История одного ветерана... Портретный очерк

Рассеянно перебирая старые пожелтевшие газеты, я вдруг случайно наткнулась взглядом на странную строчку одного потрёпанного листка, незаметно выпавшего из папки. Семь простых ненавязчивых слов вмиг растревожили всё моё сознание. Надпись гласила следующее: « Если что-то начинаешь делать – делай по совести». Это был обрывок какой-то небольшой автобиографии, чьих-то от сердца сказанных слов, кем-то обстоятельно выведенного жизненного принципа. Я посмотрела на автора статьи и удивлённо вздохнула. Где-то в конце, на уже почти оторвавшемся клочке газетного листка было выбито: « Заслуженный учитель России, ветеран Великой Отечественной войны, почётный гражданин города Ростова-на-Дону, кавалер многих орденов и наград – Пётр Андреевич Авилов…». Так началось моё заочное знакомство с этим потрясающим человеком. Позже я прочитала ещё несколько его статей в местных газетах, полистала старый железнодорожный альманах, сделанный, как оказалось, учениками Петра Андреевича и серьёзно задумалась о том, может ли когда-нибудь состояться наше непосредственное знакомство.


Осенью, по окончании школьной линейки, спустя несколько месяцев после случайно обнаруженных материалов, кто-то любезно познакомил меня с Авиловым. Одетый в старую военную форму темно-зелёного цвета, с орденами на груди и благородной сединой на висках, он напомнил мне умудрённого генерала кутузовских времён, такого же постаревшего и выправленного. Что-то удивительно милое и трогательное было в его лице, глаза, казалось так и бегали из стороны в сторону, как две загнанные светлые точки, словно боялись, что их непременно настигнет что-то тёмное и ужасное, но при этом от них исходил такой тёплый и приятный свет, что это невольно вызывало улыбку. Говорил он очень быстро и с огромным интересом, правда, при этом у него немного подёргивался кончик носа, знаете, как у маленьких детей, пытающихся морщиться при виде овсяной каши. Пожалуй, в этой детали есть нечто немного смешное, как любовь старого пирата к своей маленькой обезьянке. Он был так увлечён своим рассказом, что спустя пару минут, речь его лилась неудержимым потоком, а руки, казалось, жили своей собственной жизнью, никак не связанной с жизнью их владельца. На тот момент у меня сложилось твёрдое убеждение относительно этого человека. Мне сразу показалось, что это весьма неуёмная, жизнерадостная, обладающая прекрасным красноречием натура, способная на всё смотреть только с улыбкой, этакой «нестареющий» оптимист – явление довольно редкое в наши дни. Его способность говорить не переставая смешила и удивляла одновременно.

– Кто ваш классный руководитель? – спросил он меня, глядя на цветы, с которых я всё это время невольно срывала лепестки.

– Татьяна Михайловна, – ответила я робко.

–Ах, Татьяна Михайловна! Ну, тогда я за вас спокоен, хорошая была ученица… – проговорил он значительно.
А я не смогла скрыть удивлённой улыбки. До него никто не говорил о моём классном руководителе так до невозможности непринуждённо. Это выглядело столь трогательно и необычно, что я невольно подумала:

«Какой же он всё-таки простой и открытый, этот видавший виды фронтовик…».


Год спустя я встретилась с ним снова. Это произошло в один из тёплых весенних дней, на обычной дворовой скамейке около подъезда. Он был таким же весёлым и беззаботным. Только при пытливом взгляде  проницательного человека можно было заметить, как сильно осунулись его плечи, как слегка впали глаза, как ссохлись руки... А какие это руки! Продолговатые, с  выпирающими костяшками пальцев, посеревшие, измученные бесконечным держанием автомата и гранат... Сколько фронтовой пыли и крови осталось на этой состарившейся коже! Очень часто, разговаривая, он поднимал вверх толстую тучную ладонь, взмахивал ею, и сразу становились видны длинные глубокие борозды, исчертившие всю поверхность. Но, наверное, это его скорее украшало, чем старило. Я понимала, что этот человек хорошо знает жизнь и если не всю, то многие её стороны. Меня удивляла сила его воображения, стоило ему сказать хоть слово, как он сразу же принимался облачать его в нужную форму, на всё у него имелся ответ и, как он сам выражался – жизненный случай. О скольких таких случаях он успел мне поведать за четыре часа! Сложно перечесть! Но один из них всё же надолго запечатлелся в моей памяти…


«… Это было окончание войны… 1945 год... На рассвете сквозь испуганные содрогания посеревшего неба раздались мощные залпы орудий. За первым последовал второй, третий потом всё слилось в единый гул, и, казалось, что земля не выдержит такого беспощадного натиска, расколется и поглотит всё, что находится на ней. Но она только грузно вздыхала от тяжёлых взрывов, высоко поднимая столбы чёрного дыма, перемешанного с песком, ветками и кровью.

