Сразу после конца света, часть вторая

                Часть вторая.

                Время оставаться людьми.

                Глава первая.

                Кому суп жидок, а кому жемчуг мелок

Тихо и как-то незаметно ушли из оазиса в ледовое безмолвие китайцы. Почему ушли, куда ушли? Жили они обособленно, в какой-то своей внутренней самоизоляции, не впуская в свой мир местное население. Вырастили овощи, сдали работу агроному. Покорно, сидя на корточках, ждали, когда с ними произведут расчет за работу. Получив деньги, через переводчицу известили, что уходят. И ушли.

Они словно  бы и не слышали того, что будоражило местное население в последние недели. Молча и отстраненно выслушали предупреждение агронома и его предложение остаться в хозяйстве. Потом спокойно и безразлично обошли тех, кто втолковывал им опасность предпринимаемого ими предприятия, собрали свои нехитрые пожитки. Сноровисто заготовили в ближнем перелеске посохи для дальнего пути, веревки для подъема по ледяным стенам, топоры и запас еды. У них не было оружия. Впрочем, зачем оно им там, в ледяной пустыне.

Глава сельсовета, в прошлом оперативник из соседнего района, после выхода на пенсию вернувшийся в отчий дом, пытался было со старшим из китайцев объясниться. Но тот был непреклонен. Через переводчицу сообщил, что люди должны вернуться домой, в Китай. Иначе им будет плохо.

Константин Николаевич Белёв предлагал оставить в деревне хотя бы женщин, ведь одна из них была беременна. Но никакие доводы уходящих не остановили. Китайцы покорно выслушивали все, что им говорилось, но оставались непреклонны в своем решении. Они словно бы чего-то боялись.

Проведя небольшое расследование, Белёв вскоре выяснил, что незадолго перед их уходом в общежитие, где обитали китайцы, наведывался заместитель начальника районного отдела внутренних дел. Пробыл он там недолго. Потом ночью к ним пожаловали несколько человек в камуфляже и масках и устроили в общежитии шмон.

Что уж там они нашли, никто не знает. Да и сами эти визиты остались бы для посторонних втайне, если бы  местный пьяница и дебошир, постоянно находящийся в конфронтации с женой и местной властью, не укрылся в ту ночь от греха подальше в дровянике общежития. Он-то и стал свидетелем этого маски-шоу. Но так как был в запое уже не первый день, основного смысла этого шмона не уяснил. Да и вспомнил о нем, когда китайцы уже ушли, а сельчане начали гадать о причине их стремительного ухода.

Белёв тут же отправился в Кудеяров. Хотел сразу идти в райотдел за разъяснениями, но по дороге встретил куда-то спешащего Самохина.

-- Здорово, Николаич, ты что здесь забыл? – по-дружески остановил его Самохин. – Куда путь держишь?

-- Да в отдел, к Селезневу. Тут, понимаешь, такая заковыка вышла. Из отдела приезжали к нашим китайцам. Сам знаешь, они  живут закрыто, с местными не общаются. Ну, вот. Что там у них искали, не знаю. А на другой день те потребовали расчет. Еле им наскребли нужную сумму. Хотя, зачем эти деньги им там, во льдах? И ушли…

-- Куда ушли? – не понял Самохин.

-- То-то и оно, что взяли веревки, топоры, собрали еды и пошли к ледяной стене…

-- И ты их не остановил?

-- Остановишь тут. Они же или действительно ничего не понимают, или делают вид. Их же не поймешь. А переводчица одно талдычит, что домой им надо…

-- Слушай, давай-ка, зайдем в комитет, там как раз заседание начинается. С Мезенцевым посоветуемся.


В комитете в это время шло обсуждение вопроса безопасности сельского населения. В последнее время дня не было, чтобы не приходили сведения из деревень о том, что опять где-то произошло нападение на сельскую усадьбу. Нападающие выгребали из таких домов все до последней булавки, хозяев избивали в назидание и для острастки.

В городе, где молодежи было больше, проблем с организацией отрядов добровольной охраны не возникало. В деревнях было сложнее. Центральные усадьбы еще охранялись с грехом пополам, а вот отдаленные деревушки, где жили в основном  летом только дачники, а теперь в пустующие дома распределили тех, кто оказался во время катаклизма в черте района, вызывали опасения. Именно такие деревушки становились жертвами нападений.

Мезенцев с Одиноковым и Береговым  побывали в ряде таких деревень. Поговорили с местными жителями и теми, кому пришлось волей случая стать сельчанами. Никто из них пока не представлял, что их ждет в будущем. Какой окажется зима, чем будут питаться, как жить в отдаленных деревнях без связи, без света. Как будут отбиваться от нападений бандитов. Пока что все стремились переложить ответственность за решение этих вопросов, в том числе, и за будущее деревни, и за безопасность ее жителей на кого-то другого, зачастую иллюзорного, предполагаемого, мифического охранника.

Самохин с Белевым зашли в зал, когда обсуждение было в самом разгаре. Мезенцев только что доложил о своих наблюдениях. Береговой дополнил его, дав   комментарии своим тихим и бесцветным голосом.

-- Я вижу выход только в организации крестьянских общин. Иного нам не дано…

-- Это что же, возвращаемся в каменный век, -- возмутился Одиноков.

-- Ну, до уровня общин этого периода нам еще дорасти надо. Мы же стали индивидуалистами. Скорее, у нас сейчас будет переходный период. У каждого  свой земельный надел. Община содержит охрану из своих жителей. Нам  же не только от нападений бандитов отбиваться, но и от хищников, которых в лесах осталось довольно много. Надо настраивать людей на такой вариант общежития и обустройства сельской общины…

Самохин негромко кашлянул, привлекая внимание.

Мезенцев обернулся.

-- В чем дело, Петрович?

-- Тут, понимаешь, ситуация серьезная. Китайцы ушли.

-- Куда? Мы им вроде пока не подыскали компактно расположенное жилье. В чем дело, Константин Николаевич? 

-- Китайцы ушли из района, -- почему-то четко, по-военному отчеканил Белев. – В один момент собрались, взяли все необходимое и ушли к ледяной стене. Сказали, что  идут,  домой…

-- Как могли допустить, чтобы люди ушли из долины? – Мезенцев вскочил с места и подошел к окну. – Куда они могут податься. Кругом ледник.

-- Успокойся, Артем Михайлович. Этим занимаются. – Самохин придержал стремительно шагающего вдоль окон начальника.

-- Кто? Кто занимается? – в голосе Мезенцева чувствовалась неподдельная тревога.

-- Мои люди, -- доложил Селезнев. Он с подачи ряда влиятельных в районе лиц был включен в состав чрезвычайного комитета. Какие бы чувства Мезенцев не испытывал к этому человеку, нужно было соблюдать определенные условия сосуществования. Хотя доверия к нему Артем не испытывал. И сам не мог понять, почему. Кажется, и не сталкивались прежде, а чувство тревоги и отторжения в душе с каждым днем проявлялось все сильнее.

-- Мы направили отряд для прочесывания окрестностей, -- продолжил Селезнев. – Они осмотрели вероятный путь до самой стены. Видны следы подъема. К слову, в китайском общежитии найдены наркотики. Мы своих, местных трясли, а, оказывается, это узкоглазые снабжали нашу молодежь…

-- Ну, это вряд ли… Очень уж закрыто жили, -- в сомнении протянул Одиноков. Не так давно комитет поручил ему работу с молодежью.

-- Сколько прошло времени? – прервал уходящий в сторону от обсуждаемой темы разговор Мезенцев.

-- Где-то около недели, -- неуверенно доложил Белев. – Хватились-то не сразу. Ну, день-другой они добирались до стены. Пешком, да с пожитками особо не разгонишься. Нужно  было еще подъем вверх прорубить…

Мезенцев вернулся на свое место за столом.

-- В любом случае их надо искать. Люди просто не понимают, куда они пошли. Кругом льды, пурга. Они там не выживут…

-- Что вы предлагаете? Мои ребята поднимались по их тропе. Ничего не видно, никаких следов, в какую сторону они направились… где искать? -- Селезнев передернул плечами.

-- Понятно. – Мезенцев вдруг неожиданно для всех успокоился и перевел разговор на другую тему:

--  Константин Николаевич, определились, кто будет в хозяйстве руководителем?

-- Собирались на днях. Обсуждали. Было три кандидатуры. Один – наш депутат в районной думе. Но этот ничего в сельском хозяйстве не смыслит. Всю жизнь в школе отсидел. Второй – начальник криминальной милиции. Третий – наш агроном. Все, вроде бы, были за агронома. Все-таки свой, знакомый. А потом оказалось, что голосовали за милиционера. Что он понимает в сельском хозяйстве? Чудно как-то. Разговариваю с людьми, глаза отводят, бормочут, что, мол, с милиционером спокойнее жить будет. А что спокойнее? Он, что, знает, как зерно сеять или коров доить? Народ, что ли, наш знает? Все, по-старинке, как в прошлые годы, что скажут им сверху, за то и голосуют.

-- Ну, ты же сам из этой гвардии. А ничего, правишь сельсоветом, -- язвительно усмехнулся Селезнев. – Что же отказываешь в таком удовольствии Золотухину?

-- Потому и говорю, что сам из этой структуры. Да, потом, не первый год как родился. Видел же, как отгружают вам то бычка, то поросеночка. Такими темпами до весны ни с чем останемся… Интересно, за какие заслуги?

-- Вы это, Константин Николаевич, о чем? – глаза Селезнева зло сузились.

-- Не прикидывайтесь, Валерий Вадимович, отлично знаете, что ежемесячную мзду вам отправляло бывшее начальство, чтобы глаза замазать и на китайцев, и на…

-- Хватит грязь лить на отдел, -- зло оборвал говорившего Селезнев. – Что за наглость. Любое доброе дело готовы извратить, дерьмом облить правоохранительные органы. Свои делишки прикрываете дискредитацией органов внутренних дел.

-- Вы отдавайте отчет своим словам, Константин Николаевич, -- поддержала начальника районного отдела милиции межрайонный судья  Ольга Николаевна Голенищева.

-- Спокойно, спокойно. Не надо эмоций. С этим разберемся позже. И выводы сделаем, -- утихомирил противников Самохин. Потом взглянул на хмурого, как дождевая туча, Мезенцева:

-- Что думаете по этому поводу, Артем  Михайлович?

--  Решим. Народу решать, достоин или нет Золотухин. Что ж, это будет их выбор. Сейчас не время и не место обсуждать эту тему. Поговорим лучше, как идет уборочная страда.

-- А что уборочная? Китайцы отчитались о выращенном. Лук собрали, просушили. Капуста на полях, морковь и свеклу еще не убирали. Сейчас все зерновыми заняты. Наши комбайнеры на последних баках солярки добивают дальние участки. Ближние поля убираем вручную. На токах подработку зерна ведут старики да малые.

-- Охрана установлена? Или прислать людей из города?

Белев исподлобья оглядел собравшихся, задержал взгляд на Самохине, слегка качнул головой:

-- Сами справимся. У нас теперь своя казачья дружина организована. Она ведет охрану…

-- Когда это успели? И кто разрешил? Они, что, с оружием ходят? — встревожился Селезнев. – Нужно провести с ними разъяснительную работу…

-- Не нужно. Все из бывших военных. Знают, как с оружием обращаться…



Наталья Михайловна была не в духе. Рушилась ее удобная, с таким трудом завоеванная и потом и кровью выстраданная жизнь. Опять она в этом деревенском захолустье, из которого совсем недавно еле вырвалась. Опять беспросветность существования с этими плебеями, которые не понимают ее метаний, требований ее утонченной артистической натуры. Ей нужен простор, свобода выбора, весь спектр чувственных удовольствий, бутики с новыми коллекциями моделей, компании знакомых молодых поклонников и приятельниц из элитарного круга, с которыми можно обсудить последние течения современного искусства, поговорить о новаторских приемах в последних коллекциях модных кутюрье, потусоваться в элитных клубах, продемонстрировать свои последние приобретения. Потому что, если их некому оценить, зачем они тогда нужны? Нет, они конечно нужны для поддержания собственного эго. Для ощущения собственной значимости. Но только когда сознаешь, что только ты обладаешь чем-то уникальным, вызывающим зависть у других.

Сейчас, как никогда, ей требовались ее шкатулки с драгоценностями. Она видела, почти ощущала их шелковистость и благородную гладкость металла, холодный блеск камней. Будь они при ней, она чувствовала бы себя много увереннее. Именно их отсутствие позволило этим мерзким и ничтожным людишкам бросить ее одну в этом огромном пустом доме, без помощи и без поддержки.  Как они могли? Она ли не платила им немалые по местным меркам деньги за какую-то ничтожную работу. Ей всего-то и нужно, чтобы с ней рядом были те, кто поможет одеться, привести себя в порядок, приготовит ее любимые блюда…

Вначале, когда они ушли, Наталья Михайловна растерялась. Как же так? Ее бросили? Что теперь делать? Потом появилось желание наказать предателей, да так, чтобы другим неповадно было. Но как? Влиятельного и всемогущего супруга, который раньше решал такие вопросы, здесь нет.

Вспомнила, как раболепствовал перед ней совсем недавно этот местный юрист, все набивался в друзья, намекал на возможность оказать всяческую помощь по первой же ее  просьбе… С этим можно сторговаться. Вот только как с ним связаться?

В доме остались только толстая лохудра повариха да садовник. Остальные, даже ее охрана, куда-то исчезли.

 Она вызвала садовника и приказала доставить записку по адресу.

Ибрагимов приехал к вечеру. Был он предупредительно вежлив, но и как-то таинственно насмешлив. Впрочем, Наталье Михайловне, может быть, это только казалось.

-- Что за такая спешная причина позволила мне вновь лицезреть вашу неземную красоту? – склонился в шутовском поклоне.

Наталья Михайловна подозрительно взглянула на Ибрагимова. Он что, издевается над ней? Но тот был вполне предупредителен и в дальнейшем учтив.

-- Я пригласила вас, Анатолий, чтобы попросить оказать мне услугу. Сейчас в мире неспокойно. Мой супруг не может ко мне пробиться. А кроме него у меня нет защиты. И каждый норовит обидеть…

-- Кто же посмел огорчить вас, дорогая Наталья Михайловна? Все вас просто обожают…

-- Ах, Анатолий, всегда есть завистники, готовые устроить мне подлость, и это все в ответ на мою доброту…

-- И все же?

-- Поверьте, я всегда с пониманием и сочувствием отношусь к проблемам обслуживающего персонала, плачу им огромные деньги только за их проживание в моем доме на всем готовом. А они ответили  мне черной неблагодарностью… Они украли мое любимое кольцо с голубым бриллиантом. Он так гармонировал с цветом моих глаз… Они бросили меня одну в этом доме… Нет, они должны понести наказание…

-- Что еще было похищено?

-- Вам этого мало? Кольцо целое состояние стоит. Ну, еще джип из гаража…-- хозяйка начала нервничать. — Я хочу вернуть свою массажистку. Пусть она отрабатывает стоимость украденного…

Ибрагимов с сомнением взглянул на хозяйку дома. Она что, его за дурака держит? Или действительно, как многие предполагают, является полной идиоткой? Хотя в ходе прошлых своих посещений дома она таковой ему не казалась. Тогда зачем сейчас ему голову морочит? Он решил проверить свои выводы:

         -- Таш, а зачем ты разбила лицо своей горничной. Я был у нее. Хирург сказал, что на лице было несколько порезов, сломан нос, поврежден глаз… К тому же, сотрясение мозга…

-- Глупости. Как я могу что-то сделать такое? – Наталья Михайловна распахнула опахала ресниц, открывая огромные темной синевы глаза, в которых закипали праведные слезы, -- Как вы могли подумать такое? Чтобы я ?... Это она сама себе сделала, чтобы меня опорочить. Я всего лишь возмутилась тем, что эта негодяйка позволила себе принести мне… -- тут она сделала эффектную паузу, на мгновение задохнувшись от праведного негодования, при этом мгновенно бросила взгляд в зеркало, проверяя, как выглядит,  затем на собеседника, -- какую-то бурду пакетированную, которой травят это быдло безденежное…

Ибрагимова почему-то покоробил этот ее цинично-пренебрежительный тон патрицианки, высокомерие и снобизм даже сейчас, когда в результате природного катаклизма все оказались запертыми в ледяной западне. И он не мог не отреагировать на это пренебрежение и спесивость:

-- А забыла те времена, когда летом квасу с мошками радовалась?

-- Что? Да кто ты такой? Как смеешь?... — взвизгнула девица. Куда только подевалась ее вальяжность и патрицианское спокойствие. Сейчас перед Ибрагимовым стояла разъяренная фурия, готовая вцепиться ему в глаза острыми, хорошо отшлифованными ноготками.

Ибрагимов усмехнулся и опустился на диван, игнорируя выпады хозяйки:

-- Да смею, смею. Потому что ты без своего папика ноль без палочки. Что из себя представляешь? Смазливая мордашка, длинные ноги? А что еще? Незаконченная школа, умение бегать по кабакам и транжирить папиковы деньги?  Что, забыла свои корни? Быстро же ты… А вот здесь тебе все это скоренько и напомнят. Если не станешь выпендриваться и будешь за нас держаться.

-- За кого это, за вас?

-- За тех, кто хочет владеть миром и править по своим законам. Народу всегда нужны вожжи и плетка. Тогда он хорошо понимает язык правителя… Ну, так как, с нами?

-- Верни мне эту тварь Таньку. Я должна с ней рассчитаться. С каких это пор всякая дрянь подзаборная будет здесь свои правила устанавливать. Кто она? Какая-то массажистка. Пусть в ногах у меня валяется, выпрашивает прощение. А я еще посмотрю, что с ней делать… Хочу, чтобы кровавыми слезами умылась… за предательство.

-- Брось. Знаешь ведь народную мудрость – месть, это такое блюдо, которое надо есть холодным. Тогда и удовольствие получишь более острое.

-- Ты прав. Но я хочу унизить ее так, чтобы и забыла, что она может нос задирать. Она великолепный косметолог. Я хочу ее иметь в своем распоряжении, но чтобы не рыпалась…

-- А не боишься, что она тебя однажды так изуродует, что мама не горюй? Подумай над этим. Сейчас твоя служанка работает медсестрой в райбольнице.

-- Я иного и не ожидала. Что еще может придумать какая-то мужланка… --  Наталья Михайловна скривила в презрительной усмешке губы. --  Не хотела жить в довольстве, пусть хлебнет  грязи… Надеюсь, мы договорились? Вы мне обеспечиваете мои условия, а я  -- ваши.

Ибрагимов внутренне усмехнулся. Что имеет эта раскрашенная шлюшка предложить такого, что поможет ему в продвижении к власти? Но пока со счетов не стоит сбрасывать. Никогда не знаешь, когда и что может пригодиться…



-- Где она? – хриплым, свистящим шепотом спросил Мезенцев, опускаясь в кресло. Ноги его мелко дрожали. В груди вдруг стало неимоверно жарко, и сердце гулко ухнуло в груди. Одиноков,  торопливо ковыляя на протезе,  принес стакан воды. Испуганно махнул на Самохина, покрутил пальцем у виска.

-- Батя, ты что? Выпей воды, на тебе лица нет.

-- Спасибо, Олег. Я не кисейная барышня.

Самохин, только что принесший тревожные известия, опустился на стул. Вопросительно взглянул на Мезенцева.

-- Да не тяни ты. Докладывай. – Мезенцев махнул рукой, другой потер грудь в области сердца. – Что с ней?

-- Артем, успокойся. Все в порядке. Полина жива и здорова. Напугана, конечно.

