотрела на меня с пониманием и выслушала до конца. Я хотел что бы она плюнула мне в лицо, ударила меня. Но она просто развернулась и ушла. Я простоял на одном месте еще несколько минут и вышел на улицу. Мне хотелось расшибиться, провалиться. Но я нашел в себе силы и стал жить, как раньше. Потом прошло три месяца. Я бродил по набережной и смотрел на девушек. Мне не нравилась не одна. Мне никто не нужен был, кроме Лизхен. И меня осенило. Я рванулся к первому трамваю и приехал в общежитие. Быстро сбежал в столовую и начал звать ее. Я кричал на всю кухню и ко мне вышла повар. Уже другая. Она сказала что Лизхен уехала вчера на родину, в Цюрих.
 Дед поправил очки и уставился в окно.
 -Ну, а что было дальше?- Спросил я, –ведь у вас есть сын вы же были женаты, значит смогли все таки полюбить другую женщину.
 Иваныч повернулся и сказал:
 -Я женился только в сорок два. Уже когда переехал сюда. Я был старшим мастером на заводе и меня полюбила наша телефонистка. Мы поженились и у нас родился Алешка. К сожалению, она рано скончалась, от рака. Поэтому большую часть жизни я растил сына в одиночку.
 -Ну а потом, вы нашли себе кого ни будь? Я не думаю что у вас больше никого не было.
 -У меня было много разных женщин. Ни одна из них так и не стала мне женой. Потому что с того сорок шестого, каждый день, каждый вечер я думаю о ней. Я засыпаю с мыслями о ней и просыпаюсь тоже. Ее глаза до сих пор для меня самые красивые, а голос самый звонкий. Я так и не встретил даже подобную ей женщину…

 Я вышел в коридор а затем на улицу. На пороге никого не было а мою голову не покидал тот образ, который я пытаюсь забыть вот уже несколько месяцев. Образ, с которым я засыпаю и просыпаюсь. И который пытаюсь вышибить клином. Но все никак не получается. Я достал телефон и быстро начал рыться в телефонной книге. Сердце забилось быстрее, по телу забегали мурашки. Я нашел номер и набрал его. Пошли гудки.
 -Алло, Катя привет.
 -Антон, это ты?...