Небо

   Старик устало уселся на завалинку, и, щурясь от удовольствия, подставил солнцу морщинистое, сухое лицо. На губах его играла едва заметная улыбка.

   Посидев так с минуту, он привалился спиной к растрескавшимся серым бревнам его избушки и вздохнул. Он любил сидеть вот так, под теплыми весенними лучами, думая о чем-то, давно ушедшем. О том, что и в его-то памяти оставило лишь мимолетный, приятный отпечаток. А уж в памяти людей, окружавших его ныне, вряд ли существовало вообще.

  Он думал о тех яблоках, которые они воровали в колхозных садах. Его холщовые штаны были такими дырявыми, что яблоки выскакивали из карманов прямо на бегу. Он долго смаковал этот обрывок памяти, исследовал его со всех сторон. Смотрел в голубое небо, подернутое белесой пленкой высоченных облаков. На желтую насыпную дорогу из дресьвы, на мальчишек, которых и не помнил уж как звать, и на деревья... На большие деревья.

  - на большие деревья, - проскрипел он вслух.
 
  Женщина, крупная, здоровая, полнотелая, развешивающая на веревке белье, повернулась и внимательно посмотрела на него

  - что, деда?

  Он промолчал, продолжая глядеть в голубое небо. Просто не хотел разговаривать.
 
  Она отвернулась.

  Из-за сарая выскочил чумазый карапуз. Его правнук Сережка, громко крича, бежал по двору вдоль забора, производя неимоверный шум. Мать попыталась шлепнуть пацана мокрой тряпкой, но промахнулась, уронив белье на землю. Пацан выскочил из калитки на улицу, и дал деру вдоль деревенской улицы, оставляя позади беззлобно чертыхающуюся мать.

  Дед встрепенулся и тихонько, скрипуче засмеялся, глядя вслед мальчишке.

  - От, сорванец, - смеялся он, - сорванец...
  - Я этому сорванцу все уши пообрываю, - не унималась мать Сережки. - Вот поганец, только ж выстирала - причитала она.

  Но дед на нее внимания не обращал. Опершись головой на клюку, он смотрел вдоль улицы, пока Сережка не свернул с нее в переулок, и потом еще долго смотрел невидящим взглядом. В глазах его стояли дома, которых уж не было, и пустырь, где сейчас стоял клуб и спортплощадка. И кузня на обрывистом берегу.

  Вокруг кузни паслись лошади: белые, пегие и других мастей. А они с Аленой лежали в траве, жуя колоски и глядя в голубое небо.
 
  -Небо, небо, какое ты красивое, небо!

  Он снова прислонился к прогретым бревнам, ощущая кожей их приятное тепло…
Внучка закончила развешивать белье и спросила: - пойдешь обедать дед?

  - Иди Настя, я потом -  проскрипел он.

  Он внимательно смотрел, как Настя взяла под руку большой красный таз из пластмассы, ловко закинула грязное белье и направилась на колонку полоскать. Он проводил ее взглядом, и снова стал смотреть на небо.

  Высоко летящий самолет оставлял в небе широкий белый след. Он помнил, как вся их деревня вышла смотреть на первый самолет, что пролетал над их деревней лет эдак пятьдесят назад.

  - Сколько всего в его жизни связано с этой глубокой голубой далью, - подумал он.

  В детстве отец поднимал его к небу в поле. Невероятный контраст красок - спелая нива, озаренное солнцем, и застилающее горизонт грозовое небо. Какое оно прекрасное было, это небо.

  Потом он сам поднимал в небу своих детей, и внуков. На небо он смотрел в поле, на небо он смотрел из окна избы, с лавки у магазина, где он отдыхал.
 
  Он столько раз его видел, а оно было все такое же красивое. Ни капельки не надоело ему.

  Он решил смотреть в небо, до тех пор пока, его глаза смогут это делать.

  Даже когда руки его обмякли, опустились плечи и дед сполз вбок вдоль бревенчатой стены, уткнувшись плечом в угол сруба, поблекшие глаза его все смотрели вверх.

  А в них отражалось красивое голубое небо, подернутое белой дымкой облаков.