-- Вот упрямая. Я ведь что-то такое и предполагал… Ладно, отлегло. Рассказывай.

Самохин подробно доложил о случившемся на пригородном поле. Следы нападавших вывели к противоположному краю перелеска, где их, очевидно, поджидали машины. Были видны следы нескольких автомобилей.

-- Для уборочной горючего нет, а у раскатывающих по окрестностям бандитов его хоть залейся, -- с горечью констатировал Самохин.



Очередь перед дверью процедурного кабинета, наконец, рассосалась. Татьяна закончила массаж последней полугодовалой малышки, страдающей бронхитом. Пока молодая мама закутывала свое сокровище в многочисленные одежки, она устало присела на кушетку. Ее напарница медсестра Ирочка Рохлина озабоченно вскинула на нее глаза:

-- Что, Тань, устала?

-- Не то слово. И на душе что-то кошки скребут. Пойду-ка я, погуляю на воздухе. Пациентов сейчас нет.

-- На обед пойдешь?  Брать на тебя?

-- Не надо. Я не голодна. Сейчас прогуляюсь, и все пройдет…

Ирочка проводила взглядом Татьяну, покачала в сомнении головой. Она уже знала, что у напарницы там, за ледовыми стенами, в недоступной Москве остался на попечении бабушки малолетний ребенок.

 Ирочке приходилось встречаться и с  суицидами, и с помешательствами на почве разлуки с детьми, и с кризисными явлениями, особенно, в первые недели изоляции. Таня, в отличие от многих, держала себя в руках. Она очень скучала и переживала за сына. Но даже мысли не допускала, что возможно его уже нет в живых. И все-таки на душе у нее было тоскливо и одиноко. Каждый раз, работая с очередным малышом, она испытывала эмоциональное напряжение, которое потом отзывалось головными болями. Но тут Ирочка ничем помочь не могла.

Татьяну поселили в одной из квартир расположенного на территории  больницы пятиэтажного дома. Владельцы квартиры, старики, уже умерли. Их родные жили за пределами района. Бывшие владельцы были людьми состоятельными. Но к чему  все эти накопленные свидетельства их былого сверхблагополучия, если их некому было передать?

Эти мысли все чаще посещали ее в стенах этой набитой дорогой техникой, коврами, картинами и хрусталем квартиры. Здесь  Татьяна  остро почувствовала, что без сына ее жизнь теряет всякий смысл. Она  понимала, что если будет и дальше копить в себе эту тоску, вскоре не выдержит, сорвется. И все же, ей казалось, что стоит только узнать, что малыш жив и здоров, и больше ей уже ничего не надо.

Татьяна вышла за ворота больницы, медленно побрела по проулку между домами в ближний лес. Никакой конкретной цели у нее не было. Она отдалась на волю подсознания, бездумно переставляя ноги и не глядя по сторонам. В голове калейдоскопом вертелись мысли о матери и малыше. Как они там?  Живы ли? Только бы узнать, что все у них благополучно.

 Она не была религиозной. В семье все были атеистами, да и в кругу знакомых у нее не было людей воцерквленных. Но в последнее время Таню все больше тянуло поговорить с тем нематериальным, но всесильным, кто разлучил ее с сыном. Идти в церковь она не могла. Не находила в себе сил. Но тетя Марина из соседней квартиры, однажды увидев ее отчаяние, посоветовала ходить в лес и там молиться Всевышнему.

-- Бог всемилостив, он услышит твою материнскую боль везде. Но в лесу ты получишь такое же умиротворение, как я в церкви. Молись, и он поймет тебя. И поможет и тебе, и твоему сыну. 

На поляне, куда она вышла после непродолжительного блуждания в молодом березняке, кто-то уже заботливо скосил траву, высушил и сложил в стожок. В последнее время над районом все чаще собирались тучи и проливались обильные дожди. Зажелтели предвестники осени березки. Не заметишь, как и зима придет.

 Но пока еще воздух был теплый, и странно теплой была почва, хотелось побродить по лесу, вдохнуть напоенный запахом хвои воздух, собрать осенние грибы.  Впрочем, в отношении грибов познания Татьяны были неглубоки, потому, походив по окрестностям и не найдя никаких признаков их наличия, она вернулась к полянке и устроилась в углублении стожка. Кто-то  до нее облюбовал здешние места и даже прорыл в стожке неглубокую норку.

Солнце  скрылось за набежавшими тучами. Но от почвы тянуло теплом, словно от прогретого лучами песка. Стояла приятная послеполуденная тишина. Вспомнилось, как всего несколько недель назад, еще в столице, Татьяна выпросила у хозяйки выходной. Вместе с сыном она отправилась в ближайший к дому парк на весь день. Расстелили плед. Таня сидела под деревом. Так же было тепло, но еще и ослепительно ярко светило солнце. Малыш бегал по лужайке, что-то кричал от переполнявшего его счастья, закинув голову, кружился на одном месте, а потом падал в изнеможении  на траву. Он был счастлив  рядом с мамой. И Таня радовалась, что малышу так хорошо.

Таня старалась даже в глубине души не называть имени сына. Ей казалось, что пока она не упоминает его имени, он где-то там, за ледяными стенами жив и здоров. Пусть он отделен от нее, но он существует… Ну, и пока ей было очень больно слышать это имя. Слишком остро воспринимал разум сочетание простых и таких родных звуков.

Вспомнив совет соседки, Таня неумело перекрестилась, опустилась на колени и мысленно обратилась к той неведомой силе, которая разлучила ее с ребенком. Она долго и почти в беспамятстве шептала свои неумелые молитвы, обращая взор к затянутому тучами небу, просила помощи в своем горе и одиночестве, умоляла не оставлять ее малыша без поддержки там, за ледяными стенами, дать ей знак о том, что он жив, чтобы она могла продолжать жить здесь. Она выплакала всю свою боль и отчаяние, которые накопились  в душе…

Время обеда подходило к концу, но уходить из этого тихого, уютного мирка, приводящего душу в умиротворенное состояние, ей не хотелось.. Она прилегла в углублении копешки, закрыла глаза. Сознание уплыло куда-то в далекое прошлое…

Из этого состояния ее вывел тихий и какой-то скулящий плач ребенка.  Она уже собралась было выбраться из укрытия и выяснить, кто плачет и почему. И тут резко хлестнул по ушам грубый мужской окрик:

-- Ты долго будешь возиться? Кончай его, пока я не начал…

-- Тима, может быть, не надо? Может быть, просто оставим?...

-- Дура, ты забыла, что сказал Зема? Если будем продолжать плодить  этих выродков, скоро самим жрать нечего будет. Ты хочешь с голоду сдохнуть? Или пойдешь вкалывать на поля к этим, к черным и солдафонам? Нет? Вот и не хлюпи. Выполняй, что приказано…

-- Я не могу… -- послышался тонкий женский плач, -- они же маленькие. Может быть, просто оставить их здесь? Я привяжу его, он не пойдет за нами. Я прошу тебя…

-- Мне-то что, -- безразлично ответил мужской голос. – Это тебе отвечать, если узнают. Смотри, Зема может проверить. Я не хочу отвечать за твои дела. Предлагал же отдать щенков Земе, тогда и проблемы бы не было. Ладно, отведи подальше и привяжи. Я на дороге подожду…

Татьяна почему-то замерла, боясь выдать себя. В этом разговоре таилось что-то страшное, смертельно опасное. Она поняла, что если ее заметят, пощады не жди.

Мимо прошелестели шаги. Потом послышался удаляющийся женский голос:

-- Сеня, будь хорошим мальчиком, побудь с сестренкой здесь. Вас найдут. За вами придут. Не плачь, никого не зови.  Я тебя привяжу сейчас, а ты потом отвяжешься. Я покажу как. Только не ходи за мной. Ты видишь, дядя Тима может обидеть тебя… сделать вам плохо. Ты умница, я знаю. Давай, я привяжу тебя, а то дядя Тима  может придти проверить… Прощай, мой мальчик, прощай, моя малышка, -- голос сорвался на рыдание. Потом послышались торопливые, спотыкающиеся шаги. Вслед им несся тихий, щенячий скулеж.

-- Хватит хлюпить. Пошли, -- мужской голос был откровенно зол. Его хозяин уже  сожалел, что поддался на уговоры женщины, -- не дай бог, прознает Зема о твоих делишках. Еще вздумает проверить исполнение приказа. Пойду-ка я, исправлю дело.

Послышался звук взводимого курка. Следом взрыв женского плача.

-- Ладно, не вопи. Учти, отвечать тебе. Я выгораживать тебя не буду…

Голоса постепенно стихли. Татьяна опасливо выглянула из своего укрытия. Она никогда не причисляла себя к смелым особям, всегда знала, что не сможет открыто противостоять любому насилию. Но сейчас было особое дело. Она осторожно выбралась из стожка, огляделась. Никого поблизости не было. Только из глубины густого молодняка слышался детский скулеж.

Татьяна почувствовала в глубине груди какой-то горячий комок, который странно шевелился и переворачивался. Он пульсировал, разнося по телу незнакомые ранее ощущения. Ей было уже не страшно. Но она не воспринимала все  и как реально происходящее.

Огляделась, определяя, откуда слышится  детский скулеж, и решительно углубилась в заросли молодых елочек и сосенок.  Покрутилась в этих рядках молодняка, улавливая на слух, откуда слышится голос. Создалось впечатление, что звуки плача доносятся отовсюду. Ее охватила растерянность. Если  не поторопится, где гарантия, что этот страшный Зема не явится с проверкой. И тогда неизвестно, что сделают с детьми. О себе она почему-то не думала.

Таня стала продираться в зарослях елочек в одну сторону. Плач ребенка затих. Она бросилась в другую. Тишина. Тогда она тихо позвала мальчика по имени. Ей это далось с большим трудом. Потому что уже несколько недель она просто запретила себе произносить это имя.

-- Сеня, где ты, -- негромко позвала она и прислушалась. В первый раз с момента осознания последствий катастрофы она вслух произнесла  дорогие ей звуки. В какой-то момент это показалось ей предательством по отношению к сыну. Потом в мозгу пронеслось, что может быть в этот момент точно также там, с той стороны ледяной стены кто-то также протягивает руку помощи ее мальчику. И осознав это, она уже в полный голос позвала:

-- Сеня, где ты, ау-у!

-- Я здесь, -- спустя мгновение послышался детский голосок почти рядом и следом тихий плач.

Мальчик был привязан за пояс к небольшой сосенке так, что мог только стоять. Он был явно старше ее сына. Но это теперь не имело никакого значения. Таня лихорадочно начала распутывать веревку, которой был примотан ребенок. Она путалась в узлах, удивляясь в душе, каким образом мать рассчитывала, что ребенок их распутает.

-- Тетя, вас мама послала? – тихо спросил мальчик. – Никому не говорите, а то ее убьет дядя Тима. Он злой. Всегда дерется и кричит…

-- Сколько тебе лет?

-- Скоро будет шесть. Я уже большой. Я много умею. Вот Настя маленькая. Она еще ходить не может…

-- А где она? – Таня оторвалась от процесса распутывания веревки и оглянулась. Она до сих пор не услышала ни одного звука, подтверждающего, что здесь рядом есть еще кто-то.

-- Она вон там, в ямке, -- мальчик, наконец, выпутался из веревочного плена и побежал куда-то в сторону. Там, в углублении, действительно лежал младенец. Но  как-то странно, безмолвно.



-- Какого черта! – взорвался Ибрагимов, выслушав прибывшего командира десятки. – Мать вашу! Кто вам приказывал? Какого дьявола вы бабку грохнули? Знаете, какой резонанс пошел? Народ на себя хотите натравить? Сказано же было, чучмечек пощипать. А с ними еще эта цыпа редакционная оказалась. Сама в руки лезла. А теперь эта падаль по своей сволочной породе уже везде землю рыть будет…

-- Да мы, Анатолий Юсупович, так и начали. Все шло как по сценарию. Думали все по-тихому… А эта ведьма как понеслась на нас с вилами… -- начал оправдываться десятский.

-- Еще скажи, что бабку древнюю испугались. Да ее тихо по лбу хрясь, она с копыт и откинется… И вся недолга… А теперь разбирайся… Вот что. Пока залегли на дно. Дуйте на дальнюю базу… Я с главным перетру вопросы. Носа не высовывайте, сам свяжусь с вами.

Ибрагимов вышел из коттеджа с самым независимым видом и направился к центру города. Ему предстоял неприятный разговор с начальством.

Селезнев встретил Ибрагимова не в самом радужном настроении. Недавно ему пришлось выслушать водопад упреков от участников совещания, на которые в тот момент не нашлось контраргументов. Он был зол уже оттого, что его, начальника отдела внутренних дел поучали какие-то выскочки вроде обычного водителя и бывшего вояки, которого турнули за слишком большое желание умничать. Эти узурпировавшие власть недоучки корчили из себя спасителей человечества. А что они понимают в этой самой власти и в управлении толпой? Ничего.

-- Ну? – вскинул  он глаза на вошедшего. – Что скажешь?

Ибрагимов пожал плечами. Говорить было нечего.

-- Когда только вы научитесь дело делать, а не в игрушки играть? Сколько можно? Меня чуть не разорвали эти правдоискатели из комитета. Радетели за равенство и братство. Сегодня с утра прилетел  Белев с известием о пропаже китайцев. Я же приказал зачистить их по-тихому. Так нет же. Какой-то алкаш оказался свидетелем. Отправляй десятку за этими узкоглазыми, пока другие их не нашли. Не знаю, куда они двинулись, но сюда они вернуться не должны. Здесь и так ресурсов в обрез. И рабов для работы хватит. И еще. Где террор? Я не вижу результатов вашей деятельности. Где алиевские чурки?

-- Говорят, все еще в части. Подобраться к ним невозможно.

-- Сделай все, чтобы их выпустили. Нам необходимо настроить население, поднять его на мятеж против власти. Надо показать, что нынешние самозванцы ничего не могут сделать для спокойствия народа. Чурки для этого как раз подходят…

-- Может, тогда не надо было узкоглазых гнать? Сейчас бы с ними провернули дело?  -- Ибрагимов в сомнении взглянул на Селезнева.

-- Не знаю. Хотя, какая они угроза для местных? Живут в своем узком мирке. Размножаются только… Нет, здесь подойдет только такой, как Алиев. Какую угрозу ему можно приписать? Опасность экспансии ислама, захват земель, порабощение коренного населения. Вот эти пугалки хорошо действуют на местных… Узнай, где его держат и его родню…

-- Пытался, и не раз. В часть просто так не проберешься. С одной стороны, народу там пришлого много. А с другой, все как партизаны. Может быть, действительно нет там алиевских…

-- Разнюхивай. Нам нужно точно знать. Сам понимаешь, Алиев для нас идеальный вариант. А какой предлог для заварушки придумали… конфетку… -- Селезнев сложил пальцы щепотью и чмокнул.

Ибрагимов встал со стула, подошел к окну. За стеклом виднелась часть площади, редкие прохожие. Все сейчас на общественных работах…

Ненависть Селезнева к низкорослому и высокомерному кавказцу ему была хорошо известна.

-- Не проще ли объявить, что в районе промышляли пришлые боевики… и под их знаменем… -- в раздумье произнес он.

-- Ты еще предложи наши десятки легализовать… -- иронически усмехнулся Селезнев. – Полкан и так что-то вынюхивает. Нет, с этим держи ухо востро. Угораздило же его в этот момент здесь оказаться. Глянь, как  своих вояк под себя подмял. Учись. Мы еще только примеривались, а он нахрапом. А ветеранов как раскрутил? Ведь все они нам в рот уже глядели, за любую подачку в ноги бухались. Ручными были… Прикажи, все сделают.

-- Ну, не все же к нему переметнулись.

Селезнев смерил Ибрагимова тяжелым взглядом. Подумал: он что, прикидывается или действительно тупой.

-- Если еще месяц-другой Полкан покомандует, переметнутся последние. Мы их все обещаниями кормили, а он действует… Скоро все сопоставят наши и его дела… Сам понимаешь. Поэтому и нужна заварушка, чтобы отвлечь народ, не дать задуматься… Кстати, сегодняшнее нападение было удачным. Если бы не прокол с убитыми… Бабку не стоило трогать. Впрочем, это нападение  разозлило население. Но своих впредь не бросать. Можно так и серьезно проколоться. Кое-кто может сложить два и два и получит ответ не в нашу пользу. Как потом объясним, что это чурки напали, если убитый из местных…


                Глава вторая.

                Для всех место найдется.


Полина с трепетом вошла в кабинет начальника ГОиЧС. Артем сидел за столом в глубине комнаты. Увидев ее, он неожиданно стал багроветь, особенно шея и обритая голова. Но ей было уже все равно. Артем был рядом, и ее уже ничего не страшило. Она почувствовала, наконец, защищенность от всех страхов.

-- Ну, допрыгалась? Доигралась? – взревел ее благоверный. Сделав неимоверное усилие, он совладал с собой.  Но все же встал из-за стола с такой стремительностью, что кресло резко отлетело к окну.

Для Полины все признаки его гнева уже ничего не значили. Она бросилась к нему навстречу, обхватила руками и прижалась к груди. Услышала, как успокаивается его бурно стучащее сердце. И поняла, каково ему было, когда он узнал о нападении бандитов на работающих в поле.

-- Прости меня. Я дура. Ты сто раз прав. Я не имею права подставлять тебя. Я обещаю, больше такого не повторится. Буду сидеть дома, носа не высуну из квартиры…

-- Да ладно тебе. Как-будто я тебя не знаю, -- усмехнулся муж уже вполне мирно, -- чай, не первый год замужем. Вот что. Мое решение таково. Теперь ты будешь всегда рядом со мной.  У меня на глазах. Так мне будет спокойнее. Будешь, так сказать, в моей свите, моим личным летописцем.

-- Ага, а все окружающие начнут говорить, что ты злоупотребляешь своим положением…

-- А, начхать! Мне как раз лучше будет держать тебя при себе… А что там кто будет говорить… Плевать!

На следующий же день он и осуществил свое решение. На послеобеденное время была запланирована поездка в очередную деревню. Как только прибыли участники этого похода, Артем взял Полину под руку и вышел из здания. У ступенек на сваренных из труб подставках выстроились в ряд велосипеды. Совсем недавно на этом месте красовались роскошные иномарки, предметы гордости местного чиновничества. Сейчас все машины администрации за ненадобностью пылились в гаражах.

Полина двинулась в сторону велосипедов, но муж ее придержал и, как ей показалось, ядовито усмехнулся:

-- Нет уж, голубушка. На этой раме там, куда мы едем, не пробраться. Вон на чем поедем…

Из-за угла показались несколько лошадей. Вел их незнакомый Полине паренек. В силу специфики работы, да и малочисленности населения, подрастающее поколение кудеяровцев она в основном знала. Взглянула вопросительно на Артема, незаметно кивнув в сторону паренька. Но тот вопрос понял по-своему:

-- А ты думала как, голуба? На лошадках поедем. И не отбрыкивайся. Твоя теперь вон та, черно-белая.

Тут к ним подошел тот незнакомый Полине паренек, протянул ей повод. Артем погладил по морде крупного темно-коричневого жеребца. Что-то сунул ему в губы. Тот благодарно заржал и поддал хозяина в спину.

-- Ну-ну, не балуй, -- ласково бросил ему Артем и повернулся к Полине.

-- Что стоишь, садись!

Интересно, как он себе это представляет? Полина, конечно, последнее время из джинсов не вылезала, так что оказаться в неудобном положении перед мужчинами не боялась. Но взобраться на лошадь? Да она до этого дня к ним и близко не приближалась.

