Шедевр

серия рассказов.
абсолютно все события в этих рассказах вымышлены и автор к ним, не имеет никакого отношения.

Рассказ Первый.

Как-то раз, в самом начале осени, в один из грустных и дождливых дней, почти сразу же после полудня, изрядно пьяному, но попрежнему, очень интеллигентному врачу-дантисту Зуберману В.И.непреодолимо захотелось, зайти в гости к своему лучшему, и давнишнему другу, очень интеллигентному поэту, прозаику, и художнику по имени Вадик.
Вадик жил в пригороде, в небольшом, одноэтажном, частном доме из белого кирпича.
И поэтому, Зуберман поехал к нему на такси.
И когда, такси остановилось напротив дома его друга, Зуберман очень интеллигентно расчитался с водителем по счётчику, и достаточно своеобразно, выбрался из машины.
В руках у него были большой, чёрный, мужской зонт и полный чего-то мягкого, большой, белый, полиэтиленовый пакет.
В одном кармане его модных, в белую, мелкую, белую крапинку, тёмно-зелёных, дорогих, шёлковых брюк откровенно угадывалась литровая бутылка водки, а из бокового кармана его, тоже нового, дорогого и шёлкого, светло-песочного цвета пиджака, так же откровенно, выглядывал какой-то, не совсем аккуратный, большой, бумажный свёрток, явно, не магазинного происхождени.
С лёгкой, туповатой задумчивостью, посмотрев вслед отъезжающему от него такси, Зуберман В. И., медленно, но всё, с той же задумчивостью, перевёл свой мутноватый взгляд на свинцово-сизое небо над своей головой.
Сосредоточившись на своём взгляде, он негромко, но видимо - очень ёмко, и с чувством, сказал несколько слов, увиденным там, дождевым тучам.
И сразу же, после окончания своего, короткого монолога, он громко, и совсем некультурно, с силой, плюнул в некуда.
После чего, он нажал своим, большим пальцем на ручке зонта нужную кнопку и над ним, моментально раскрылся, чёрный, блестящий откровенной новизной, зонтичный купол.
И с удовлетворением посмотрев, на получившуюся над его головой, синтетическую крышу, он, не обращая никакого внимания, на то, что творится у него под ногами, раскачиваясь, и пошатываясь как подуставший матрос, подошёл к украшенной, красивой, декоративной резьбой, деревянной калитке Вадика.
Калитка была закрыта.
Подойдя и остановившись перед ней, он, с не очень разумным, но всё же, философским видом врача, по очерёдности поглядев на свои, занятые зонтом, и пакетом руки, на минутку над чем-то задумался.
И как полагается настоящему дантисту, произведя за это время, у себя в голове некий, филосовский анализ, нашёл буквальное, и единственно-верное решение, создавшейся ситуациии.
И результатом этого решения, было то, что он аккуратно подложил свой, белый, полиэтиленовый пакет под мышку той руки, которой он держал раскрытый зонт, а затем освободившейся рукой, открыл калитку, которая была закрыта изнутри на небольшой крючёчек советского образца.
После чего, полный интеллигентного достоинства, не торопясь, но уверенно вошёл во двор.
Но сделав пару шагов, он вдруг резко остановился и всё, с тем же, не очень разумным,но по прежнему, филосовским видом, развернулся на месте, и широко шагнул назад к калитке, протянул руку, и закрыл её на крючок.
Затем, ещё раз развернувшись на месте и уже, почти успев, сделать первый шаг вперёд, как вдруг, не выдержав двух разворотов подряд, стал резко терять равновесие, своего, изрядно, подвыпившего тела.
И пытаясь, срочно его восстановить, тут же, сделал два коротеньких, семенящих, шажка назад, выронил из подмышки свой белый, полиэтиленовый пакет, и спасительно уперевшись спиной, в мокрую от дождя, калитку, замер так на несколько секунд.
Одновременно с этими, аварийными и незапланированными манипуляциями своего, не очень, сейчас, послушного ему, тела, он крутил по сторонам своей головой, ища глазами сторожевую собаку по кличке Ханна.
Красивая и крупная, коричневая с чёрным, умная, и весьма упитаная, полуовчарка-полулайка Ханна, была сторожевой собакой Вадика.
Но Зубермана, она знала всю свою жизнь, и относилась к нему, почти как к родному.
И поэтому, обычно по доброму, встречала его громким, радостным лаем.
Не увидя собаку и не услыша её, привычного, радостного, но грозного лая, Зуберман, всё с тем же, не очень разумным видом, по всей видимости, всё же сообразил, что в дождь она, скорее всего, может быть у себя - в своей, большой, сделаной руками Вадика, деревянной будке.
Поняв это, он рывком оторвался от калитки и забыв про свой, выпавший из-под мышки, белый, полиэтиленовый пакет, снова сделал  два, широких шага вперёд по выложенному карсным кирпичём, тратуату, и остановился.