Шёл бой у древнего Будапешта, разделённого пополам широким, бурлящим Дунаем. Разъярённые неудачей немцы снова и снова шли в атаку. Воздух гудел, наполняясь раздражающим скрежетом стали от надвигающихся танков.
Вдруг громкое пугающее эхо прокатилось над горизонтом, прогремели залпы наших противотанковых пушек. Яркое пожирающее пламя огня охватило четыре главных немецких танка. Из пылающих машин выскакивали уцелевшие фашисты, в панике, ошеломлённые страхом, они бросались к земле, стараясь как можно плотнее прижаться к ней. Учащённые заряды снарядов пугали их, они судорожно вскакивали, кричали что-то неразборчивое, сумбурное, и, дико озираясь по сторонам, бежали назад.

Потеряв на поле боя сотни солдат и офицеров, немцы всё же отступили. После неудачного наступления гитлеровская армия всей мощью огня обрушилась на окраину города, где были расположены части нашей 320-й стрелковой дивизии.

Окутанный дымом Будапешт не был похож на довоенный город. В январе и феврале 1945 года он походил на кромешный ад, выдуманный и описанный с таким старанием в ранних художественных произведениях. Взрывами бомб, снарядов и мин сносились крыши домов, всё вокруг трещало и горело. Всё было побито и уничтожено. Лишь изредка виднелись уцелевшие кусочки стекла в рамах да остатки обгоревших занавесок. Жители столицы Венгрии уже давно покинули свои дома и квартир, ушли в подземелье – подальше от этого всепоглощающего кошмара. Женщины и дети, старики и старухи уже около месяца не видели дневного света, не чувствовали лёгких прикосновений ветра, не вкушали запах утренней свежести… Они не видели совершенно ничего, и, казалось бы, постепенно совсем забывали о том, что ещё когда-нибудь можно будет увидеть что-то, кроме этого дыма, пыли и грязи…
Постепенно Соединения Советской Армии приступили к штурму венгерской столицы. Вскоре она была освобождена, а многие наши войны даже в тех ужасных пугающих условиях проявляли необыкновенный гуманизм и добродушие. Голодные венгры длинной вереницей выстраивались у наших походных кухонь, получали из рук освободителей хлеб и советский супчик. Те, у кого ещё сохранились силы, кланялись и благодарили от души,  за остальных же всё выражали их полные слёз горечи и радости глаза…».


Я помню, как однажды он говорил, говорил и вдруг неожиданно умолк, засмотревшись на что-то вдалеке.

– Посмотрите, какое удивительное существо, такое маленькое, хрупкое, а сколько в нём силы, сколько духа… Нам столько за всю жизнь не сыскать… – медленно проговорил Пётр Андреевич, а я быстро посмотрела в ту сторону, куда указывала его рука. По земле беззаботно прохаживался лохматый воробушек, совершенно не обращающий на нас никакого внимания. Он был полностью увлечён собственной персоной и, очевидно, беспокоиться мог лишь только о возможной опасности, грозившей от семейства кошачьих.

– Вот что, по-вашему, означает дух? – спросил он глубокомысленно, пристально глядя мне в глаза, у него случался иногда такой открытый, добродушный взгляд, свойственный людям опытным, прошедшим очень многое, порою, ужасно трудное и страшное. Смотришь долго на такого человека, и тебе вдруг начинает казаться, что ты чувствуешь всю его боль, всю горечь и досаду... Вот в его взгляде мелькнула она, мелькнула, пробежала и исчезла.

– Наверное, это сила человеческой души, умение выстоять в самых сложных жизненных ситуациях…  – начала я осторожно. Он улыбнулся глядя на меня.

– Быть может, только он не закаляется в испытаниях, в войне.… Это действительно сила, но она не поддаётся тренировкам, она в нас, в сердце…

Это фраза явно не имела никакого отношения к мировоззрению обыкновенного военного. Это сказал человек, обладающий огромным богатством – мудростью жизни, понимаем того, что действительно ценно. Иногда кажется, что это совершенно невозможно: быть таким в меру рассудительным и удивительно честным, и не только перед окружающими, но и что особенно важно – перед самим собой.  Авилову это удаётся и удавалось с самых юных лет. И когда он, будучи полковым разведчиком, помогал строить школьную землянку, с трудом обогревая мёрзлую глину, и когда он закрывал собою спину товарища в Будапеште, и когда водружал советский флаг в недосягаемых Альпах...

 Это человек удивительной силы воли и твёрдости характера, человек, история жизни которого достойна непомерного уважения и восхищения. Ёе хватило бы на пять повестей Бориса Полевого.