Артем понял ее промедление по-своему.

-- Тургут, закинь ее на хребет старушки, -- распорядился он и тронул повод своего коня. Как и когда он оказался в седле, Полина не заметила. Остальные участники путешествия уже были в седлах. У двоих за плечами виднелось оружие.

Все в ожидании уставились на нее. Полина в душе лошадей боялась, как и всякого крупного животного, с которым не предполагала справиться своими силами или, на худой конец, договориться. Она попыталась всунуть ногу в стремя и подтянуться. Но кобыла, чувствуя ее неуверенность, переступила ногами, отходя в сторону. В результате Полина  плюхнулась на клумбу. Хорошо еще, что не на мощенную плиткой дорожку.  Сидящие в седлах мужчины, как по мановению дирижерской палочки разом отвернулись в сторону, скрывая улыбки.

-- Мне что, слезть и показать, как садиться на коня? – сладким голосом осведомился муженек. – Не выпендривайся. Я сказал, что ты все время на моих глазах, значит, так и будет. Тургут, подведи ее старушку к скамейке, пусть с нее попробует.

Полина скрипнула стиснутыми зубами, но выполнила распоряжение. Спустя минуту с помощью парнишки она уже была в седле. Никогда не приходилось раньше оказываться  на такой высоте, да еще в таком неудобном положении. Тут еще кобыла переступила ногами, и Полина чуть не оказалась у нее под ногами, с трудом удержавшись в седле. Как там ее муженек назвал? Старушкой? Хороша старушка. Того и гляди сорвется на галоп, и тогда Полину точно найдут у нее под копытами. Но Артем явно не понял ее мучений.

-- Ты что, издеваешься? – взорвался супруг, видя ее потуги  устроиться поудобнее в седле. – А ну, держи повод. Тронулись!

Зацокали по асфальту подковы. Кавалькада всадников тронулась в путь. Полина оказалась в окружении мужчин. Впереди ехал  Артем, с двух сторон ее подпирали знакомый водитель Виталик и военный, судя по обмундированию. Замыкали отряд двое с автоматами.

Полина покачивалась в седле, стараясь не смотреть на дорогу под ноги своей кобыле и прилагая определенные усилия, чтобы удержаться  на месте.  Ее уже определенно укачало. К чему ей это испытание? Что хочет доказать ей Артем? Что она не права? Так она и сама поняла это. Ну, отправил бы ее назад, в часть. Она и сама сейчас готова забраться туда и носа не высовывать. Так нет же, устроил ей показательную экзекуцию. Ткнул носом, как котенка, знай, мол, кто твой хозяин.

Пока ехали по пустым дорогам города и по шоссе, все было нормально. Но как только выбрались на лесную тропу, и кобыла проворно потрусила за жеребцом Артема, Полина поняла, что еще немного, и она не выдержит, просто свалится под копыта коней.

-- Командир, -- окликнул скакавшего впереди Артема Виталик. Мезенцев оглянулся, увидел побледневшее, растерянное лицо Полины, витиевато выругался.

-- Виталь, поведешь ее кобылу в поводу, а эту кулему кидай мне за спину.

Виталий помог  Полине спуститься на землю. При этом она почувствовала, что в ближайшее время вряд ли сумеет без проблем свести вместе колени. Но времени на обдумывание дальнейшего своего состояния у нее не было. Потому что ее довольно ловко, Полина даже и не поняла как, усадили за спину к мужу на широкий круп жеребца. Она обхватила Артема в районе талии и удивленно заметила, что его пивной животик куда-то исчез, а на его месте прощупывались плотные мускулы. Он заметно похудел за последнее время. Она уцепилась руками за его широкий армейский ремень и затихла. Мужу она доверяла всегда безоговорочно. Теперь не нужно было следить за дорогой, управлять кобылой. Можно было отдохнуть и немного забыться. Слишком тяжелым и напряженным выдался нынешний день. И видимо, неспокойной будет ночь.

Так они проехали довольно значительное расстояние. Вначале ехали по просеке вдоль бывшей высоковольтной линии, потом свернули на почти незаметную тропу и углубились в довольно-таки непроходимый лес. Судя по всему, поблизости были болота. Вскоре ее предположения подтвердились. Здесь, по крайней мере, ей так казалось, давно уже не ступала нога человека. Хотя через какое-то время пересекли достаточно укатанную колесами машин  лесную дорогу. Но на нее не свернули, предпочли двигаться еле заметной лесной тропой.

-- Ты что, боишься? – вдруг поинтересовался Артем.

-- Не то, чтобы боялась. Но как-то странно. Не проще ли по дороге ехать? – нехотя ответила Полина.

-- Дорога нам не по пути. Дальше она сворачивает в сторону. А нам надо попасть в северо-восточный угол района, в излучину Русянки. Там есть база отдыха авиационного института. Что-то оттуда никто к нам не появился. Не случилось ли чего. Раньше как-то проверить состояние базы руки не доходили. Но ведь там должны быть люди. Надо посмотреть, что там да как.

Берег Русянки открылся сразу, как только выехали из-под лесного полога на опушку. Величественная ледовая стена возвышалась во всем своем великолепии, сверкая гранями в лучах заходящего солнца.

Домики базы выстроились в два ряда вдоль улицы. Их окружала прочная ограда. Но ворота были открыты. Поселок производил впечатление вымершего. Только когда копыта коней стали выбивать дробь уже по асфальту улицы, в одном из окраинных домов ощутилось какое-то движение. Задние всадники непроизвольно взяли наизготовку свои автоматы.

Из дверей выглянула вначале одна голова, затем другая. И, наконец, убедившись, что серьезной угрозы нет, на улицу вышли мужчина и женщина. Оказалось, они работают на базе охранниками. Ледяная стена появилась как раз, когда начальник лагеря уехал в столицу по делам, предстоял заезд новой группы отдыхающих. А заместитель его вместе с теми, кто еще не уехал после завершения смены, отправился в лодочный поход в верховья Русянки. На базе осталась семья охраны, да пять человек обслуги из соседней деревни. После появления ледяной стены местные сразу ушли по домам, осталась только семья охраны. В полном одиночестве.

-- Никто к вам не заезжал? Грабежами не промышляют? – поинтересовался Мезенцев.

-- За все время вы первые. Уж и не знаю, как сюда добрались. Основную дорогу стена перерезала. Наш угол отрезан от всего мира. Даже деревенские сюда носа не кажут. Нас иной раз жуть берет от одиночества. Но разве бросишь добро? Отвечай потом, если что пропадет… Вот и стережем…

-- Ладно, ребята. Скоро сюда приедут люди, веселее станет, -- обрадовал охранников Мезенцев. Он обошел домики, убедился в их добротности. В зимнее время они вполне пригодны для жизни.

-- А как же. Это ведь круглогодичная база. Мы вон и дров заготовили на всю зиму, -- похвалилась женщина, представившаяся Анной Николаевной.

-- Что ж, в течение недели ждите гостей, -- резюмировал Мезенцев и пояснил спутникам, -- поселю-ка я сюда Алиевский клан. Самое удобное для них место. Надеюсь, оценят заботу. В центре им никак нельзя. Заведут свару с местными… Там только спички не хватает, чтобы полыхнул пожар…

Назад возвращались молча и уже затемно. В одном месте вдруг лошади чего-то испугались, зафыркали, стали перебирать копытами, крутиться на одном месте. Их словно что-то не пускало дальше. Никакими понуканиями невозможно было заставить их продолжить путь.

Полина стала вглядываться во тьму окружавшего их леса. В какой-то момент увидела два сверкнувших глаза. И ее окатила темная, мутная волна животного ужаса. Почему-то всплыли из глубин сознания давние воспоминания детства, рассказы и предостережения бабушки:

-- Не ходи в дальний лес на ночь, там Аука бродит. Детей пугает, непослушных забирает. Сам-то страшный, темный, средь деревьев невидный. Только глаза горят.

Этот страшный сказочный  Аука преследовал ее сознание на протяжении долгих лет. Она допытывалась у бабушки, что же это такое? Но та лишь однажды тихо произнесла:

-- Это страх, это ужас неведомого. Ты не видишь его, а страх сковывает все твои члены, и сознание куда-то уплывает. И ты уже ничего сделать не можешь.

-- Ты видела его?

-- Видела. И не дай бог увидеть тебе. Это дурное предзнаменование. Вскоре после того, как я встретила его, началась война…

Сейчас, прорываясь сквозь сковавший ее сознание ужас, Полина почти непроизвольно прошептала:

-- Аука…

И вдруг стало легче. Отпустила тупая, ноющая боль, сковавшая прежде голову огненным обручем.

Точно также стали приходить в себя остальные всадники. Обмякли и опустились плечи Артема, он тряхнул головой, отгоняя видение. Только кони продолжали сотрясаться мелкой дрожью.

-- Что это было? – наконец, произнес Артем. – Что ты сказала?

Полина продолжала вглядываться в темноту ельника. Но зловещие огоньки глаз внезапно погасли. Никого там уже не было. Больше оттуда не чувствовалось волн ужаса.

-- Это Аука.

-- Кто? Какая Аука?

-- Не знаю. Помню, в детстве бабушка о нем рассказывала, пугала, говорила, чтобы в лес не ходила ночью…

-- Ну, это сказки, -- пришедший в себя Виталик махнул пренебрежительно рукой.

-- Тогда объясни, что это было?

-- Думаю, медведь. Вон как лошади испугались. Сытый был, вот и не напал. Но напугал…

-- Да, тут ты прав. Напугал так, что и об оружии забыли, -- Артем опять покачал головой, все еще не веря, что с ним такое могло произойти. – Тронулись. Ребята, быть настороже. Черт знает, что может здесь в болотах встретиться…

Но дальше до самого города больше никаких происшествий не случилось. Перед мостом отряд свернул в сторону воинской части.



В кабинет командира части в сопровождении двух солдат караульной службы вошел невысокий крепыш. Был он в несколько утратившей свой лоск, но еще довольно опрятной костюмной паре и начищенных до блеска ботинках на завышенных, скошенных внутрь каблуках, что говорило о некоторых проблемах с самомнением.

-- Здравствуйте, Марат Магомедович. Как самочувствие? – поинтересовался Мезенцев. Ответа не последовало. Впрочем, Мезенцев его и не ждал, -- Присаживайтесь, есть разговор.

Алиев скривил губы, словно хотел что-то ответить, но передумал и сел на указанное место.

Мезенцев отпустил  охрану.

-- Что ты хочешь от меня, командир? – процедил, наконец, Алиев. – Мзды? Я хорошо платил прежним. Они ценили…

-- Заткнись, Марат, пока не перешел границы дозволенного. У нас с тобой сегодня разговор особый. Надеюсь, ты понимаешь, что вернуть тебя в Прудищи, значит, подписать тебе и всему твоему клану приговор на верную смерть. Слишком ты тут… -- Мезенцев на мгновение запнулся, подыскивая слова, -- набезобразил. Боюсь, что  местные не простят…

-- Э-э-э, куда они денутся, слушай? Они все у меня в долгах. Водку все кушать любят… За нее удавятся… -- Марат пренебрежительно махнул рукой.

-- Вот тут ты, дорогой, ошибаешься. Сейчас у людей другие проблемы, им не до алкоголя…

-- Брось, командир. Да они за бутылку мать родную и детей продадут… Так что мне в Прудищах бояться некого. Меня там на руках носить будут…

-- Боюсь, ты, Марат, глубоко заблуждаешься и на свой счет, и на счет односельчан. К тому же, твой дом и дома родственников сгорели…

-- Как? – Марат вскочил со стула, сжал кулаки в бессильной ярости. – Как сгорели? Кто посмел? Да я…

-- Утихомирься. Это тебе лучше знать, с кем здесь власть не поделил. Кто так хочет знать, где ты находишься. Что-то искали в ваших домах, что-то такое, что позарез было нужно. Очень интересовались и твоей семьей, и твоей родней… Не догадываешься, кто?

Марат разразился длинной тирадой на своем языке, в азарте ударяя себя кулаком по ладони. По некоторым знакомым по службе на Кавказе словам, Мезенцев предположил, что тот сыплет проклятья на головы врагов и обещает им все кары небесные.

-- Вижу, знаешь…

-- Что с моей семьей? – немного успокоившись, глухим голосом задал вопрос Алиев.

-- Все здесь, под присмотром охраны. Знаешь, будь ты у себя в горах, у нас бы с тобой был совсем другой разговор. Но ты здесь, на нашей земле, к тому же, сейчас все мы одинаково в плену льдов. И прошлое осталось там, за ледяными стенами. Здесь нам всем придется учиться выживать и мирно жить всем вместе на этом небольшом клочке земли. Я хочу всем дать этот шанс. А потом… бог в помощь.

Мезенцев расстелил на столе большую карту района, на которой черной жирной линией была отмечена граница ледника.

-- Смотри, Марат. Вот здесь, -- Мезенцев ткнул карандашом в северо-восточный угол карты, -- есть база отдыха. Подходы к ней отрезаны льдами. Пробираться туда сложно, кругом болота. Есть, конечно, тропы, но о них мало кто знает. Для тебя и твоих людей это сейчас наилучший вариант. Пока соберешься с силами дать отпор противникам, они вряд ли догадаются, куда увел свой клан. Домики там небольшие, но зимовать можно. Охраняют базу двое. Это семья из столицы. Так что тебе с ними лучше жить в дружбе. Они многое знают об окрестностях и на первых порах помогут. Да и потом благодарить их будешь не раз.

-- Что это ты такой щедрый, командир? То в кутузку меня запер, а то целый поселок даришь? – зло сверкнул глазами Алиев.

-- А ты так и не понял? – удивился Мезенцев. – Если бы я оставил тебя на попечении твоего друга Селезнева, от тебя и твоих людей уже ничего бы не осталось. Что-то уж очень рьяно Ибрагимов интересовался твоим местом нахождения. Мне лично ты неприятен. И твое желание нажиться на порабощении моего народа мне претит. Но твои люди не виноваты в этом, и твоя семья, и твои дети. И я хорошо понимаю, что выжить они смогут только благодаря твоей силе воли. Ты их лидер. Вот и займись возрождением жизни своего рода там, за болотами. В том углу есть несколько полей, луга под пастбища вполне пригодные. Спросишь охранников, я просил их помочь тебе. Только… позволь тебе совет. Не вздумай искать себе новых рабов в ближних деревнях. Люди там тертые, не чета прудищинским. Местные хорошо знают тайные тропы в болотах. Не успеют твои набедокурить в деревне, как вас всех сдадут с потрохами твоим недругам…

-- Ты, командир, считаешь нас…

-- Мое дело предупредить… Ничего личного. Просто напомнил, что времена изменились, а с ними и люди… Потому вам лучше не светиться… Ну, ты меня понял…

На исходе ночи, дальние ворота части распахнулись, пропуская вереницу людей и лошадей, навьюченных поклажей. За воротами их ждали сопровождающие с десятком коров и стадом овец и коз. Отряд людей и животных двинулся вглубь леса. И вскоре шум движущегося стада затих в лесных дебрях.

Вернувшиеся сопровождающие доложили Мезенцеву, что люди Алиева добрались до базы благополучно. Идти пришлось глухими тропами. Прибывшие размещены в домах. Мужчинам оставлено оружие и запас патронов на случай непредвиденных обстоятельств.

Все следы залиты прошедшим дождем.

-- Ну, и ладно. Будем надеяться, что все обойдется. Пусть живут там так, как считают нужным. Я свою миссию выполнил. Оградил их от бесчинств бандитов. Алиев сейчас ослаб  и  потому опасен местной бандитве своей слабостью. Они опасаются, как бы он не слил нам их базы. Но мы и без помощи Алиева кое-что знаем, -- Мезенцев отпустил отдыхать проводников, оставив только Самохина.

-- Как думаешь, правильно сделали? Не сглупили?

-- Время покажет. Теперь поздно каяться. Дело сделано. По-человечески все правильно. База от деревень отделена  поясом болот. Не всякий местный помнит тропы старые. Последние десятилетия в этот угол ездили по окружной дороге. Хоть и далеко, зато без проблем. Будем надеяться, что все обойдется. Продовольствие там есть. На первое время хватит. Зерно потом забросим.

-- Ладно, с этим все. Теперь можем заняться китайцами. Куда двинулись эти? И почему? Не хитрит ли Селезнев? Все-таки его люди, я уверен,  причастны к их уходу. Только почему? И действительно ли китайцы ушли во льды? Кстати, что там наши Кулибины? Придумали способ подняться надо льдами… И, как бы узнать, возвратилась ли посланная Селезневым во льды экспедиция…

Самохин пожал плечами.

-- Сам доложит. Ему сейчас, ох, как нужно перед всеми выслужиться. Чует собака, что нагадила, теперь хвост вытирает. Пойдем в мастерские. Посмотрим. Там много чего напридумывали…


-- Какого хрена? Ты что стоишь на пути? – рявкнуло над ухом. Игнатьев недовольно обернулся. Он стоял на разделительной линии, выложенной из булыжников, и поджидал своих помощников, разворачивающих планер. Его конструктор, Глеб Панфилов, что-то там командовал, отдавал последние распоряжения. Сегодня предстояло провести первое испытание. Лететь должен был Игнатьев. Он это доказал всем остальным претендентам. Во-первых, он пилот вертолета, во-вторых, увлекался в молодости, всего-то пять лет назад, парапланеризмом. Кому, как не ему испытывать  планер.

-- Не стоит утруждать свои голосовые связки, -- холодно и бесстрастно бросил он в ответ, не сходя с дороги. – Ваша территория ограничена этими вешками, -- указал на редкие колышки, вбитые в грунт в метре от каменной линии.

-- Нам места не хватает, -- уже более миролюбиво пробасил обладатель крупной, медведеподобной фигуры и окладистой черной бороды. Он один тащил стропы оболочки воздушного шара.

Небо было затянуто тучами, накрапывал небольшой дождь. Теперь это было обычное явление. Впрочем, и в былые времена ход уборочной часто прерывался дождями. Песчаная почва пока поглощала влагу с жадностью измученного жаждой пленника пустыни. Трава на лугах повеселела, да и деревья уже не торопились сбрасывать свой осенний наряд.

Игнатьева это частое ненастье совсем не радовало. Если будет продолжаться и дальше, то полеты могут  накрыться. Надо было торопиться, пока еще появляются погожие просветы в череде ненастий. Сейчас планер собирались установить в конце площадки и с помощью приводных механизмов придать ему разгон и поднять в воздух. Ждали только просветления в небе.

Сложившиеся на базе мехмастерских воинской части несколько групп специалистов и энтузиастов из разных сфер деятельности, но увлеченных общим делом, ускоренно разрабатывали ряд направлений воздухоплавательных аппаратов. Ограниченные возможности в материалах, технике и людских ресурсах на первых порах позволили выделить только два перспективных вида аппаратов – планер и воздушный шар. В долгосрочной перспективе надеялись разработать новое топливо из подручных материалов и соответственно изменить под его характеристики имеющиеся механизмы. Но до реального воплощения в жизнь этого проекта было еще очень далеко.

Воинская часть с ее обширными территориями, глубоко зарывшимися в лесные массивы сосняков, в былые годы предназначалась для нужд обороны на ближних подступах к столице. Запасы оборудования, оставшиеся нетронутыми при тотальном развале, реформировании и разворовывании армии только благодаря нерасторопности прежнего командира части, а также его опасениям, как бы чего не вышло  для него боком   перед предстоящим уходом на пенсию, теперь оказались в руках оставшихся в ледовом плену специалистов.

