Индивидуальная программа

                Удар, удар, ещё удар, опять удар – и вот
                Борис Будкеев (Краснодар) проводит апперкот.
                Вот он прижал меня в углу, вот я едва ушел,
                Вот – апперкот, я на полу, и мне нехорошо.
               
                (В. Высоцкий, «Песня сентиментального боксёра»)


             

              Начальником кафедры физической подготовки и спорта в нашем военном училище был некто полковник Кузнецов, которого, естественно, «за глаза» звали Кузя.

              На два курса старше моего, в другом батальоне, был колоритный курсант, ни имени, ни фамилии которого я уже не помню, но помню, что лицом он был похож на несколько позже появившегося прославленного боксёра Александра Лебзяка. Здоровый, как откормленный буйвол, весь волосатый, с головой, намертво вросшей в плечи, он ходил, низко опустив её, как будто пряча подбородок от удара. Боксировал он в тогдашней самой тяжёлой весовой категории — за 91 килограмм. Когда к нему обращались, он, грузно сопя, поворачивал в сторону говорящего свои красные глаза, агрессивно глядящие исподлобья, а если этого было недостаточно, поворачивался всем корпусом. Вкупе с могучим пузом и огромными кулачищами это выглядело жутковато, и того, кто общался с ним впервые, брала оторопь. В курсантской среде за ним прочно закрепилось прозвище Бивень. Боксёров в весовой категории «центнер» в училище было два-три человека, и поэтому Бивень, всегда входивший в призовую тройку, приносил хорошие очки своей роте в командном зачёте. По той же причине его всегда выставляли на всевозможных армейских и городских соревнованиях. Не знаю, что связывало нашего Кузю с его отцом, но были они, как потом оказалось, в приятельских отношениях.

              Осенью, в самом начале моего второго курса, наша команда начала готовиться к соревнованиям Северо-Кавказского военного округа. Отсидев с утра на занятиях, после обеда, вместо самоподготовки, мы уходили в спортзал. Училищное руководство, действуя в русле учения Макаренко, проявило неслыханную щедрость, и после спортзала нас отпускали в город для тренировки по собственному индивидуальному плану. Я с двумя друзьями, как правило, три-четыре раза в неделю ходил в плавательный бассейн. В остальные дни мы бежали десятку* и после этого шли на улицу Клары Цеткин, в парную, «выводить шлаки». Другие курсанты-спортсмены занимались примерно так же, и все мы часто где-нибудь да пересекались. Только Бивня с его вечным напарником Мухой, боксировавшим в первом наилегчайшем весе, то есть до 50 кг, мы никогда не видели. Они занимались по какому-то совсем уже своему плану. Со стороны эта парочка смотрелась довольно комично, примерно как Слон и Моська. Подготовка продолжалась около двух недель.

              За три дня до начала соревнований, в возбуждённом состоянии, в училище прибежал здоровый волосатый тучный мужик с головой, вросшей в плечи. Он заскочил в спортзал и уверенно бросился в кабинет к начальнику физподготовки, грохнув дверью так, что она слегка приоткрылась. В это время мы, как раз приняв душ, одевались после тренировки. А раздевалка была расположена через неширокий коридор, напротив Кузиного кабинета, дверь в дверь, и, как оказалось, там было всё прекрасно слышно:
          — Анатолий Александрович, здравствуй, ты зачем моего в увольнение опять отпускал? Я же просил тебя…
          — ЗдорОво, здорОво, дорогой, проходи, садись, чего шумишь? Конечно, отпускал. Начальник училища определил для команды боксёров свободный выход, понимаешь, такое ценить надо! Всем им оказано особое доверие, и твоему, естественно, тоже. Для достижения результата каждому по своей индивидуальной программе разрешили тренироваться. Готовимся на округ, понимаешь. Ты же знаешь, вся наша основная надежда именно на твоего!

          — Какая надежда?! На кого?! На эту ходячую грушу?! Я же сколько раз говорил тебе — не отпускай этого раздолбая ни под каким соусом. Я его для чего в военное училище отдал? Думал, хоть тут из него человека сделают!
          — Да что случилось-то?
          — Что случилось, что случилось… Мы с женой на море уезжали, на две недели, вот что случилось!
          — Ну и замечательно, бархатный сезон, понимаешь... Искренне рад за вас, — благодушно басил Кузя, — а при чём здесь «отпускай — не отпускай»?
          — А притом!! Дома десятилитровая канистра чистейшего медицинского спирта оставалась. Я её в кладовку заныкал… В дальний угол затолкал, в одеяло завернул, прикрыл понадёжнее... Ведь нашёл же… скотина.
          — И что? — ошарашенно спросил Кузя.
          — Что, ЧТО?! А ТО, что канистра-то су!-ха!-я!! Боксёр этот, пан-спортсмен твой хренов, пока нас с женой не было, весь спирт со своими корешами вылакал…
              И добавил ехидно:
          — Спасибо тебе, дорогой, за такую... ОСО-О-ОБУЮ… ИНДИВИДУАЛЬНУЮ ПРОГРАММУ...



              * — десятикилометровая дистанция.




                M.V.



               
          Иллюстрация из Интернета