Потом, повернул направо и небрежно пошатываясь, и виляя зонтом во все стороны, прошёл в заданом  направлении несколько, не очень твёрдых шагов, и остановившись в полуметре от собачьей будки, смешно, и коряво наклонился перед ней.
Затем, туповато улыбаясь, молча, заглянул в неё.
Ханна равнодушно смотрела на него изнутри.
Она недолюбливала пьяных гостей своего хозяина и Зуберман в этом смысле, не был для неё исключением.
Хотя, одно исключение, она для него ,всё же, делала.
Он был единственным, из всех друзей и гостей хозяина, кого она не кусала в таком, как сегодня, его непотребном состоянии, а просто, по старой дружбе, старалась в таких случаях, проигнорировать его появление, не желая с ним, ни здороваться, ни общаться. Через пару секунд, после того, как их взгляды встретились, из-за её широкой спины, показалась мордочка её годовалого щенка по кличке Тайсон, который предупредительно,и грозно зарычал в его сторону.
Не будь на улице дождя, он бы, обязательно бы, выскочил бы из будки и попытался бы укусить Зубермана, так как, тоже не любил подвыпивших людей.
Зная о их принципах и оценив их выдержку, и самообладание, пьяный Зуберман заговорил первым. 
- Привет, Ханша..Тайсик, привет..Спокойно, братуха! Лучше, посмотрите, что я вам принёс, милые мои... - пьяным, задушевным тенорком, поздоровался с собаками Зуберман, чуствительно дыша в их сторону отвратительным, водочным перегаром.
Поняв, видимо смысл его интонаций и на время, позабыв об этих, своих принципах, у Ханны, в ответ на его слова, заблестели глаза, она тонко заскулила, и нетерпеливо, несколько раз ударила своим хвостом по полу будки.
Что на собачьем языке, скорее всего, обозначало: "Привет, Зуберман...Давай, показывай быстрее, что - там у тебя...Только - не дыши на нас ...".
А побольше выглянувший из-за неё, Тайсон, немедленно перестал рычать, тоже визгнул, и заинтересованно, поддержал свою мать ударами хвоста.
А Зуберман, зная о их нелюбви к спиртым напиткам и откровенно довольный их реакцией, понимая, что на сегодня, он прощён своими, четвероногими друзьями, не разгибаясь, вытащил свободной рукой из кармана пиджака свой, неаккуратный, бумажный свёрток, и торжественно положил его в будку.
После чего, так же торжественно, развернул его перед ними.
- На - Ханша,..Тайсик - держи...Кушайте на здоровье, друзья мои...А я, к Вадику пойду... У нас, с ним - дела....Приятного, вам, аппетита...,- и он послал им, очень звучный, воздушный поцелуй. 
И посмотрев чуть-чуть на начало собачьей трапезы, Зуберман удовлетворённо разогнулся, и поймав, несколькими, ассиметричными телодвижениями, нужное ему равновесие, лихо развернулся, и придирчего поправил рукой свой, супер-модный, в белую, мелкую крапинку, тёмно-зелённый, шёлковый галстук, который так эффектно сейчас смотрелся на фоне его, безукоризненно отутюженной, белой рубахи.
После чего, выровняв над головой, не совсем, послушный ему сейчас, большой, чёрный зонт и приняв, как ему показалось, предельно разумное выражение на своём лице, он с глубоким чуством выполненного долга, торжественным маршем, направился в сторону дома.
По пути он увидел на земле, обронённый пятью минутами раньше, свой, белый, полиэтиленовый пакет, индентифицировал его и подняв его свободной рукой, продолжил своё движение в направлении дома.
Но взойдя, уже, на крыльцо, он вдруг снова остановился в некой задумчивости, намекающую на то, что как буд-то у него в голове, внезапно родилась какая-то, очень важная и неотложная мысль, над которой, он непосредственно, сейчас, и задумался.
И простояв в таком раздумье секунд десять, и видимо, проанализировав эту мысль досконально, он принял, и тут же, в полный, свой голос, озвучил для самого себя, своё, логически-верное решение этой, короткой, но как оказалось, жизненно-важной для него сейчас, мысли: "Да - надо поссать...".
И повинуясь своему решению, он спустился с другой стороны крыльца, прошёл несколько шагов по двору, и завернул за угол дома.
Там, немного пройдя вдоль дома по тратуату, он сошёл на размытую дождём землю и снова остановился.
Посмотрев по сторонам и не увидя никого посторонних /культурный человек/, он пару раз шагнул поближе к дому, наклонился, и прислонив его к стене дома, поставил на бетонный отбойник свой, большой, раскрытый зонт, а под него положил свой, белый, полиэтиленовый пакет.
После чего, развернулся, пересёк тратуар, и сделав пару шагов сторону картофельной грядки, ещё раз осмотрелся по сторонам.