 В глубине оплетенного рядами колючей проволоки  пространства возвышались мачты дальней связи и слежения за спутниками. Здесь же находились глубокие, уходящие на несколько этажей вниз,  бомбоубежища и командный пункт, который предназначался для управления стратегическими ракетными установками. Сами ракеты еще в бандитские девяностые были вывезены из части для утилизации. Теперь шахты для них были пусты, но не демонтированы.

Связисты части, хоть их отдел был реформирован и сокращен, пока проживали в городке, ожидая, когда же руководство армии предоставит им нормальное жилье. Они в первые же дни, когда пришло понимание  масштабов обрушившейся на всех катастрофы, приступили к реанимации своего оборудования, наладке связи. Они же первыми предположили, что оазис с людьми находится вне пространства Земли. Потому что, даже если бы произошла мировая катастрофа, даже если бы случилась война, в космосе летает столько мусора, что среди него все равно оказался бы действующий спутник, который локаторы могут запеленговать. Но ничего из космоса не доносилось. Там было пусто.

Связисты начали реанимацию связи. Пока стационарной, но планировали перейти и к мобильной.

Сложнее всего было с разработкой нового вида топлива. Бензин и керосин, впрочем, как и газ, были практически недоступны. В районе никогда не проводились подобные изыскания, но и неспециалисты сознавали, что даже если нефть и газ есть где-то глубоко под землей, возможности в ближайшем будущем организовать их добычу не предвидится.

У всех теплилась надежда, что подобных оазисов в леднике, возможно, несколько. И это подстегивало команды, занятые разработками воздушных  летательных устройств. Рассматривались парные варианты – планер или параплан, воздушный шар или дирижабль. Работать стали по всем направлениям сразу, используя подручные средства. 

Естественно, представители одного направления ревностно относились к достижениям других. Потому, встретившись на полигоне с этим бородатым Борисом Гребневым, Игорь ощутил укол ревности и неприятия грубости соперника. Постарался смягчить некоторым образом грубость и нелюбезность, предупредив:

-- Осторожно. Сейчас будут обкатывать планер. Как бы не запутали ваши стропы. Вам же хуже будет.

-- О чем спор? – вклинился в их разговор подошедший незаметно Самохин. – Как дела продвигаются?

-- Да, вот, ждем погоды, чтобы опробовать машину, -- ответил Игнатьев.

-- Ну-ну, ждите, наш шарик никаких дождей не боится, -- пробасил Гребнев.

-- Что вы все собачитесь? Общее дело делаете. Оба аппарата понадобятся. Мезенцев собирается слетать сам, посмотреть, что там,  во льдах.

-- А где он? Что-то в последнее время забыл к нам дорогу.

-- Занят был. Теперь вот выбрал минутку. Ну, пока. Пошел я. А вы не спорьте. Оба полетите. Каждому свое время.

Самохин направился в дальний край разгонной дорожки, где виднелся планер и копошились люди. Его догнал Игнатьев.

-- Виктор Петрович, извините, что беспокою. Как там Татьяна? Хорошо устроилась? – несколько принужденно поинтересовался Игнатьев.

-- Что ж сам не проведаешь? У нее квартира добротная. Работа, может, и не по профилю, но она сама согласилась…

-- Да вот думаю. Нам ведь не вернуться в ту жизнь… А жить дальше надо. Не знаю, как сказать. К ней вроде привык за время проживания у хозяйки… У нее в столице ребенок остался. Она очень переживает… Хочется поддержать…

-- Вот и съезди к ней в гости.

-- Да, вы правы. Это вполне достаточный повод. Вот только слетаю и отправлюсь к ней…


Девочка была хрупкая и какая-то прозрачно-ненастоящая. Но она дышала. Таня подняла ее на руки и поразилась невесомости тельца.

-- Идем, Сеня, -- впервые она произнесла имя сына без трепета. Потому что сейчас, в этот момент ощутила, что душа ее маленького Сенечки живет в этом незнакомом ей мальчике. Она впервые поняла, что никогда не предавала своего сына, потому что он все это время был рядом с ней, а теперь его душа обрела себя в этом худом, чумазом и одиноком мальчишке.

-- Пойдем скорее, как бы кто не появился здесь, -- взяв мальчика за руку, она пошла вдоль кромки леса, вспоминая, каким путем попала сюда. Выйти на дорогу она боялась. Вдруг там сейчас те жестокие люди, что бросили в лесу детей.

Покружив в посадках, они благополучно вышли к задам огородов крайней улицы. В просветах сосен Таня увидела свою пятиэтажку. Закоулками пробралась к подъезду, моля бога, чтобы  никто не встретился на пути. Лестница на второй этаж была пуста. Быстро открыв дверь, она завела Сеню внутрь, заперлась изнутри и понесла девочку на диван. Проворно распеленала. Ребенок был очень худой. Один скелетик и кожа. Но девочка дышала.

Татьяна достала из холодильника, который теперь за отсутствием электричества был еще одним шкафом, остатки хлеба и молока, отдала мальчику. Посетовала на себя, что отказалась от обеда. Впрочем, на кухне может быть, что-то еще осталось. Пока Сеня ел, решила сбегать в корпус больницы, раздобыть еще еды.

-- Вот что, Сеня, ты пока посиди с сестренкой, а я пойду, найду еще еды. Не бойся, я никому тебя не отдам.

Мальчик испуганно вскинул на нее глаза.

-- Никто сюда не войдет без меня. Я обещаю. Жди меня.

Татьяна метнулась в массажный кабинет. У двери никого из посетителей не было. Внутри сидела Ирочка и заполняла карточки.

-- Таня, что так долго? Я волноваться стала.

-- Прости, Ирочка. Тут такое дело. Даже не знаю, как тебе рассказать… -- Татьяна на мгновение запнулась. В голове мелькнуло, а правильно ли она делает, что говорит о находке. Не станет ли от этого хуже малышам. Но потом поняла, что Ирочка пока для нее наиболее близкий человек. Был еще Игорь, но он уехал в часть и больше не появлялся. Скорее всего, она для него просто посторонний человек, с которым некоторое время пришлось пожить бок о бок. Была еще соседка тетя Марина. Но она придет поздно. Обычно она проводит все дни в церкви, что-то там делает. Таня не вдавалась в подробности. Так что Ирочка единственная из знакомых, кто может сейчас помочь. – Я нашла в лесу детей…

-- Как нашла? Где?

Татьяна подробно рассказала о своем пребывании в лесу, услышанном разговоре и находке.

-- Странно как-то. Значит, мать сама привязала детей?

-- Только Сеню, а Настя лежала рядом. Ты знаешь, мне страшно. А вдруг они проследили за мной и сейчас в квартире захватили детей.

-- Глупости. С чего бы это. Они же их оставили в лесу, значит, дети им мешают. Вот что. Я сейчас схожу в детское отделение, я там два года медсестрой работала, попрошу Веру Михайловну придти и осмотреть деток и на кухню сбегаю, там еще не всем обед раздали, должно что-то остаться. А ты иди домой.

Ирочка оказалась на редкость активной и заботливой. Не успела Татьяна запереть за собой дверь, как в нее негромко постучали. Она глянула в глазок. На пороге стояла заведующая детским отделением.

Вера Михайловна сполоснула руки под рукомойником, потом подошла к дивану. Откинула одеяльце. Покачала головой.

-- Собирай детей, идем в отделение. Тут нужна экстренная помощь, – приказала она и с сожалением вздохнула, -- как же она запустила их. Ведь мы ей давали срок для того, чтобы подумала. Хотели еще весной отобрать детей, когда в очередной раз в запой ушла…

-- Вы знаете их мать? -- испуганно прошептала Таня.

-- Еще бы. Я здесь за три десятка лет работы всех знаю. Тоська Гусева. У них вся семья такая. Ну, собирай. И тебе легче будет, они там под присмотром поживут. Кстати, а где Евангелина?  -- Вера Михайловна огляделась вокруг, --  Сеня, где вторая сестра?

-- Не знаю. К маме приходил чужой дядя, сказал, что на нас много еды идет и забрал Гельку. Она плакала.

-- Вера Михайловна…

-- Все разговоры потом. Идем в отделение. Кстати, мой тебе совет, вернешься, обработай квартиру  от педикулеза…

В детском отделении нянечка привычно остригла Сеню налысо и отправила в душ мыться. Таня, несмотря на его детское возмущение, что он уже взрослый, посадила в тазик и намылила мочалку. Она с нескрываемым удовольствием терла детские руки и ноги, худую спинку с выступающими позвонками и обручами ребер и пыталась узнать в этих косточках то свое родное, теплое и пахнущее молоком и полем дитя. И находила. Да, он совсем другой. И пахнет не цветочным ароматом, а больше помойкой, но в этих, уже начинающих формироваться руках, в этих жилистых ногах, было что-то такое, что напоминало ей о младенчестве Сенечки. Таня окатила мальчишку несколько раз водой и принялась натягивать на него майку, рубашку. На этом Сеня отверг ее помощь, заявив, что он уже взрослый и сам умеет одеваться. Отмытого и переодетого в вещички, оказавшиеся для подобных случаев в запаснике детского отделения, отвели в палату к сестре.

Настя лежала на большой кровати закутанная в простыню. К ней тянулась капельница. Рядом сидела медсестра. Девочку тоже вымыли и обработали.

Медсестра кивнула на соседнюю постель:

-- Садись, Сеня. А вас , -- она взглянула на Таню, -- ждут в кабинете врача.

В кабинете кроме Веры Михайловны и Ирочки находился и ее муж, светленький и на первый взгляд невзрачненький паренек. Оказалось, что он работает  в уголовном розыске и зовут его Сергей.

-- Татьяна, расскажите, пожалуйста, как и при каких обстоятельствах вы нашли детей, -- попросил он.

И вновь пришлось Тане вспоминать события этого дня. Как и куда шла. Что услышала, почему кинулась на помощь детям.

Отвечая на последний вопрос, она только пожала плечами:

-- Я даже не могу ответить на этот вопрос. Мне было страшно за детей. Я уверена, что им угрожала опасность. Я хотела их спасти… Наверное, так бы каждый поступил…

-- Сомневаюсь, -- вздохнул  Сергей. – Последнее время стали пропадать дети. Пока только у бомжей, в асоциальных семьях. Там всегда их много. Но эти пропажи настораживают. Так какие имена они называли?

-- Я не уверена, что правильно расслышала. Одного Сеня и его мать называли Тимой. Другого, кажется, Зёмой.  Тима, это или Тимофей, или Артем. А Зёма? Наверное, нерусское имя… Какой-нибудь Зелимхан…-- предположила Таня.

-- Или Земеля. Так в армии земляков называют. Про первого правильно подумала. Это Артем, сожитель Тоськи. Настя его дочерью считается. Хотя, судя по тому, как  колотит подругу, он в этом сомневается. Мальчишка точно не его. Он в армии был, а Тоська в столицу смоталась. Там и родила. От кого, никто не знает. Евангелину она уже здесь родила, -- пояснил Сергей. – Боюсь, ее уже нет в живых. Кто-то целенаправленно избавляется от слабых, увечных, больных и старых. А теперь и от здоровых. Грех так говорить, но если бы оставили там детей, и мы устроили засаду, возможно, вышли бы на этого Зему. Очень уж покладист был этот дядя Тима. Не иначе, собирался вернуться позже, не хотел шума. Тоська, хоть и запойная, но может и шум поднять. Без нее решили дело провернуть… А тут вы. Но что сделано, то сделано. Поезд, как говорится, ушел. Благодарю за информацию. Тут есть над чем подумать.

-- А дети? Куда их теперь? – робко спросила Татьяна.

-- Пока оставим в больнице, а потом… в любом случае матери не отдадим. И родственникам тоже. Некому там их доверить. Будем думать. – Сергей попрощался и ушел.

-- Таня, ты серьезно решила взять этих детей  себе? – настороженно спросила Ира.

-- Знаешь, Ирочка, я только сегодня, когда привела Сеню домой, почувствовала, что я могу еще жить, что я кому-то нужна. Если мне его не отдадут, для меня жизнь кончится…

-- Глупости говоришь, -- строго прервала ее Вера Михайловна. – Если быть  откровенной, то генетика у ребятишек… -- тут заведующая замолчала на минуту, -- впрочем, главное, чтобы дети жили и были счастливы. Нам теперь не до гениев. Выжить бы. Вот что. Переходи в наше отделение. Поработаешь, пообщаешься с детьми. А там… детского дома у нас нет. Брошенных ребятишек, а таких оказалось несколько десятков, сейчас приютили в городском  храме. Отец Михаил и матушка Евгения и сами многодетные родители, вот и создали при храме приют. Там прихожане с детьми работают. Местные власти помогают… если все будет нормально, туда детей переведем.

Татьяна вышла проводить Ирочку из отделения. Та на мгновение остановилась и прошептала:

-- Ты молодец. Ничего не испугалась, забрала детей. Мой совет: обратись к Мезенцеву. Он сейчас всем командует. Думаю, он поддержит тебя. Не отчаивайся. Все будут хорошо.


                Глава третья. 

               Раскачивая лодку, можно и самим утонуть.

Планер парил над долиной. Сверху она казалась небольшим провалом в бескрайнем ледяном поле. Там, внизу, в неимоверной глубине была жизнь, там был город, окруженный полями и лесами. Здесь, вверху были только лед и ветер, несущий поземку куда-то в непроглядную даль. Кое-где снеговые сугробы слеживались, превращались в белые холмы, из которых потом совместными трудами солнца и ветра создавались фантастические фигуры.

Мезенцев  долго рассматривал проплывающие под крыльями планера причудливые  пейзажи, вглядываясь в каждый штрих, нарушающий первозданность бескрайнего ледяного безмолвия. Где-то здесь должны были идти китайцы. Он нервно передернул плечами, представив, как холодно и одиноко им в этом ледяном краю.

Периодически он щелкал фотоаппаратом с огромным мощным объективом. Заряда в аппарате было мало, и он торопился заснять все сомнительные участки, чтобы дома рассмотреть снимки в увеличенном варианте. Иногда ему казалось, что он видит какое-то движение. Но это был просто оптический обман.

-- Все, Артем Михайлович, возвращаемся. Становится опасно. Вы же не хотите рухнуть в эти снежные торосы, -- предупредил Игнатьев. Мезенцев согласно кивнул головой и зачехлил фотообъектив.

Утром было принято решение поднять планер над долиной и обследовать ледовые окрестности. Первым летел Мезенцев. Он отмел все доводы о том, что это опасно. Артем сам хотел составить для себя картину окружающего долину мира.

Планер поднялся над провалом, еще не затянутым облаками. Это позволяло охватить взором всю долину, увидеть то, что невозможно было заметить снизу.

Мезенцев сделал несколько исправлений в карте района. Ему, как военному, стало понятно, что границы ледяной стены несколько иных конфигураций, чем нанесенные на карту. Сверху было видно и то, что не смогли отразить картографы. Поля и лесные массивы были обозначены правильно. Только поселений оказалось больше, чем было нанесено на карту. В северо-восточном  углу, где теперь обосновался клан Алиева,  Мезенцев заметил, что все дороги к базе перерезаны ледником, но земли для нормальной жизни обычной сельской общины вполне достаточно. Успокоило и то, что даже сверху было видно довольно обширное болото, подковой охватившее земли базы.

В юго-западном направлении вдоль Русянки, в самом сердце заповедника  настроено множество дворцов, окруженных добротными изгородями. Во многих виднелись вертолетные площадки.

На юго-востоке располагался основной массив полей. Это было известно и без аэроразведки. А на северо-западе преобладал сплошной хвойный лес с редкими вкраплениями полей и кое-где поселений. Но именно в этом направлении холмы поднимались уступами, превращаясь в довольно заметную возвышенность.

Мезенцева интересовали юго-восточные окраины ледника. Там он и попросил сделать несколько кругов. Как умудрился выполнить его пожелание Игнатьев, Артем не вникал. Выполнил и все. Но когда планер благополучно опустился на бетонное полотно военной дороги, Игорь, наконец, вздохнул спокойно и перекрестился.

Внутреннее напряжение спало. И ноги у него противно задрожали. Конечно, он не подал виду, что ему пришлось пережить за это время. Тем более, что все свидетели полета оценили его умение управлять планером.  Потом он расскажет о некоторых каверзных моментах  поведения планера во время полета, которые чуть не стали причиной падения машины. Но это будет потом и в кругу профессионалов.

Мезенцев, впрочем, к полету отнесся с видимым спокойствием. На вопросы  встречающих соратников по комитету ответил, что в Чечне во время операций по зачистке ущелий было намного сложнее. Потом поблагодарил Игнатьева за полет и ушел в окружении своих друзей и помощников.


На снимках, увеличенных в командном отсеке бункера, долго рассматривали искрящуюся поверхность  ледового панциря. Присматривались к любой темной точке, надеясь отыскать хоть какие-нибудь следы прошедших здесь людей.

Неожиданно один из заместителей командира части, опытный специалист, в свое время в ходе военных операций командовавший взводом разведчиков, попросил вернуться к предыдущему снимку.

-- Обратите внимание вот на это пятно, -- указал он на край снимка. – А теперь следующий снимок, пожалуйста. Вот, смотрите. Здесь пятно изменило конфигурацию. Я уверен, это человек. Он замерз, но увидел в небе планер и попытался подать знак. Возможно, махнул рукой. Думаю, люди скрываются в какой-то расщелине. По крайней мере, один явно жив.

-- Отряд для экспедиции на ледовый покров сформирован. С людьми проведена предварительная работа, -- доложил начальник роты связистов Вячеслав Иванов. – Мы готовы выступить в любую минуту. Вы возглавите экспедицию?

-- Нет, всю необходимую информацию я уже получил, -- Мезенцев оторвался от экрана. – Поручаю вам провести операцию по поискам ушедших. Надеюсь, вы найдете их живыми. У вас уже есть опыт в таких экспедициях. Действуйте.

Мезенцев пожал Иванову руку, хлопнул напутственно и подбадривающее по плечу. С сожалением вздохнул:

-- У меня здесь накопилось много вопросов, которые требуют скорейшего решения.



Два десятка добровольцев из числа служащих части под командованием майора Иванова, загрузив все альпинистское снаряжение, которое смогли разыскать, на легких подводах двинулись в сторону предстоящего восхождения на стену.

Подъем был труден, но не опасен. Перед этим здесь поработали специалисты, провели подготовку, так что отряд вполне благополучно справился с поставленной задачей.

Наверху было холодно. Дул сбивающий с ног ветер. Хорошо утепленные участники экспедиции добрались до намеченного для ночевки высокого тороса, на самом деле оказавшегося  сугробом спрессованного снега, вылизанного ветрами до стеклянной гладкости, с обширным углублением у подошвы с подветренной стороны. Здесь решено было переждать надвигающуюся ночь. Углубление оказалось довольно большой пещерой явно не естественного происхождения. Но размышлять о ее строителях не стали. Возможно, это дело рук ушедших китайцев.

В пещере развели костерок, вскипятили воду, достали сухпайки. Один из бойцов, поев, сдвинулся к краю пещеры, стал устраиваться на ночевку, орудуя саперной лопаткой. Неожиданно что-то звякнуло. Необычность металлического звука заставила многих обернуться.

-- Ребят, а мы не первые, кто оценил удобства этой пещеры, -- удивленно произнес тот, кто только что усердно копал снег. – Гляньте, банка из-под консервов…

-- Ты покопай поусерднее, еще что-нибудь найдешь, -- посоветовал его сосед, -- то, что после съеденных консервов получается…

-- Не-е, -- вступил в разговор другой сосед, -- китайцы, говорят, все свое несут к себе на огород…

-- Ребята, хватит зубы скалить. Я серьезно. Глядите, на банке свежая дата выпуска, этого года…

-- А ты хотел, чтобы это была реликтовая древность, -- загоготал еще один шутник.

