встреча с Палабо

Встретился с Палабо. Мы дружим, но видимся редко: Палабо живет между Ригой, Москвой, Варшавой, Берлином, Стамбулом и Цюрихом. А я - домашний сидень.
В этот раз для встречи возник прекрасный повод: Палабо, как редактор, привез мне гонорар. Протянул конверт, сказал: "Маловато, но..." Сквозь бумагу прощупывались две монеты. "Если это все, - шутливо сказал я, - то и правда, маловато". Но в конверте, конечно, я обнаружил еще и купюры: "Не маловато, - сказал, - нормально".
Зашли в забегаловку. Называется - хо-хо! - "Монтрё", а ведь всего лишь рядовой жральник&наливайка. Через квартал - "Комната", но в "Комнате", ясно дело, заседают только манерные снобы. Поэтому наш выбор пал на "Монтрё". Взяли водки и кебабов. У кассы вышла заминка:
- Позволь, я угощу тебя, как автор редактора!
- Нет, уж, позволь, это я тебя угощу, как редактор автора!
- Нет, позволь...
- Нет, я...
Договорились. Все равно ведь повторим.
- Монтрё, - сказал я после первой,- город, в котором провел последнюю часть своей жизни Владимир Владимирович, когда "его девочка" стала приносить регулярный и жирный доход. Семейство Набоковых снимало целый этаж в отеле на берегу Женевского озера...
- На берегу Женевского озера, - принял подачу друг и коллега, - возможно, в том же самом отеле... но на другом, наверное, этаже... была написана одна из самых известных рок-композиций планеты. Где-то что-то горело, и музыканты увидели, как над гладью Женевского озера расстилается дым...
- Стоп! Я сейчас угадаю, как назвали эту вещь... Сейчас!.. Вот, крутится на языке... Не подсказывай! Э-э-э... Смоук он зэ уотер?
- Точно!!!
Прозит.
- Смешно, - я ковырнул кебаб, - лет восемь назад, эта забегаловка носила другое название, но тоже претенциозное... "Шарлевиль".
- Родной город Артюра Рэмбо!
- Интересно, владельцы - книгочеи?.. Или просто тычут наугад в карту Европы и попадают, куда след?!
Прозит! Вышли из "Монтрё". Пошли искать приют в другом месте. Старая рижская традиция - а может, и не только рижская, - пить не в одном заведении, а перемещаться по цепочке оных, в каждом выпивая по рюмке-другой.
Но что-то изменилось... Девять часов вечера, а все закрыто. Ну, не идти же двум суровым литераторам в "Комнату", где одни манерные снобы! Нет, нам нужен плебейский кабак - с претенциозным названием. Находим у цирка - "Элефант". В "Семнадцати мгновениях..." был погребок с таким же, помнится, названием.
Чокаемся, выпиваем. Ханурик за соседним столиком предупреждает нас:
- Мы через полчаса закрываемся!..
"Мы", он так и сказал. Живет он здесь?
Через сто грамм завели речь о Лотреамоне. Через двести вспомнили о Хо-Таи.
Мне взгрустнулось:
- Тебя не удручает, что в радиусе многих километров никто, возможно, не поймет, о чем мы говорим? Или радоваться нам?.. Многим ли это интересно: Рэмбо, Монтрё, Хо-Таи, Лотреамон, смоук-ин-зэ-уотер... Вот, подойти к любому на улице, спроси: "Лотреамон"? - в ответ услышишь: "Хм-м..." Гордые ли мы избранники? Или жалкие отщепенцы?
- "Лотремон? Хм-м!.." - это будет наш пароль. - Включил иронию Палабо. - Или лучше так: "Лотреамон! Хм-м?.."
- Через пять минут мы закрываемся!.. - напомнил, обратившись к нам, ханурик. А мадам за стойкой кивком это подтвердила.
Вышли. Искали, где еще бы присесть за рюмкой.
- Что за дела?
- Раньше...
- В центре Риги...
- Не надо было...
- Поздним вечером...
- Искать...
- Дешевых наливаек.
- Можно, конечно...
- И в Старую Ригу пойти...
- Но там...
- Сам знаю...
- Все для туристов...
- Манерных снобов...
- И всяких пидарасов...
Морозило, и мы заскочили - о, позорище! - в "Макдональдс". Там наливают или нет? Мы не знали... А там - не наливали!
Палабо взял коктейль-мороженое с ванилью. Я пил кофе, холодного не пью. Решили: значит, не судьба надраться... Ну, так, стало быть, и ладно...
Палабо обратил мое внимание на девушку и парня, которые принимали заказы, а в паузах обменивались взглядами и короткими репликами:
- Смотри! Они же хотят друг друга! Как они хотят друг друга!
- Парень - точно... А девушка?.. Стопроцентной уверенности у меня нет!
- С девушками никогда нет стопроцентной уверенности.

Идя домой в одиночестве, я еще раз задумался: отщепенство это или избранничество - говорить и думать о том, что мало кого занимает в радиусе многих километров. Сколько вообще в этом городе, стране людей, в глазах которых при звуках "хо-таи" я увижу понимание? И сколькие смогли бы вспомнить, - хотя бы приблизительно, в сокращении или с отсебятиной, - как вспоминаю сейчас я:

Искал я тебя, Хо-Таи,
в тех парках,
где меж деревьев встречались наши руки,
в том городе, где мы бродили вдоль канала,
и пили до рассвета в барах,
и танцевали шимми
под липами у старой водокачки.

Искал я тебя, Хо-Таи!
В порту искал, где выгружали кофе
далекой Явы.
Пересекал бульвары, вглядываясь в лица,
стоял, как истукан, на площадях,
слонялся у театров.
Заглядывал в лавчонки, где продавали чай,
фигурки Будды, зонтики, нефритовые кольца,
зонтики, пиалы,
где меж драконов бронзовых курился фимиам китайский.

А может, ты в музеях, в кабаре, в синематографе
иль в цирке?
На сцене, за кулисами, под гримом,
в наряде Коломбины иль Пьеретты?
На белой простыне экрана в роли куртизанки или одалиски?
Под круглым куполом в оранжевом трико?
В венецианской маске на балу у мецената?
В танцзале крутишь пируэты?..

Искал я тебя, Хо-Таи.
Взбирался я на башни:
вдруг на серых крышах
твой цвет зеленый промелькнет внезапно.
Бросался я на митинги, под лозунги и речи,
вдруг в выкрике: "Долой!" мне прозвучит твой голос.
Вдруг он окажется в словах: "Да здравствует!"

В тот смертоносный день
таилась ты везде и всюду, -
тебя разыскивая, стал я растворяться
среди предметов, времени, движенья