После этого,  растегнул на брюках ширинку и вытащил наружу свой пенис.
Несколько секунд полюбовался им, а потом, не отрывая от него, своего взгляда, стал молча и вожделенно выливать из себя, всю скопившуюся в нём, мочу.
И за это, не долгое, в принципе, время, ему в голову, видимо, опять закралась, а может быть ,даже ворвалась, свежая и тоже, весьма важная мысль.
И эта его, сверх-важнейшая, новая мысль, видимо так завладела им, так ему понравилась, что он, сказав себе, лишь одно, но судя по всему, решающее слово: "Точняк...", тут же забыл, и про свой, стоящий у стены, раскрытый зонт, и про полиэтиленовый пакет под ним.
И сделав, по-быстрому, два-три контрольных выброса остатков мочи, он спрятал свой пенис под одежду, автоматическим движением руки застегнул шириночную молнию, зашёл на тратуар, и насколько, это было для него сейчас возможным, решительно зашагал в обратную сторону.
Не останавливась по пути ни на секунду, он сходу поднялся на крыльцо, коротким, толкательным движением плеча, открыл входную дверь и в след за открывающейся дверью, быстро зашёл, вначале в веранду, пересёк её, а потом, без какого-либо, предупредительного стука, на правах лучшего друга, интеллигентным рывком, открыл ещё одну входную дверь, и тут же, одним, нерационально-широким шагом, шумновато зашёл, уже, непосредственно, и в сам дом.
И тут же, увидел Вадика.
И, судя по внешнему виду - Вадик был трезв!
Можно даже сказать - абсолютно трезв!!!
Во всяком случае, он так выглядел на его пьяный глаз.
Так вот - выглядевший абсолютно трезвым Вадик, с очень-очень умным и задумчивым видом, одиноко сидел в прихожей комнате за обеденным столом, и с потусторонним фанатизмом, глухо-слепо-увлечённо, и размашисто, что-то быстро писал простым карандашом поперёк тетрадного листа и вербально, сам для себя, тут же дублировал, только что, написаные им слова.
А это, скорее всего, могло означать, только то, что Вадик сочинял свой новый и как всегда, самый гениальный в мире стих.
И ещё - даже на пьяный глаз, сразу было видно то, что тонкий, и интеллигентный ум Вадика, в этот момент, был настроен на крайне романтические, и глубоко филосовские самоумоизвлечения, которые, по закону его природы, сами собой, предполагали некую, космогорическую отрешённость от реальности, и некий, вселенский самоанализ смысла мироздания.
Но увидев сквозь туманную пелену своего, поэтического творчества, внезапную материализацию в дверном проёме пьяного Зубермана, который, прям как-то, через-чур лихо зашёл к нему в дом, а затем, не разуваясь, а на улице - дождь, прошёл прямиком к столу, тонкий ум Вадика мгновенно вернулся в реальность и задрожал перед неизбежным.
А пьяный Зуберман в это самое время, как и полагается настоящему дантисту, другу, и интеллигенту, был с ним предельно кратким, и откровенным.
После односложного "Хай...", он одним, очень ловким движением руки, вынул из кармана своих брюк литровую бутылку "Столичной" водки, вторым, не менее ловким, движением распечатал её на весу, а третим - поднёс её к своим губам и сделал три больших глотка водки с горла, и поперхнулся.
Половина выпитой было им водки, тут же вылилась обратно из его рта ему на подбородок и шею, а с них стекла на рубаху, и галстук, попутно впитываясь в очень качественную ткань его одежды.
Захваченный в расплох этим, невероятно-предательским подвохом "Столичной" водки, пьный Зуберман, моментально, сильно-сильно-присильно сморщился /приблизительно, как попа у кролика/,а потом, как поцеловавший электрошокер имбецил, лихорадочно пере-передёрнулся несколько раз всем своим телом, громко и абсолютно некультурно несколько раз икнул.
Но в конце концов, он сумел всё-таки сконцетрироваться в этой непростой для него, жизненной ситуации, утихомирить свои конвульсии, и по-дружески наклонившись к Вадику, очень-очень глубоко, наверное, до самой глубины своих лёгких, отчаяно занюхал выпитую им водку, запахом волос Вадиковой головы.
После чего, громко поставил бутылку водки на середину стола, рядом с исписанными Вадиком, тетрадными листами.
А ещё через несколько секунд, когда он, наконец-то сумел, выдохнуть из себя, скопившийся, после столь мощного занюхивания, в его в лёгких воздух, невероятно решительно и призывно, почти как трезвый, громко крикнул на всю прихожку: "Надо идти, Вадик ! ...Вперёд - дружище..!...Ура-а-а-а!!!".
И так же, сверх-решительно и призывно, прям как Владимир Ильич Ленин с броневика, резко взмахнул своей, правой рукой в некую, неопределённую сторону, находящуюся где-то за окном.
продолжение следует