К бойцу, нашедшему банку, подсел Иванов. Он повертел перед огнем  находку, осмотрел со всех сторон.

-- Вскрыли армейским ножом. Внутри была свиная тушенка. Вряд ли китайцы питаются тушенкой армейского запаса. Но это и не наши. У нас весь запас  производства прошлого года. Впрочем, командир предупреждал, что менты должны были прочесать окрестности в поисках ушедших китайцев. Наверное, это их следы.

-- У-у, а мы-то надеялись, что это нас ищут с большой земли, -- разочарованно протянул один из бойцов.

-- Друзья, выкиньте из головы бредовые идеи. С вами проводили беседу о случившемся. Не стройте иллюзий найти следы старого мира. Считайте, мы на выполнении серьезного государственного  задания. Вокруг нас неизвестность. Будьте предельно собраны и осторожны. Отдыхайте. Первая пара заступает в караул. Через час ее сменит вторая. Всем остальным спать.

Ночью завывал ветер, к нему примешивались другие непривычные человеческому уху звуки.



Егор зашел в дом, тяжело опираясь на перила. Со стороны он производил странное впечатление. Огромные плечи заканчивались мускулистыми руками с пудовыми кулаками. На мощной шее крепко утвердилась круглая бритая голова. Объемистую грудь обтягивала полосатая майка, а ниже… ниже было карикатурное подобие ног. Коротенькие, недоразвитые, они не могли поддерживать мощный торс. Это была его самая острая боль, его ужас, следствие его ночных кошмаров и припадков ярости.

Он был инвалидом с рождения. Его буйная, бунтарская натура не могла принять то, что ему, которого природа наделила недюжинными способностями, приходится мириться с унизительной ролью немощного инвалида, который  полностью зависит от посторонних. Он ненавидел свою мать за то, что не отказалась от калеки в роддоме, а стоически несла свой крест, поддерживая сына-инвалида. Егор заходился в приступах ярости от любого ее прикосновения. Нет, конечно, в детстве он ее любил. Потому что она одна не охала над ним, а заставляла его работать и учиться наравне со здоровыми сверстниками. Но, однажды, уже подростком, он подслушал жалостливо-участливое и в то же время презрительно-пренебрежительное обсуждение его увечья и причину случившегося. Оказывается,  мать нагуляла его с каким-то приезжим моряком. А тот поматросил и бросил. Кумушки-соседки из этого сделали вывод, что брошенная парнем мать решилась извести плод любви, да, видно, по неопытности не все сделала так, как советовали. В результате родился внешне здоровый и красивый малыш. И только много позже заметили, что с ножками у него не все в порядке.

С этого момента Егор  возненавидел мать. Он изощренно мучил ее допросами и беспричинными оскорблениями. Ее уверениям, что ничего она не делала, потому что он был для нее желанным, и она откровенно радовалась рождению своего ребенка, и с его отцом рассталась вполне мирно и ни в чем его не обвиняла, Егор  не верил.

 Он забыл, как мать возила его по разным клиникам и знахарям, месяцами лежала с ним в больницах, пока ей не сказали, что современная медицина в этом случае ребенку не поможет. Видно судьба такая – всю жизнь ходить на костылях. Неспроста в народе  бытуют поговорки, что бог шельму метит и бодливому теленку рожек не дает. Слишком жесткий и волевой характер Егора он, видимо, решил уравновесить увечьем. Но никто не предполагал, какая взрывная сущность в результате этого получится.

В детстве, когда уже намного позже сверстников научился ходить, да и то на костылях, которые дед смастерил для любимого внука, Егор  пытался быть лидером во всех детских потасовках. Особенно не любил, когда его жалели. А соседки, как специально, за его спиной перешептывались, и ему казалось, нарочно, чтобы он слышал, сочувствующе переговаривались: ну, надо же, такой красивый с лица и уродочка. Не повезло Надежде. Кто ее с таким возьмет…

Как часто бывает, жестокий характер, помноженный на желание доказать, что он  не только сильнее, но и умнее и дальновиднее своих здоровых физически сверстников, заставил Егора заняться спортом. Сам во дворе с помощью деда, которого любил до самозабвения, стал заниматься штангой. Дед, видя задатки лидера в своем увечном внуке, старался воспитать в нем не немощного инвалида, а сильного и волевого мужчину, который сможет выжить в этой сволочной жизни, где человек человеку волк. Где от инвалидов старались избавиться, а любое появление такого человека  на улице вызывало жалостливо-презрительное сочувствие взрослых и откровенную травлю среди детей.

Сила воли у Егора была звериная. Прошло совсем немного времени, а его мускулатура окрепла, руки стали как стальные захваты. Он мог уже с помощью костылей носиться по улицам не хуже сверстников. А уж в драке ему не было равных. Став взрослее, придумывал разные приспособления из острых крюков, ножей и кастетов. В битве старался поразить противника не только ударом, но и нанести ему как можно больше увечий.

Постепенно вокруг него сколотилась небольшая группировка послушных его воле сверстников. И тут наступили лихие девяностые. Начался разгул бандитизма. Для группировки Егора пришла пора расцвета. Дед, который только и мог вразумить внука, к тому времени уже умер. Мать и бабку Егор ни во что не ставил, давно уже подавил их волю к сопротивлению. Они обе нужны были ему для привычной комфортной жизни, но в их советах и уговорах он не нуждался.

Однажды решил найти своего отца. Тот жил, оказывается, недалеко, в  соседнем городе, стал преуспевающим человеком. В свое время удачно женился на дочери высокопоставленного областного чиновника, потом был направлен на работу в район. Встреча с сыном стала для этого человека роковой. Так же, как и для двух его дочек. Егор не любил об этом вспоминать. Но расправа оставила в его сердце черную метку. Он впервые ощутил восторг и откровенно чувственные ощущения от вида истязания жертв и самого убийства. В тот момент он превратился в убийцу и садиста.

Вся его группировка была повязана общей кровью. И каждый знал, что стоит ему оступиться, расправа будет жестокой, а мучения долгими.

Где-то к началу нулевых в районе появился новый и крайне опасный для Егора  человек. Был он у власти, но подыскивал себе в определенных кругах людей беспринципных, готовых на определенные действия, противоречащие требованиям закона. Так возникла  еще одна группировка. И обе они не могли не соприкасаться. Но, несмотря на разность целей, лидеры вместо борьбы за власть между собой, неожиданно объединились. У одного была сила и отлаженный инструмент воздействия на инакомыслящих, у другого – связи в верхах и фонтан идей, которые он хотел воплотить в жизнь.

С образованием этого тайного тандема в районе прекратились наезды на местных предпринимателей. А если заглядывали гастролеры, их быстро устраняли. Тишь да гладь на фоне многочисленных разборок между разными группировками в соседних районах, привлекла к этим местам богатых любителей тихого отдыха в российской глубинке. Вскоре стали вырастать роскошные  по местным меркам коттеджи, появились закрытые элитные поселки с необычными дворцовыми ансамблями…

До поры Егор скрывал от широкой общественности свои садистские наклонности. Было много других, не менее интересных дел на стороне. Он теперь ездил на бронированном «мерсе» с тонированными стеклами. Оттягиваться гонял в столицу. Было у него несколько адресов, где за определенные деньги он мог позволить себе удовлетворить самые низменные желания. Он любил смотреть на мучения ненавистных ему добропорядочных граждан,  на их низведение до состояния животного ужаса и медленную смерть. Жертв ему доставляли по заказу. А в сводках милиции потом появлялась информация об очередном ушедшем из дома и не вернувшемся…

Возникновение вокруг района ледовых стен случилось, когда он отдыхал у себя в новом доме, в окружении охраны и наиболее доверенных помощников. Мать и бабка неслышными тенями изредка мелькали в комнатах. Он только что в очередной раз пресытился местью и пребывал в благодушном настроении. Его группировка почти в полном составе оказалась с ним рядом. Это его успокаивало. Но такое ощущение защищенности и благополучия длилось недолго. Вскоре он почувствовал пустоту и ощущение загнанного в угол зверя. Он не мог больше в любой момент сорваться с места и рвануть в знакомые места, развлечься так, как привык. Приходилось вновь устраивать  как-то свой быт в этом замкнутом пространстве с минимальными возможностями. Это угнетало сознание, начинало бесить. А тут еще компаньон со своими  амбициями. С желанием властвовать…



-- Так какие распоряжения будут в отношении Таши? – поинтересовался Ибрагимов у своего всесильного патрона.

-- Ты выяснил, что за ней есть? – Селезнев кивнул головой в сторону кресла напротив, приглашая присесть.

-- Прощупал. Вульгарная девица, непонятно чем сумевшая обольстить богатого папика. Возможно, там у нее и были какие-то связи…

-- Ну, это нам здесь без разницы… -- равнодушно махнул рукой Селезнев.

-- Здесь ни с кем из оставшихся контактов не поддерживает. Интересующие нас личности ее держат за быдло, вырвавшееся случайно на Олимп…

-- А на твой взгляд?

-- Злобная и мстительная тварь, для которой главное сладко есть и мягко спать. Желательно, ничего при этом не теряя. И указывая остальным на место у своих ног…

-- Ох, и не любишь ты, Анатолий, женщин, -- усмехнулся Селезнев.

-- Причем здесь женщины? Где ты  увидел женщину в этой девке? – удивленно вскинул брови его собеседник. – Женщин, как раз, я обожаю. Только покладистых, ласковых, теплых. А эта… обычная злобная хищница. Стоит чуть зазеваться, сожрет с потрохами и не подавится…

-- Да, не охотник ты у нас… -- с видимым сожалением протянул Селезнев.

-- Как-будто ты, Валер, охоч до таких стерв, -- фыркнул раздраженно Ибрагимов.

-- Ты отлично знаешь, что меня не интересуют чужие женщины. Меня вполне устраивает моя жена. И этим все сказано, -- жестко оборвал разговор Селезнев.

Возразить Ибрагимову было нечего. Действительно, Селезнев любил только свою жену. В проявлении интереса к другим он никогда не был замечен. Они для него просто не существовали. Селезнев любил только двух дам – власть и свою жену. Но сразу даже трудно было определить, какую из них больше.

-- Значит, ничего стоящего за этой… Ташей нет, -- продолжил разговор Селезнев.

Они сидели в уютной гостиной недавно построенного коттеджа на деньги, официально выделенные бюджетом области для начальника районного отдела внутренних дел. На полу у камина лежала шкура бурого медведя. По легенде, это был трофей хозяина дома, но Ибрагимов, как человек, вхожий в эту семью, знал, что шкуру презентовали Селезневу несколько лет назад выходцы с Кавказа за какую-то своевременно оказанную помощь в  ходе антитеррористических операций в их родовых селениях.

Стены  гостиной украшали пейзажи окрестностей в дорогих рамах, выполненные одним известным художником.

Со второго этажа спустилась жена хозяина дома. Невысокая, темноволосая, с аккуратной прической и ладной фигурой, отлично сохранившейся, несмотря на рождение троих детей. Сейчас Светлана выглядела не так жизнерадостно, как еще полгода назад, когда с упоением рассказывала о старшем сыне, сумевшем поступить в престижнейший университет в Штатах. Теперь она все бы отдала, лишь бы мальчик оказался рядом. Это ощущение утраты пригасило ее обычную веселость и доброжелательность.

Светлана принесла закуску к полагающемуся спиртному. Селезнев сам выпивать не любил, но считал своей обязанностью угощать  гостей.

-- Кофе потом сварю, -- пообещала она. Мимоходом погладила мужа по щеке и чмокнула куда-то за ухо. Все это были почти незаметные окружающим знаки внимания, но такие понятные этим двоим.

Ибрагимов в душе усмехнулся. Неужели его всесильный начальник так сентиментален? Хотя, что удивляться. Он же и не пытается скрывать, что любит и ценит только свою Свету. И своих детей. Откровенно радуется, что младшие остались дома, а не поехали на отдых, как планировалось. Светлана раньше работала в прокуратуре, год назад перешла в нотариальную контору. Сейчас она преуспевающий нотариус. Проблемы на новом месте работы не позволили им в начале лета отправиться всей семьей на море.

Селезнев плеснул в стаканы коньяка, полюбовался тем, как играют отсветы языков пламени в колышущейся темно-янтарной маслянистой жидкости.

-- Ну, давай, за нашу победу, --  произнес он немного погодя. – Думаю, все устроится так, как нужно нам. С населением работа ведется. Нужные люди задействованы. Ключевые посты распределены… Остается ждать…

Ибрагимов молча поднес свой стакан к стакану патрона, слегка стукнул, отчего раздался легкий приятный звон.

-- Дай-то, бог, -- пробормотал, потом одним глотком опрокинул жидкость в себя, зажмурился, ощущая, как огненный клубок прокатился куда-то вниз, распространяя вкусовые ощущения и приятное тепло по всему телу… Чуть погодя закусил кусочком копченой рыбы.

Селезнев, посмеиваясь, налил в его стакан еще порцию.

-- Люблю смотреть, как ты смакуешь все это пойло, -- и нехотя признался. – Для меня что деревенский самогон, что элитное спиртное одинаково противны. И то, и другое просто бурда, которая  отравляет и укорачивает жизнь. Но ты умеешь изобразить удовольствие… Однако, перейдем к делу. В отношении  этой Таши мне даны инструкции…

При этих словах у Ибрагимова вопросительно вскинулись брови.

-- Потом расскажу, пока не время. Теперь о Таше. Значит, за ней никого нет? Так вот. Нам надо на время утихомирить Зему. Сам понимаешь, если сейчас станет известно о его проделках, это повредит нашему плану. А его, кое-кто считает, на некоторое время сможет нейтрализовать такая…

-- Шлюха, -- подсказал Ибрагимов. – Только вот как убедить ее, что этот союз и в ее интересах…

-- Наобещай златые горы. На что она повелась, когда выходила за своего папика? И тут предложи ей… На некоторое время Зему нейтрализуем. А потом… не наша забота… -- заключил Селезнев.

-- Если только эти два монстра не столкуются между собой. Эта Таша, мне показалось, вполне достойная пара в плане садизма…

-- Это не наши проблемы… Нам сейчас нужно думать об организации жизни в долине. Ты же не хочешь идти горбатиться в коровник или на поле, как предлагает наш друг Мезенцев?

-- Избави бог… -- Ибрагимов машинально перекрестился.



На воротах районной больницы стояли два охранника. Игнатьев протянул удостоверение. Молодой парнишка, едва ли старше восемнадцати лет, внимательно изучил его.

-- В чем дело? – поинтересовался Игорь. Такая охрана больницы его заметно удивила. Раньше эта территория  была обычным проходным двором для жителей крайних улиц.

-- Ночью произошло нападение на хирургический корпус, -- пояснил второй охранник. – Срочно вызвали подкрепление. Сейчас пропускают только по документам.

Игнатьев сообщил о цели посещения больничного комплекса. Охранник дал ему листок временного пропуска, посоветовал на обратном пути не забыть подписать у врача и открыл дверь. Игорь прошел внутрь, недоумевая, зачем кому-то понадобилось нападать на больницу ночью. Вполне могли и днем произвести захват. Даже сегодня, когда на всех воротах выставлена охрана, при умно распланированной операции можно без всяких проблем захватить корпуса больницы.

В детском отделении, куда его направили из регистратуры, Татьяны не было. Дежурная по отделению сообщила, что та пошла за кое-какими вещами в свою квартиру. Должна вернуться с минуты на минуту. Игорь ждать не стал, уточнил адрес и отправился  ей навстречу.

Дверь в квартиру была выломана. Из комнат не доносилось ни звука. Игнатьев уже собрался было перешагнуть порог квартиры, заранее настраиваясь увидеть нечто страшное. Сердце его ухнуло куда-то вниз, а потом подскочило к горлу. Остановило его легкое движение за спиной. Он оглянулся. Из соседской двери, приоткрыв ее на цепочке, выглядывала расстроенная, но живая и здоровая Татьяна.

-- Игорь, не входи. Только что вызвали милицию. С минуты на минуту должны приехать. Еще твои следы примут за оставленные взломщиком. Ты не поверишь, я только что была там. Потом зашла к тете Марине. Обычно она в это время на работе. А вот сегодня из-за ночного кошмара осталась дома. Немного задержалась у нее, а в это время слышу грохот и треск выламываемой двери. Хотела бежать в отделение, но тетя Марина не отпустила. Глазок чем-то залепили. Хорошо, что сюда не ворвались. Наверно, подумали, что никого нет.

-- Странно все это, -- Игорь встревожился не на шутку и даже не старался этого скрыть. – Ночью нападение на хирургический корпус, теперь вот на твою квартиру…

Хозяйка, пожилая женщина, подтянутая и хорошо сохранившаяся для своих лет, втянула Игоря внутрь прихожей, осторожно выглянула на площадку, потом закрыла дверь на все замки и посоветовала:

-- Вез бы ты, парень, ее куда подальше от больницы. Это нападение точно на нее было. Она же раньше дежурила ночами в хирургии у своей знакомой. Точно говорю, Таня, из-за деток это. Кто-то проследил за тобой…

-- Из-за каких деток? – Игорь удивленно повернулся к Татьяне.

-- Я несколько дней назад нашла в лесу брошенных детей и привела домой…

-- Вряд ли по прошествии нескольких дней из-за детей вся эта буча поднялась, -- усомнился Игорь. – Здесь что-то другое. Думаю, тетя Марина права. Давай, пока никого еще нет, уйдем по-тихому.

-- Куда? Здесь дети. Они сейчас в больнице…

-- Ладно, о детях потом расскажешь, сейчас надо как-то их забрать…

-- Вот что, ребятки. У меня балкон соединяется и соседским из другого подъезда. Давайте-ка, туда. Я вам помогу.

Тетя Марина довольно проворно для своего возраста провела их через соседскую квартиру в подъезд, потом через подвал в торец дома, откуда было уже рукой подать до детского отделения. Тут она остановила молодых людей:

-- Вы, ребятки, идите к забору за моргом. Там есть лаз. Мальчишки проделали. Вряд ли кто о нем знает. А я сейчас деток приведу, -- скомандовала она, отметая все возражения. – Я каждый день бываю в отделении, играю с детьми. Если что, мне будет проще их забрать.

Татьяна и Игорь, скрываясь за густыми зарослями шиповника, пробрались за серое безликое здание, соединенное с котельной. Поблизости никого из посетителей или больных в этот момент не было. Чуть погодя к ним прибежал маленький худенький мальчик.

-- Это Сеня, мой сын, -- прервала молчание Татьяна, обнимая ребенка. – А где Настя?

-- Ее баба Марина несет. Она сказала, что поведет нас на обед, а мне сказала, чтобы я сюда бежал.

Мальчик радостно прыгал на месте, ухватившись за руку Татьяны. Игорю он показался излишне шумным и вертлявым. И внешне ребенок ему не понравился: вихрастый, рыжеватый, с яркими конопушками на носу и выцветшими бровями. Он  совсем не походил на Татьяну.

Минут через пять, когда напряжение ожидания стало нарастать с космической скоростью, из-за кустов показалась соседка с завернутым в одеяльце ребенком.

-- Уходите, -- приказала, передавая сверток Игорю, -- прибыла милиция. Вместо того, чтобы искать тех, кто двери выломал, расспрашивают, куда Таня делась. Я пойду к дому. А вы быстро уходите. Лесом идите…

Пожилая женщина помогла беглецам протиснуться в замаскированный лаз в заборе, затем опять замаскировала его.

Игорь примерно знал расположение больничного комплекса, потому сориентировался быстро и по тропинке углубился в лес, вплотную примыкавший к северной части забора. Лес этот считался реликтовым, простирался на несколько километров в глубь района и другой стороной примыкал к воинской части. Многие пользовались этим путем, если требовалось быстро добраться из части в город. Правда, был он не совсем удобным, а в иные годы и не совсем безопасным.

-- Игорь, давай, я понесу Настю, -- предложила Татьяна. Она видела, что ее знакомый чем-то явно недоволен. Он хмурил брови, сжимал губы в тонкую нитку и все время молчал. Татьяна чувствовала, что дети ему не понравились, что он считает их обузой и причиной этого неожиданного побега. Сама она подсознательно тоже связывала последние события с детьми, но она-то слышала такое, отчего до сих пор боялась каждого шороха. Игорь ничего этого не знал. Но как человек ответственный и благородный он даже не допускал мысли бросить ее и детей в такой непонятной ему ситуации.

Чувство  обиды, растерянности и непонимания жгло Татьяну всю дорогу до самой части. Оказалось, что путь от больницы до ограды, окружающей военный городок, занял не так и много времени. Хорошо утоптанная тропа пользовалась вниманием жителей, но была довольно неудобная. Пролегала она через городскую свалку, вклинившуюся в лесной массив. На свалке в этот  час бродило десятка два людей самого бомжовского вида. Правда,  никто из них на проходящих мимо людей никакого внимания не обратил. Даже собаки, равнодушно проводив их взглядом, занялись отбросами.

На КПП части Игорь уточнил, где находится Мезенцев, потом пропустил через турникет Татьяну с детьми и отдал распоряжение командира части, где значилось, что Игнатьеву разрешено перевезти семью из города.



Мезенцев повертел в руках пакет, привезенный курьером из комитета по чрезвычайным ситуациям. Внутри находилась записка. Его приглашали на внеочередное заседание комитета. Что-то такое он и предполагал.

 В последнее время дела по обустройству жизни сельского населения в новых условиях занимали все его основное время. Зерно было собрано почти на всех площадях. Горожане ежедневно направлялись на его подработку, что вызывало у большей их части волну недовольства. Но зерно надо было подготовить к хранению, а на селе рабочих рук не хватало.

 Он торопился организовать в наиболее крупных поселениях сельские общины, создать местное самоуправление из людей ответственных, не боящихся любых накатов со стороны прежней власти и криминальных структур. А любителей поживиться за чужой счет, оказалось достаточно много. В городе выявилось большое количество и местных жителей, и приезжих, которые считали, что для них работа на земле  в силу их образования, квалификации, образа жизни и социального статуса категорически  неприемлема. Многие откровенно заявляли: уже одно то, что они принадлежат к элитарной прослойке общества, доказывает их привилегированное положение по отношению к остальным. Эти просто не допускали мысли, что все изменилось и  те законы, по которым они давно привыкли жить, теперь не действуют. Назревало серьезное недовольство в обществе. 

Сельские общины, там, где у руля стали люди, сильные духом, создавали свои законы общения с городом.  Селяне соглашались обменивать выращенное на полях и своих участках  на производимые горожанами нужные им товары или услуги. Но в городе, где давно уже не было никакого производства, а проживали только чиновники, пенсионеры и люди, далекие от прикладного труда, к такому подходу в распределении произведенного селянами продукта  не были готовы. Все давно привыкли  к тому, что жители сельской части страны работали за копейки, производя продовольствие, которое почти полностью изымалось для нужд города. И молодежь, видя такое отношение к сельским жителям, стремилась любыми путями вырваться из сельской рутины, чтобы ощутить себя, наконец, свободными. Не помогали никакие высокопарные слова о роли села, о высокой оценке труда сельчан.

Горожане требовали обложить сельские общины огромными продовольственными  налогами,  которые помогут им существовать в относительном достатке. При этом совсем не учитывалось, что при разделе доставшейся в результате катаклизма земли и скота, все было поделено в равных пропорциях между всеми  жителями долины.

Уже появились прецеденты грабежей сельчан, привозивших свою продукцию на продажу. Теперь сельские жители, которым пока хватало изделий промышленного производства, возить  что-либо в город опасались и организовывали ярмарки на своих территориях.

Все последние месяцы после возникновения ледовой изоляции главные организаторы комитета по чрезвычайным ситуациям бились над налаживанием жизнедеятельности  поселений и дачных городков. Они отлично понимали, что не всем, оказавшимся в замкнутом пространстве, будет по нраву всеобщая уравниловка. Но сделать это надо было первым делом. Каждый человек должен начать  жизнь в новых условиях хоть с каким-то запасом земли и орудий производства. К сожалению, не все прониклись их идеями.

Мезенцев понимал, что, затаившаяся было, преступность сейчас поднимет голову и пойдет в наступление. Очень не хотелось начинать военные действия, пока до конца не устроены  оказавшиеся в ледовой изоляции люди.



В зале заседаний уже собрались все члены комитета. Прибыл даже постоянно болеющий последнее время глава администрации района. Он понуро сидел во главе стола, зажатый с обеих сторон начальником отдела внутренних дел и межрайонным судьей. Здесь же пристроился и прокурор района. Свободными остались места на другом конце стола.

Мезенцев встретился глазами с Самохиным, который принципиально не сел к столу, а устроился с самым независимым видом на подоконнике. Одиноков  перевернул стул спинкой вперед, выдвинул его на середину свободного пространства и исподлобья разглядывал людей, оккупировавших места во главе стола, словно впервые их видел.

-- Извините за нескромный интерес, у вас что, здесь сейчас планерка при главе? – ядовито поинтересовался Мезенцев. --    Тогда простите за беспокойство. Нам с вами не по пути. Члены комитета, прошу в мой кабинет, -- при этих словах он четко, по-военному развернулся и вышел из зала. Следом, чеканя шаг, вышли Самохин и Одиноков, а следом за ними и другие члены комитета.

Оставшиеся вчетвером сидеть во главе стола, переглянулись между собой. Виктор Сергеевич чуть не плачущим голосом возмутился:

-- Да что же это делается? Мы пригласили его, чтобы потребовать отчета, а он… он нас…

-- Да, этот раунд он выиграл. Не учли кое-чего. Ладно, проглотим, -- спокойно произнесла Голенищева. – Ничего, никуда он от нас не денется. Найдем, чем его зацепить. Сейчас нам надо потребовать ответа на наши вопросы.  Идем к нему в кабинет.

Мезенцев вместе с Самохиным стоял у окна и тихо обсуждал какой-то вопрос. Члены комитета молча повернулись к входящим в кабинет и кто недоброжелательно, а кто и откровенно враждебно уставились на них.

-- Мы, видимо, не поняли друг друга. Комитет был собран на внеочередное совещание потому, что возник ряд вопросов, которые требуют решения. Как полноправные члены комитета, мы имеем право потребовать отчета в действиях председателя комитета… -- начала Ольга Николаевна.

-- С каких это пор? Когда это в условиях военного положения, объявленного на всей территории района, командир отчитывается перед гражданскими? – вскинулся Одиноков. Его разноголосо поддержали еще несколько человек. Мезенцев поднял руку, призывая к порядку. Потом кивнул головой на свободные стулья. Сам он к столу не подошел.

-- Слушаю вас.

Селезнев, только что севший к столу, встал, чтобы быть  на одном уровне с Мезенцевым.

-- Нас интересует, где сейчас находятся родственники Алиева. Сам он, я полагаю,  под арестом?

-- С чего вы решили? Разве он сделал что-то такое, что противоречит вашим законам?

-- Тогда почему они содержатся в заключении? – впервые подал голос прокурор. Он прибыл в район перед самым ледовым катаклизмом и пока не разобрался, что к чему.

-- А кто вам сказал, что он в заключении? С чего вы решили?

-- Тогда где же они? – поинтересовался Селезнев.

-- Как и все остальные, они получили участки земли, полагающийся им скот и жилье. Вот адреса их я вам пока не сообщу. Есть на то свои причины. Удовлетворил я ваше любопытство?

-- Ни один человек без законных оснований не может удерживаться в заключении, -- вновь вступил в разговор прокурор.

-- Да кто вообще говорит об удержании в заключении? – возмутился Одиноков. – Весь клан Алиева получил свой участок земли и теперь обустраивается…

-- Скажите, Мезенцев, зачем вам это нужно? Для чего вы оставили на свободе этих… -- Селезнев запнулся на мгновение, подбирая нужные слова, и непонимающе усмехнулся, -- они же…

-- Вижу, вам этого не понять. Постараюсь объяснить, -- Мезенцев повернулся ко всем участникам совещания.

-- Да что там не понять? Вы сейчас спрятали, дали им возможность отсидеться, придти в себя, собраться с силами. А не думаете, что через несколько лет   они хлынут волной на наши поселения и уничтожат всех нас…

Селезнева прервал вал возмущения.

-- Эка, куда хватил, несколько лет, -- раздраженно произнес Одиноков. – Нам бы день простоять, да ночь продержаться…

-- Что вы ухватились за алиевских? – перекрикивая волну гомона, зычно спросила Наталья Веселова. –  Еще неизвестно, нападут они или нет, а недобитые бандиты при вашем попустительстве уже грабят наших людей. И милиция об этом знает и молчит…

Мезенцев поднял руку, призывая к тишине:

-- Будущее нам неподвластно. Никому из нас не дано знать, что будет завтра, через год, через десять… Но сейчас я сделал то, что должен  был сделать. Нас всех собрали здесь, в этой долине, я думаю, не просто так. Сам я не приверженец всех этих слащавых россказней о добрых боженьках в западных религиях и о грозных и жестоких восточных богах. Это все представления людей прошлых эпох. Но теперь все чаще прихожу к мысли о том, что всем миром правит неведомая  сила, познать которую нам не дано. И если она собрала нас всех сюда, значит, это для чего-то нужно.

-- Ой, ой, пожалел ягненок волка. Не ты ли воевал в Афгане, в Чечне? Не знаешь их обычаев? И скажешь, что там не убивал этих? – опять раздраженно вскочил Селезнев. Он чувствовал, что разговор пошел не в том русле, как изначально планировалось. Но изменить его был не в силах.

-- Сравнили, Валерий Вадимович. Там я выполнял свой армейский долг. Да, уничтожал бандитов, боевиков. Но это война. Таковы условия. Если не я убью врага, то он убьет меня. А здесь… Я русский, я славянин, и горжусь этим. Я коренной потомок тех, кто тысячелетиями жил на этом кусочке земли русской. Я готов за нее жизнь отдать, и за всех тех, кто живет на этой земле. Думаю, у меня еще сохранилась генетическая память моих предков. Вам, Валерий Вадимович этого не понять. Вы уже в каком поколении горожанин? Так вот, уверен, предки не одобрили бы  предательство тех, кто оказался в беде и нуждается в помощи.

-- Ну-ну, как бы потом твои потомки не заплакали кровавыми слезами, -- зло бросил Селезнев, чувствуя, что еще немного, и он сорвется.

-- Я, как и всякий истинно русский, в душе глубокий идеалист, верящий во всеобщее равенство и братство… -- опять усмехнулся Мезенцев. Он взглянул на своих соратников. Одиноков из-под стола показал большой палец, одобрительно кивая.

-- Равенство, это хорошо, -- встала с места Голенищева. – Но пока все ваши тезисы совершенно не состыкуются с принятыми в стране законами. Вы их постоянно нарушаете. Узурпировали власть, изъяли собственность у всеми уважаемых людей, заставляете силой идти на работы, которые предназначены для низкообразованного слоя населения. Наша цивилизация уже переросла этот период. В мире существует разделение на класс высокообразованных людей, занимающихся интеллектуальным трудом, и…

-- Вот-вот, и рабов. Ну, точно, Римская империя.  Только напомните мне, что с ней стало? – взметнулась Наталья Веселова.

-- Не перебивайте меня. – спокойно осадила ее судья. -- Я хочу напомнить, что хоть мы и  отрезаны от остального мира, но у нас сохранился институт законодательной и исполнительной власти. Так давайте, предоставим им действовать. Есть орган, который сможет выработать законы…

-- Да-да, как еще больше грабить сельское население, а самим жировать… -- опять вклинилась в монолог судьи Наталья.

-- Прекратим ненужный спор, друзья, -- Мезенцев подошел к столу и сел на свое место. -- Вы забываете, что это не очередная планерка в обычной администрации района. За границами нашей земли нет ничего, кроме льдов. Нам не пришлют ни дотаций, ни хлеба, ни продуктов. Все это предстоит выращивать здесь, на этой земле. И никому из вас, если вздумается, не удастся уехать отдохнуть от здешней суеты на Канары. Мы пленники этого сурового мира. А потому, о каких законах и классовых различиях говорите? Что вы можете без тех бедолаг сельчан, которые пока еще не забыли, как выращивать зерно и овощи и ухаживать за скотом? Очнитесь, снимите розовые очки. В районе процветает бандитизм. А милиция занимается только тем, что обирает население, придумывая какие-то штрафные санкции. Где борьба с теми, кто беззастенчиво грабит и убивает людей? На некоторых территориях уже есть признаки каннибализма. Очнитесь, так называемая власть. Вам надо работать с людьми, а вы все пытаетесь делить привилегии и выяснять, кто главнее. У нас даже нет  уверенности, сможем ли мы пережить эту зиму. И уехать нам некуда. И неизвестно, если переживем, не затопит ли нас весеннее половодье.  Вот какие проблемы надо решать сообща, а не делить власть и доказывать, кто главнее…

-- Не боитесь, Артем Михайлович, что народ поднимется и скинет вас, как узурпатора власти? – внешне спокойно, но глаза ее злобно сверкнули,  почти прошипела  Голенищева.

-- С такими настроениями, как у вас, не сомневаюсь, что это вполне может случиться, -- отрезал Мезенцев. – Вы только забываете, что в районе действует военное положение…




                Глава четвертая.

                И во льдах есть жизнь.

Отряд, отправленный на поиски ушедших китайцев, уже вторые сутки пробирался сквозь пургу в юго-восточном направлении. Погода не радовала. Порывы ветра сбивали с ног. Приходилось часто отдыхать. У всех были с собой широкие охотничьи лыжи. Это позволяло двигаться быстрее и проходить большие расстояния, чем, если бы шли пешим ходом.

Начальник экспедиции майор  Иванов  постоянно сверялся со снимком, сделанным с планера, отмечал пройденный путь. До пятна, показавшегося странным, было еще далеко.

Иванов подозвал одного из разведчиков, которые попеременно вырывались вперед и обследовали окрестности. Хотя вьюга давно уже замела все следы, разведчики с помощью двух сибирских лаек и одного беспородного, но обладающего густой шерстью пса продолжали искать малейшие признаки прошедших здесь китайцев. Страшно представить, что чувствовали в этой ледяной пустыне ушедшие в неизвестность люди.

На исходе второго дня, хотя до отмеченной точки маршрута было не менее двух километров, один из бойцов, обследуя гряду снежных сугробов,  неожиданно услышал приглушенный и испуганный рык идущего впереди пса. Собака эта была взята только из соображений безопасности, чтобы в случае чего могла заранее предупредить людей лаем. Никаких поисковых способностей у обычного домашнего любимца детей не наблюдалось. Боец сразу насторожился, расчехлил оружие и кинулся на рык. Пес ожесточенно копал лапами, обутыми в кожаные сапожки, стекловидный наст. Солдат вначале увидел какую-то продолговатую темную палку, проглядывающую сквозь спрессованный снежный настил. С помощью ножа, помогая собаке, разгреб сугроб и тут же вскочил, выстрелил вверх сигнальной ракетой, а пес страдальчески и испуганно завизжал.

На призыв почти мгновенно подкатили несколько человек. Разведчик отошел в сторону, показывая свою находку. Из сугроба отчетливо виднелась человеческая рука.

Капитан приказал откопать тело, определить, кто это и отчего погиб. Вскоре стало ясно, что найденный труп не является одним из ушедших китайцев. Это был обычный европеец. Только смерть его наступила не в результате воздействия холода. На теле были такие глубокие рваные раны, что не оставалось сомнения, что этот человек повстречался с каким-то страшным зверем.

Участники похода сразу притихли. Дело становилось достаточно серьезным и тревожным. Значит, в этой ледяной пустыне все же есть жизнь. И она может представлять серьезную опасность для людей. Все непроизвольно  сгруппировались, став  спинами друг к другу, готовые мгновенно дать отпор любому нападению. Иванов меж тем провел более внимательный осмотр тела  и места, где оно находилось.

-- Человек чудовищно растерзан еще при жизни. Но не здесь. В снегу нигде нет следов крови. По всему видно, его сюда притащили уже мертвым и закопали в снег. Боюсь, мы столкнулись с результатом встречи человека с неизвестным зверем. Сказать точно, откуда это тело, сейчас уже невозможно. На всякий случай, давайте усилим меры безопасности. Отходить в сторону только по двое и с собаками, быть предельно внимательными, оружие держать наготове, -- приказал  он в заключение.

Видимо это распоряжение, да еще вид ужасных останков человека, которые вновь похоронили в глубоком сугробе, заставили молодых бойцов впервые почувствовать, что предпринятый ими поход, это не прогулка по зимней целине, а опасное предприятие, которое может стоить им жизни, если не будут соблюдаться меры безопасности.

На третьи сутки, сверившись со снимками, отряд разделился на две группы. Впереди была гряда торосов. Было решено их обследовать, потому что там  достаточно много углублений и пещер, образовавшихся с помощью ветра и снега.

Здесь, в одном из таких углублений нашли остатки костра и опять банки из-под тушенки. Но людей не было. Иванов решил отклониться от  маршрута и обследовать лежащие чуть севернее холмы. Они почти ничем не отличались от обследованных торосов, но почему-то притягивали внимание.

-- Товарищ майор, вам не кажется, что над одним из холмов вроде как марево? – неуверенно произнес один из разведчиков, и тут же, словно оправдываясь, признался, -- не знаю, почему, но меня просто тянет к этому месту.

Иванов присмотрелся в указанном направлении. Ничего необычного там не было. Но он отлично знал, что иногда сознание помимо воли и разума подает человеку знаки, которые он не всегда может расшифровать.

-- Давайте обследуем. Трое приступают к осмотру, остальные внимательно следят за окрестностями, впереди пустите собак, -- приказал он.  Трое разведчиков начали осмотр. Собаки шли осторожно, с поднятыми холками, дворовый пес испуганно повизгивал, лайки молчали. Люди ожидали встретить что-то неожиданное. Но… ничего необычного не увидели. Разве что все склоны приглянувшегося холма показались одинаково покатыми, в то время, как соседние отличались заносами снега. Однако  никаких видимых следов присутствия человека не было. И все же собаки волновались, судорожно втягивали ноздрями воздух, то и дело принимались копать лапами, потом одна из лаек задрала нос кверху и как-то придушенно пролаяла. До службы в армии живший на Крайнем севере боец, обойдя холм, неожиданно сказал:

-- Там люди. Не могу сказать, живы ли. Но они там есть.  Надо копать.

Эта новость взбодрила остальных, но и насторожила. Все вспомнили найденного погибшего. У многих до сих пор при этом воспоминании мурашки бежали по телу. Следуя советам северянина, начали копать сугроб в указанном месте. Вскоре лопатка одного провалилась в пустоту.

-- Быть внимательными, -- предупредил Иванов. – Мы не знаем, кто там  находится. Возможно, у них есть оружие.

Расчистили довольно приличный ход. Оттуда потянуло чем-то жилым. Это и не тепло. Откуда быть теплу в холодном сугробе? Но что-то в этом пахнувшем из отверстия и растворившемся в морозной сухости окружающего пространства воздухе подсказало поисковикам, что внутри кто-то есть.

Северянин первым протиснулся к отверстию и  тихо произнес:

-- Не бойтесь, мы не причиним вам зла, -- потом повернулся к Иванову, -- товарищ майор, я пойду первым. Все-таки я на них похож, не так страшно им будет, -- и нырнул в лаз.

Иванов, не успевший его остановить, только произнес:

-- Если это китайцы, то да, а если нет?

Но в этот момент из лаза показалась голова бойца:

-- Здесь они. Не все, правда. Только женщины и больные мужчины.

В дальнем углу вырытой в холме пещерки сидели около десятка закутанных в какие-то одежки фигур. Все они жались друг к другу и испуганно смотрели на вползающих мужчин. От холода и голода у людей уже не было сил ни защищаться, ни дать отпор. Они просто  с обреченностью и  покорностью ждали своей участи.

-- Да, тут требуется срочная помощь, -- произнес Иванов, чтобы как-то разрядить обстановку. – Давайте, бойцы, живо готовьте чай, доставайте сухпоек.

-- А если они это не едят? – усомнился один из разведчиков.

-- Глупости. Кипятите воду. Киньте брикеты каши, -- распорядился сержант Кривоносиков.

Китайцы все так же сидели отстраненно и отсутствующе. Иванов подсел к ним ближе.

-- Вы говорите по-русски? – спросил осторожно. – Есть среди вас переводчик?

-- Мы понимаем, -- неожиданно прозвучал тихий голос из глубины этого скопления тел.

-- Вы сможете двигаться? Надо возвращаться в долину.

Все тот же бесцветный и бесполый голос почти прошептал, что они смирились с участью и готовы умереть здесь.

-- Э-э, люди, вы что? Мы столько вас искали, а вы умирать? – возмутился Кривоносиков. – Вот чай, сейчас будет каша. Есть у вас чашки?

Но сидевшие в отрешенности люди его словно не слышали.

Тогда Кривоносиков  вместе с Курмамбетовым, который отвечал за питание отряда и втянул в пещерку рюкзаки с припасами, достали кружки, кинули куски сахару и залили кипятком, потом стали совать их в руки сидящих людей. Кто-то выронил, не справившись с тяжелой кружкой, но все так же недвижимо сидел, не чувствуя ожога, кто-то судорожно стиснул предложенный чай и придал кружку к груди, согреваясь ее теплом.

Прошло некоторое время, пока люди стали отходить от сковавшего их холода и, как оказалось, ужаса. Через какое-то время они, наконец, поняли, что пришельцы зла им не желают. Отогревшись чаем и кашей, некоторые стали более словоохотливыми. Переводчица выползла ближе к Иванову и теперь более уверенно отвечала на вопросы. Ее рассказ дополняли реплики соотечественников.  Они и сообщили, что основная группа ушла вперед, чтобы искать выход из этой ледяной пустыни. В той группе наиболее сильные и умелые мужчины. С женщинами остались те, кто не надеялся перенести этот поход. Но за ними обещали вернуться, когда разведают путь. Причиной этой стоянки было то, что одной из женщин предстояло родить, и она не могла уже так быстро двигаться. А потом на отряд напали какие-то люди. Они стреляли и ранили троих мужчин. Один скончался, двое пока живы. Страшило  китайцев и какое-то неизвестное существо. Оно что-то хотело, но люди не поняли. Но когда началась стрельба, это существо помогло им  спрятаться. Потом исчезло. Оно напоминает обезьяну, но это не обезьяна.

-- Бред какой-то, люди перемерзли, они в стрессе. Надо скорее выводить их в долину, -- констатировал Иванов. Он распорядился подготовить нечто вроде волокуш для раненых и объяснил переводчице, что отряд пришел за ними, чтобы отправить их назад, в тепло. А  потом пойдут искать остальных ушедших. Сказал, что для китайцев выделили дома, где они смогут пережить зиму. Убедительность речи, доброжелательность членов отряда или невыносимый холод стали причиной всеобщей покладистости, неизвестно, но люди зашевелились, стали выползать из своей норы наверх.



После неудачного демарша с внеочередным заседанием комитета Голенищева пригласила всех в кабинет главы администрации района. Виктор Сергеевич, чувствуя, что его авторитет в этой ситуации резко пошатнулся, сжал губы и недовольно прошествовал к своему креслу во главе стола. Впрочем, никто посягать на его законное место и не собирался. Селезнев  расположился за приставным столом, а прокурор, который так и не мог определиться, что к чему, сел на диване. Голенищева заняла место в торце стола для заседаний.

-- Нам необходимо выработать  план предстоящих действий, -- начала она, но ее перебил глава, нервно передернув плечами:

-- Да какой к черту план, убить этого Полкана, и дело с концом. И эту его шавку редакционную, чтоб не тявкала…

-- Для чего? – вопросительно подняла брови Голенищева. – Вы жаждете сделать из него народного героя? Уроки истории вас ничему не научили? Вижу, и о населении вы все больше судите по комиксам, где русских изображают тупыми дураками. Будь все они  таковыми, мы бы с вами не оказались в этих кабинетах. Не закрывайте глаза на правду, мы плоть от плоти их, а ведь мы не дураки. Мы все вышли из деревни, в первом ли, во втором или третьем поколении, но все мы из них. Так что не следует недооценивать возможности народа. Мы, все здесь собравшиеся, люди образованные. И если хотим достичь тех вершин власти, которые для себя наметили, должны реально оценивать противника. Селяне, да и городская беднота наивны, но далеко не дураки. И за свое будут бороться насмерть. Поэтому не выбирайте легких  путей. Нам предстоит нелегкая битва за тот образ жизни, который мы считаем для себя единственно приемлемым. А он у нас может быть только при тотальной эксплуатации низших слоев. Нам предстоит жесткая идеологическая борьба, работа по всем направлениям. А вы хотите противнику сделать такой подарок? Подарить им национального героя, знамя борьбы? Нет, друзья. Мы будем бороться другими методами. Главный из них, порочить любые начинания нашего врага, все его достижения представлять в глазах окружающих неудачами и провалами. Все его приказы извращать, разъяснять  инертному стаду, что делает он все это в своих личных корыстных интересах. Где ваши стукачи, Валерий Вадимович? Они должны быть постоянно на посиделках, у колонок, в гуще рабочей массы. Пусть непрерывно вбрасывают компромат на любые  действия этих комитетчиков…

-- Что вы имеете в виду? – осведомился Селезнев. В обычной жизни он общался с Голенищевой вполне панибратски, так как в свое время учился вместе с ней в институте, да к тому же Ольга  была близкой подругой Светланы. Но в присутствии даже ближнего окружения эти отношения не демонстрировал, и уж, тем более, не афишировал того, что именно судья перетянула его со Светланой в Кудеяров. Еще в институте Ольга фонтанировала самыми дикими и сумасбродными идеями, не боялась сказать правду в глаза, откровенно высказывала острые критические замечания в отношении власти, но всегда поворачивала дело так, что виновником крамольных суждений оказывался противник. Вот и сейчас вроде как носом ткнула, как щенков за ухо оттаскала, а потом к делу приставила.

-- Берите любое его дело. К примеру, этот Алиевский клан. Где он? Мы не знаем. На виду его нет. Вот и пустите слушок, что комитетчики уничтожили неугодных им противников. Чем абсурднее будет слух, тем скорее поверят обыватели. Пусть потом всенародно оправдывается. Глядишь, проговорится. И нам выгода. Алиев стал опасен. Он многое о нас знает. Может кое о чем проболтаться. А это в ближайшее время нам невыгодно. Пока в  руках Мезенцева  военные и оружие, он сильнее нас.

-- Вот и шлепнуть его, и вся недолга, -- опять предложил Поздняков. – Тогда и воинская часть станет нашей.

-- Не спешите, Виктор Сергеевич. В части тоже свои проблемы. Алексей Петрович некстати выехал на отдых. При нем все работало как часы. А сейчас… подняли головы эти вояки. Все им хочется саблями помахать да из пушек пострелять. Ведь вычистил командир всех, кто воевал, подобрал покладистых и проверенных на нужные места. Так нет, этот Мезенцев все перетасовал. Посмотри, как там за него сейчас все. Вернул в строй тех, кого отправили на пенсию. Уничтожим Полкана, на смену придут его ставленники. Нет, только идеологическая борьба. Работа по сталкиванию лбами представителей всех диаспор между собой. Нагнетание недоверия и страха. Может быть, в этом случае  чуть подольше придется ждать, зато наверняка. А вы, Тимур Максимович, что скажете?

Прокурор  задумчиво рассматривал свои изящные с хорошо обработанными ногтями руки. Он всю свою прошлую жизнь обитал в столице. Не любил провинции, как таковой. Родители работали в правоохранительной системе, детей отправили по своим стопам. Сестра стала адвокатом, а его безоговорочно пристроили в следственный комитет. Вначале ему было интересно. Пришлось распутывать довольно серьезные дела. Но потом ему дважды указали, что не все следует делать так, как положено по закону. Для сложных случаев есть телефонное право, и оно главнее закона. Словом, Тимур понял, что если он останется в системе, то или будет уничтожен, как нежелательный сотрудник, не выполняющий требований начальства, или сопьется от безысходности. Родители провели с ним серьезную разъяснительную работу, а потом поняли, что сына надо на какое-то время отправить в глубинку, подальше от начальственных глаз. Одна из знакомых сестры работала в суде Кудеяровского района. Туда его и пристроили. Благо там прежний прокурор уходил на пенсию.

Тимур понял, что все ждут от него ответа. Надо было что-то говорить, но он не знал, что. С одной стороны, он был полностью солидарен с этим Мезенцевым. Внутренне он уважал его за решительность, за стремление отстаивать свой взгляд на происходящее,  за заботу о благоустройстве жизни этих несчастных нищих селян, которых Тимур  прежде в принципе не замечал. С другой стороны, правы все собравшиеся в кабинете. Надо бороться за тот образ жизни, к которому привыкли с рождения. Тимур никогда прежде не брал в руки лопату или топор. Почему он должен это делать теперь?  Пусть тяжелой и грязной работой занимаются другие.  Он ведь не для того так долго и целеустремленно учился в школе и юридическом, а потом нарабатывал  опыт в следствии, чтобы теперь за кусок хлеба  убиваться на полях, в коровниках или в лесу. Он хорошо знает правовую сторону государственной власти  и какие меры воздействия  применять к нарушителям  закона…

-- Что сказать? Вы однозначно правы. Ни к чему силовые методы там, где может дело решить идеологическая составляющая. Только работать надо тоньше. Как вы упомянули, здешние люди отнюдь не глупые слепые котята. Если предстоит дискредитация кого-либо, то лучше проводить ее в плане  несоблюдения законов государственной власти. Таких примеров наберется достаточно. Присовокупите  к ним нарушение прав человека…

-- Что-то вы очень опасливы, Тимур Максимович, -- попенял ему Селезнев.  Прокурор только взглянул в его сторону, но диалога не поддержал. Он думал над тем, что вот опять оказался в ситуации, когда сознание расходится в оценке его действий с совестью. И от этого чувствовал себя еще гаже.



В своем прежде любимом лубочно-сказочном тереме Наталья Михайловна пребывала в ярости и отупении. Время идет, жизнь проходит день за днем, а она как в тюрьме. Нечем заняться, не с кем поговорить. Никто не появляется в доме, не видно никого на дорожках поселка. Соседка с внуками перебралась в воинскую часть. Все же, жена какого-то высшего чина из генштаба. Там ей создали все удобства. Старой развалине. А Наталья Михайловна должна пребывать в нищете в самом расцвете сил, красоты, молодости, прозябать в одиночестве и унынии.

Наталья Михайловна в злобе разорвала в клочки свой любимый журнал. В ее спальне теперь было не так чисто и благоуханно, как прежде. Везде виднелись клубки пыли. Она осела даже на большом зеркале во всю стену. Некому было наводить порядок. Не самой же с пылесосом и тряпками горбатиться. На это есть слуги. Правда, они разбежались. Но еще не вечер. Придет время, когда она посчитается с теми, кто бросил ее, возомнил себя свободным от обязательств. Равным ей, отмеченной богом небывалой красотой по рождению.

 Постоянно хотелось есть. Но повариха Ксения известила хозяйку, что продукты закончились, в кладовой пусто, в магазинах ничего нет, а на рынке деньги не берут. Кому нужны эти фантики? Хуже всего было то, что и повариха и садовник тоже могли в любой момент уйти от нее, и она ничем не сможет их удержать.

В такой кризисный момент и прибыл в очередной раз к ней Анатолий Ибрагимов  как змей-искуситель со своим предложением.

-- Вы мне предлагаете ублажать этого урода? – искренне возмутилась она, выслушав доводы  Ибрагимова. – Да, вы… -- тут у нее перехватило дыхание.

-- Ну, почему сразу урода? Егор Иванович вполне нормальный и хорошо  обеспеченный человек. Может быть, у него и нет столько миллионов, как у вашего супруга, хотя это спорное утверждение, но зато он здесь, рядом и вполне сможет обеспечить вам комфортное существование. Он будет исполнять все ваши прихоти. Ведь такую красавицу надо холить и лелеять, -- польстил искуситель.

-- Ах, Анатолий, все-то вы выдумываете, -- надула губки Наталья Михайловна, в уме уже просчитывая все выгоды поступившего предложения. – Кстати, как продвигается дело с возвратом мне массажистки?

-- Никак, -- сходу, не подумав, брякнул Ибрагимов. Потом исправился, -- не в том смысле, что ничего не делалось. Меры предпринимались, но тут подоспел этот ваш вертолетчик и увез ее в часть…

-- Вот, черт, -- неожиданно выругалась хозяйка дома. – Эта негодяйка и тут поспела… Я на этого мужичка сама виды имела…

-- Думаю, Егор Иванович поможет разрешить ваши проблемы. Тем более, что он сам великий охотник сводить счеты с неудобными ему людьми. К тому же, и на вашу массажистку у него зуб имеется…

Долго еще в этот день Ибрагимов доказывал Гербовой выгоды переезда к Егору Землемерову. Та в душе уже окончательно согласилась с предложением, но для вида все выставляла какие-то контраргументы, выторговывая себе больше привилегий. Хотя, поживя некоторое время впроголодь, в полном одиночестве и нищете, Наталья Михайловна готова была на любые условия и хоть к дьяволу в пасть, лишь бы он ей создал былой комфорт и сытость существования.

Ибрагимов был не только юристом, но и тонким психологом и все, что творилось в душе этой испорченной и эгоистичной бабенки, отлично видел. Посмеиваясь над ее метаниями, приводил все новые и новые доводы ее безбедного существования у Землемерова.

-- Ну, я не знаю, -- наконец, с запинкой согласилась Наталья Михайловна. – Думаю, надо попробовать. Пообщаться. Может быть, встретиться…

-- Чего, интересно, тянуть кота за хвост? – прервал ее сомнения Ибрагимов. -- Едем сейчас. Не понравится, привезу назад.



-- Если сейчас еще и ты спросишь, почему я это сделал, я тебя просто убью, -- предупредил Артем, хмуро взглянув на Полину. Она только что завела разговор о найденных китайцах. Их пришлось поселить в хоздворе воинской части, потому что люди просто боялись выйти за ее стены.

Отряд разведчиков доставил их в часть несколько дней назад. Раненых  и обмороженных хотели отправить в районную больницу, но они категорически запротестовали. Пришлось выделить помещение под медотделение. Там всех и разместили. Благо, медики в части были.

Но сразу же по городу поползли слухи, которые просачивались и в воинскую часть, что, мол, Мезенцев  больше внимания уделяет всяким пришлым, чем коренным жителям. То с алиевцами возился, то сейчас с китайцами. Своих на смерть во льды посылает, чтобы китайцев спасать. Значит, что-то от них имеет. Не иначе, как наркотики. Вон сколько молодежи болтается без дела, где-то спиртное находят, спиваются, подсаживаются на иглу. Где все это в замкнутом пространстве находят? Только в части, где нет возможности общественному совету и контролирующим органам провести проверку.

Полина остро переживала по поводу слухов. Знала, что все это чушь, но как закроешь рты людям. Среди населения много недовольных. Особенно среди тех, кто издавна привык гнать самогон и из-под полы продавать жаждущим похмелиться. Новая власть категорически запретила это делать. На самогон шли продукты, которые и так в долине в остром дефиците.

Распространялись слухи и о том, что вот землю у настоящих законных владельцев Мезенцев  изъял, распределил среди голозадого быдла, чтобы потом под шумок скупить у них, а на этих участках заставить работать тех, кого в плен взял.

И  таких выдумок становилось все больше. Чем нелепее были слухи, тем активнее они обмусоливались, обсуждались, пересказывались на посиделках.

-- Тема, но ты же не можешь закрывать глаза на все эти сплетни, -- Полина подошла к мужу, обняла его, как в молодости, прижалась головой к груди.

-- Я и не закрываю. Отлично знаю, кто распространяет их. Но ради того только, чтобы им рты заткнуть, уступать не намерен. Мы еще не нашли остальных китайцев. Где они? Хорошо, если нашли подобный нашему провал во льдах. Тогда я буду спокоен. Пусть обживаются. А если они скитаются во льдах? Я тебе не говорил, что ребята нашли труп растерзанного мужчины. Возможно, во льдах живет кто-то, кто может нападать на людей. Китайцы говорили что-то об обезьяне… Не знаю, у страха глаза велики. Но чем черт не шутит, а вдруг во льдах водятся белые медведи? Мы должны выяснить, кто там есть. Потому что этот кто-то однажды захочет спуститься к нам… Ты меня понимаешь? Можешь представить, что здесь произойдет? Вот эти вопросы меня сейчас волнуют больше, чем какие-то сплетни…




Дети были в детском саду. Мезенцев потребовал, чтобы школа и сад работали в прежнем режиме. Тем более, что все взрослое население было задействовано на разного рода трудовых повинностях. Такого в былые времена и не предполагалось. Женщины старожилки воинской части еще помнили  годы, когда соглашались на любую работу,  лишь бы не сидеть за оградой и не маяться от безделья. Теперь предложений было хоть отбавляй.
В части был создан на базе детского сада и приют для беспризорных ребятишек. Этих горемык свозили со всех концов долины. В городе таким же делом занимался священник местного храма. С ним у комитета по чрезвычайным ситуациям была договоренность присылать в часть тех детей, которых некуда будет пристроить в городе. Всех найденных сразу ставили на довольствие.

 Заведовать приютом Мезенцев  поручил жене майора Иванова. Та в свое время закончила Московский педагогический, даже работала какое-то время психологом в школе. Воспитателями были приняты Татьяна Полюшкова и Полина Мезенцева, которым из соображений безопасности приходилось быть постоянно под охраной.

Татьяна прежде жила в столичном изолированном мире, ограниченном только своими каждодневными заботами. Конечно, она слышала и о проблемах с сиротами, и о брошенных детях, и о бродяжках. И даже сталкивалась с ними в своем ежедневном передвижении по столичным улицам. Но все это было за гранью ее мироощущения, словно обычная панорама большого города, без которой колорит его только потускнеет. Жизнь ее крутилась вокруг неудачного брака, проблем с жильем, здоровья матери и сына, поисков достойного заработка. Все остальное ее не касалось.

 И только здесь, в этой ледовой западне, она поневоле стала вникать в трудности человеческого общежития, в проблемы, заставляющие родителей бросать детей, трагедии детских жизней, оставленных без поддержки взрослых. Особенно страшно было здесь. Татьяне казалось теперь, что на столичных  улицах и в переходах дети были все-таки в безопасности, ведь они  находились постоянно на глазах людей, а здесь их находили в лесных чащобах, далеко от жилья, брошенными на верную смерть. Куда исчезали их родители в этом мизерном замкнутом  пространстве, никто не знал.

Иногда детей обнаруживали запертыми в домах, без еды и без воды. У кого-то родители остались за пределами долины, дети приехали на каникулы, и теперь оказались ненужными родственникам. Или мать-алкоголичка, выпив суррогат, умирала, оставив сирот на произвол судьбы… Причин было много. Детей постарше брал под крыло настоятель храма. Остальных свозили в часть. Здесь проще было организовать им пропитание, охрану и надлежащий уход.

У Татьяны на попечении находилось десять малышей в возрасте от года до двух. Самая сложная группа. Кто-то еще и ходить не научился, а кто-то уже и говорить умеет, и спонтанно проявляет свой буйный характер. Вначале она растерялась. Ведь с детьми никогда не работала. Даже с сыном не пришлось долго сидеть. Надо было работать, чтобы обеспечить малышу и матери достойное существование. Все проблемы по воспитанию Сени взяла на себя бабушка. А тут сразу свалилось десять разнохарактерных, испуганных, порой забитых малышей. Как с ними справиться? Как сделать так, чтобы им было легче и спокойнее жить?

Видимо, поняв состояние новых воспитательниц, заведующая приютом привлекла к работе нескольких пожилых женщин, находившихся уже на пенсии. Две из них ежедневно приходили в Татьянину группу, помогали кормить детей, мыть их, укладывать спать.

Настю Татьяна взяла в свою группу. Девочка была болезненная, требовала постоянного ухода. Если ей нездоровилось, не слезала с рук взрослых. Впрочем, таких ребятишек была в группе половина. Их следовало по часам кормить, проводить оздоровительные процедуры, учить играть с игрушками…

Сеня был в старшей группе  детского  сада. Он чувствовал, что у него есть семья, потому старался казаться взрослым, ответственным. Но иногда, забивался в уголок, и из глаз его текли безмолвные слезы. На расспросы он очень редко отзывался. Лишь раз прошептал: «Как там моя мама. Где она?». Воспитатель стала объяснять ему, что мама занята с малышами. Но мальчик только покачал головой.

-- Я знаю, моя новая мама всегда со мной. А где моя старая мама? Что с ней?

Воспитатель тут же сообщила Татьяне. Та запереживала, стала объяснять мальчику ситуацию с точки зрения взрослого человека. Но только еще больше расстроила Сеню.

-- Мама, я тебя люблю. Ты моя мама. Но моя первая мама, она меня тоже любила, и я ее любил. Но она оставила меня… Только я скучаю по ней…

Татьяна поговорила с Игорем о состоявшейся беседе с ребенком. Виделась она с Сеней только вечером, когда приходила на некоторое время домой. Она корила себя за то, что  уделяет мальчику слишком мало  времени. Да и с Игорем у нее не складывались отношения.  Тот все время молчал. Так что Татьяна старалась не беспокоить его своими  проблемами. Была благодарна ему  уже за то, что забрал в часть, где житье было более цивилизованным, что отдает свой паек  детям и всячески старается ей помогать в их воспитании. Часто Игорь пытался играть с Сеней, осторожно, как хрупкую игрушку, брал на руки Настю. Но шумных проявлений чувств чурался. Просто сидел с ребенком на руках некоторое время, потом отдавал Татьяне и уходил.

Татьяна такое холодное отношение к детям относила за счет того, что они приемные, а многие не только мужчины, но даже женщины с большим пренебрежением относятся к чужим, брошенным малышам, считая их дефектными только потому, что родились они  в неблагополучных семьях. Она подозревала, что и Игорь относится к этой категории и просто через силу  принимает участие  в воспитании ее детей, стараясь не проявлять брезгливости.

  А для самой Татьяны оба этих маленьких человечка стали самым основным смыслом ее жизни. С тех пор, как она тогда в лесу с таким исступлением молилась о том, чтобы ее малыш оказался рядом с ней, а потом ощутила родное тепло от того, найденного ею мальчишки, она уверовала, что бог есть. Кто он, какой  -- ее не волновало. Она поняла, что есть высшая сущность, которая поняла боль ее души и излечила с помощью этих двух малышей.

Иногда Тане хотелось поговорить по душам с Игорем. Но… не решалась. Ведь ничего особенного между ними не случилось. Они оставались просто знакомыми, выживающими вместе, потому что так было легче.

Игорю было в этой ситуации сложнее. Ему хотелось нормальных отношений, полной семьи, чтобы дети звали папой. Но стоило взять на руки ребенка, вспоминались ощущения совсем иные. Его двойняшки были уже намного старше. И то время, когда они были такими, как Настя или даже Сеня, давно миновало. Жена жила для себя,  его проблемами не интересовалась. Дети постоянно находились у бабушки с дедушкой. С Игорем встречались лишь изредка, при встречах всячески сторонились его.

 В семье он считался только добытчиком благ для остальных членов семьи. Никакие его чувства их не волновали. Главным было только то, сколько он заработал. Потому что на каждый заработанный им рубль уже заблаговременно намечались покупки. К сожалению, он в последнее время все острее ощущал, что о нем в те моменты вспоминали только как о неодушевленной вещи, которая добывает деньги, а не как о человеке, который тоже требует внимания и заботы.

 Держа на руках Таниных детей, он вспоминал, когда в последний раз ему было позволено поступить так со своими двойняшками, и с горечью понимал, что такие случаи бывали настолько редки и так давно, что даже не отложились в памяти.

Случай с Сеней дал возможность для более тесного общения и обсуждения их отношений. Татьяна рассказала Игорю о страданиях мальчика, попросила поговорить с ним, объяснить ребенку так, чтобы он понял, что он любим, что он не брошен, просто так случилось, такое бывает.

-- Игорь, я понимаю, что дети тебе чужие. Но прошу, будь с Сеней помягче, представь, что он твой сын, пообщайся с ним. Может быть, возьми его с собой на  работу. Он скучает по своей первой матери. Надо показать ему, что его любят, что он кому-то нужен. Я вполне могу понять, что тебе неприятен этот ребенок, но не показывай ему этого, -- попросила она.

-- С чего ты взяла, что он мне неприятен? – удивился Игорь. Дети как раз ему очень нравились уже тем, что они были ласковыми, с удовольствием соглашались посидеть на руках. К тому же, он видел, как за ними ухаживает Таня, как она стремится сблизить с ним детей, и считал вполне серьезно, что проявляет к малышам отеческие чувства. – Я рад, что у нас есть дети, что есть о ком заботиться. Просто, я не привык играть с маленькими. Так уж получилось, что мне не пришлось общаться с  детьми такого возраста. Я просто не умею выразить… Но, поверь, я люблю этих детей уже потому, что их любишь ты. Для меня это самое главное. Я готов для них сделать все… только скажи.

И тут Татьяна поняла, что им с Игорем просто необходимо выяснить отношения, поговорить по душам, чтобы не осталось недомолвок.



Осень, наконец, вступила в свои права. С неба постоянно сеял холодный дождь. Земля промокла, и в местах, где глинистые отложения  выходили на поверхность, дороги раскисли так, что пройти по ним было трудно. Лишь на песчаных почвах пока влага быстро уходила вглубь.

На полях был собран весь урожай, заложен на хранение. На территории долины образовалось девять самостоятельных общин со своим управлением, собственной охраной и общинными запасами семян, кормов и домашнего скота. Вокруг города были устроены несколько ферм, отданные в частное владение,  несколько дровяных складов, откуда жители могли выписать себе топливо, две пекарни, которые снабжали хлебом, и даже рынок, куда привозили продукцию из сельских общин. Жизнь понемногу налаживалась. В селе она была проще и регламентированнее. Сельские жители еще не растеряли вековых навыков выживания в условиях первозданной природы. Сложнее было в городе. Конечно, кое-кто вспомнил, что умеет что-то делать своими руками. Открылись разнообразные ремонтные мастерские. Возрождались давно забытые промыслы. Но пока еще робко.

Вспомнили про былые деревенские посиделки. Телевизоры и компьютеры давно пылились на столах, забытые и ненужные. Из забвения возвращались в быт гармошки, баяны, гитары и даже балалайки. Теперь собирались вечерами на посиделки либо в узком кругу у кого-то дома, либо в доме культуры,  либо в библиотеке. Молодежь вначале стеснялась таких сборищ,  считала  их обычным отстоем. Но в молодежных тусовках не было ничего нового. Хлебнуть браги из-под полы или какого-то суррогата невелика доблесть. Особенно, если нет уверенности, что завтра проснешься здоровым, если вообще проснешься. Можно, конечно, забить косячок, и отправиться в мир грез. Но уж больно тяжело потом возвращаться в реальный мир.

Некоторая часть молодых девчонок, а за ними потянулись и ребята, стала приходить на взрослые посиделки, где всегда были песни, а иногда и пляски, если оказывался хороший гармонист или баянист.

Постепенно в выходные дни стали самыми популярными посиделки в доме культуры. Там не так давно специалисты из воинской части соорудили двигатель для выработки электричества. Заводили его только в выходные. Лампочки пока мигали, но светили, а что еще надо для того, чтобы общение стало более активным и интересным?

На таких посиделках основными темами обсуждений все чаще становились разговоры о том, что ждет жителей долины дальше. Конечно, хорошо, что комитет организовал население в первые тяжелые месяцы, но почему горожане должны участвовать в общественных работах  на полях. А для чего тогда сельские жители? И почему сельчане вдруг стали распоряжаться выращенным урожаем? Почему им принадлежит продукция животноводства? С какой стати они решают, когда забивать скот?

Такие разговоры становились постоянными темами посиделок. Исподволь их вбрасывали в любое обсуждение событий дня. И постепенно горожане, особенно те, кто прежде жил в больших городах, а теперь волей случая оказался в ледовой изоляции, все больше проникались сознанием того, что они, потратившие на обучение полжизни, получившие высшее образование, прекрасные специальности, признание в обществе и добившиеся определенных высот в социальной иерархии, оказывается, должны зависеть от каких-то недоучившихся деревенщин, которые  решили стать хозяевами земли и распоряжаться всеми имеющимися ресурсами.

Осознание такой несправедливости раздражало определенную часть горожан. Особенно юристов. Они копались в оставшихся документах, выискивая любую возможность доказать, что земля, находящаяся в пользовании общины, принадлежит какому-либо частному лицу. Но как только начинался любой  процесс по изъятию земель, люди молча собирали свои пожитки и уходили с участка. Новых работников, согласных обрабатывать землю для новоявленного владельца не находилось. Прижать, как в былые времена, сельчан, закабалить и заставить работать на себя не получалось.

Все понимали, пока комитет по чрезвычайным ситуациям будет действовать, люди будут ощущать себя защищенными. Значит, надо дискредитировать членов комитета. Этим и занимались на посиделках засланные туда провокаторы. Их хозяева были уверены, что в городе самая благодатная почва для взращивания недовольства.

Поводов было много. Зачем, к примеру, вернули в долину ушедших китайцев? Здесь и своим-то мало пропитания, а еще и пришлых на шею посадили. Лишние рты только. Что они могут? Почему их оставили в распоряжении части? Почему приехавшие на заработки узбеки и таджики приписаны к деревенским общинам? Их там используют как рабов, а горожан заставляют самих трудиться…

Измышления  вбрасывались исподволь, разъедали умы, как соль раны, будоражили сознание горожан, недовольных своим положением. И основные претензии были к деятельности комитета. Просачивались шепотки, что в части образовалась новая узкая элитарная прослойка людей, которая узурпировала власть, забрала себе все блага жизни и благоденствует, используя рабский труд согнанных в воинскую часть людей. В то время, как большинство находящихся в городе жителей не может устроить свою жизнь в соответствии с былым статусом.

Даже те новшества, которые появлялись периодически в городе, определенные слои  горожан не устраивали. Перед календарным новым годом, когда по традиции, решено было устроить городскую елку, в Кудеярове было восстановлено электроосвещение. Чего это стоило, горожан мало интересовало. Кроме энергетиков, которые теперь в основном работали на базе воинской части. Образовавшаяся там шарашкина контора, как сами себя звали специалисты во всех областях прикладных и точных наук, работавшие на базе воинских мастерских, разработали и опробовали несколько ветряков, установив их на  ледовых склонах и соединив с электросетью долины. Пока не все ладилось, но в вечернее время на улицах и в окнах домов на некоторое время стало загораться электричество.





               
                Глава пятая.
               

                Тайный кукловод

В зале первого этажа селезневского дома стояла традиционная новогодняя ель, а под ней множество разноцветных и разнокалиберных коробок с подарками. Воздух был пропитан запахами хвои, ванили и еще чего-то неуловимо  праздничного.

-- О, вы все еще играете в старые добрые игры, -- иронически изогнула бровь Ольга Голенищева.

Селезнев принял от нее роскошную соболью шубку. Пахнуло элитным парфюмом. Ольга неисправима. Как же она будет жить дальше, мелькнула у него мысль. В любых ситуациях любит устроиться с комфортом. Отвечать на ее замечание он и не собирался. Семейные праздники были традицией, которую не могли поколебать никакие катаклизмы.

В кабинете уже сидел Ибрагимов. На столике перед ним стояла целая батарея бутылок со спиртным.

-- С наступающим, Ольга Николаевна! – обрадовался  он вошедшей  и поднял в знак приветствия  стакан с виски.

-- Ты, Анатолий, как всегда, в своем репертуаре, -- поморщилась Голенищева. Она подошла к старинным книжным шкафам темного дерева. Книги были ее болезнью. Давно уже никто не пополнял свои домашние библиотеки дефицитными и раритетными изданиями. Как только книги стали доступны всем абсолютно, для многих они потеряли свою актуальность. Что доступно всем, не может быть предметом гордости. К тому же Интернет позволял  находить в минимальные сроки  необходимую литературу без особых проблем и потерь.

Но Ольга изначально любила книги как объективную самоценность. Любила держать их в руках, ощущать фактуру переплета и бумаги, всматриваться в буквы, которые складываются в знакомые слова.

Вот и теперь, привычно пробежалась по корешкам, выбирая, что посмотреть. Сегодня встреча была обязательным праздничным мероприятием, которое ее не особо интересовало, но было основным условием, предваряющим дальнейшее событие.

За книгой ее и застала вошедшая в кабинет жена Селезнева Светлана.

-- Оленька, привет, -- она чмокнула приятельницу в щечку, -- как всегда, элегантна и великолепна, -- восхищенно провела рукой по ткани костюма, -- спасибо, что приняла приглашение.

-- А что еще делать? И дома скучно, и здесь, сама знаешь… Но я, честно, рада тебя видеть. Как дети?

-- Сорванцы… Возраст такой, глаз да глаз нужен. Ну, пойдем, я тебе кое-что покажу.

Чуть позже в кабинет наведались Поздняков и Заречная. В последнее время их все чаще видели вместе. Они тут же присоединились к Ибрагимову. Ждали прокурора и еще пару-тройку проверенных людей.

Все знали, что встреча Нового года была лишь поводом для неформального сбора заинтересованных лиц. Предстояло без посторонних ушей обсудить ряд тем.

Застолье было обильным и роскошным. Где в этом замкнутом пространстве Светлана умудрилась найти столько деликатесов, никто не спрашивал, отдавая должное кулинарным талантам хозяйки дома.

Подняли, как и полагается, фужеры с шампанским, когда старинные напольные часы в дубовом футляре  пробили двенадцать раз.

Когда были отведаны все блюда, и наступило время десерта, сам собой зашел разговор о том, что принесет участникам застолья наступивший год.

-- Боюсь, что следующий праздник не придется встретить с такой роскошью, -- смакуя ликер, задумчиво произнес Поздняков. Сидящая рядом с ним Наталья Ивановна, вопросительно глянула на своего начальника. Потом робко положила ладонь на его локоть.

-- Как это? – тихо спросила.

-- А вот так, -- недовольно проворчал Поздняков. – Где возьмем спиртное, деликатесы?  Запасов на всю жизнь не заготовили…

-- Бросьте, Виктор Сергеевич, -- успокаивающе проронил Ибрагимов, добавив в свой стакан виски, -- спиртное не проблема. Самогонку гнать еще не разучились. Есть умельцы, переплюнут своей продукцией по вкусу любые элитные сорта…

-- Этот Полкан скоро введет такие законы, что никому пикнуть не даст. Узурпировал власть. Народ он, видите ли, хочет облагодетельствовать. Из моей деревни все жители получили земельные наделы. Теперь все на своих участках собираются работать. А кто мои поля будет обрабатывать? Кто, я спрашиваю? Кто знает, когда и как пахать, сеять, удобрять?..

-- Успокойся, Виктор Сергеевич, -- прервал его излияния Селезнев. – Свято место пусто не бывает. Придут работнички, куда денутся. Сейчас, за зиму, попропьют свои участки, а весной придут за подаянием. Надо только их подтолкнуть к такому решению. Поманить кое-чем…

-- Где взять столько спиртного? Все запасы захапали в воинскую часть. И Алиевский спиртзавод там, и запасы зерна. Из чего самогон гнать? – Виктор Сергеевич, чем дальше продолжался разговор, тем больше заводился.

-- Всегда можно найти выход из любой ситуации, -- включилась в разговор, сидевшая до сих пор молча, хозяйка. – Думаю, не это сейчас главное. Вначале нужно взять власть в свои руки. Об этом вы говорите уже несколько месяцев, а дело с места не сдвигается. Сколько ваши шестерки не раскачивают сознание обывателей, а дела этого комитета все их выдумки перекрывают. Вон, уже скоро подадут в дома электричество. Это лучшая пропаганда их делам и словам. А вы все только собираетесь что-то предпринимать. Скоро может  оказаться, что уже поздно. Думаю, пора объявить народу, что время испытаний прошло, жизнь налаживается, необходима легитимизация власти. Нужно вбить в головы обывателя, что необходимо провести общегородские выборы  главы и депутатов. И подобрать достойные кандидатуры. Наши противники тоже не лыком шиты. Им палец в рот не клади. Надо найти такие контраргументы, которые не позволят Полкану,  его шавке или кому-то  из вояк идти во власть. В этом направлении работайте…

Все притихли. До сих пор, обычно, обо всем этом говорил или сам Селезнев, или Голенищева. Теперь собравшиеся с очевидностью увидели, кто реально стоял за ними  все это время.

-- Что смотрите? Или боитесь? До сих пор ваши шестерки только воздух сотрясали, а уже давно пришло время действовать. С главами диаспор проведите работу, обговорите интересующие нас темы. Они должны выставить на выборы своих представителей, лояльных нам, объясните им их личные выгоды от нашего возвращения во власть. Главное, необходимо разорвать этот преступный сговор городского быдла с вояками. Поманите их свободой предпринимательства, доступностью скупки земли. Обещайте все, что попросят. Для нас важно, чтобы они отдали свои голоса за наших кандидатов. Потом прижмем все это распоясавшееся быдло, чтобы и пикнуть не могло. Иначе, действительно, следующий новогодний праздник за таким столом не встретим. Нагоните страху на население. Чем абсурднее и нелепее будут слухи, тем послушнее будет это обывательское  стадо. Пусть шестерки распространяют сплетни о том, что в долине появилось кровожадное чудовище, что оно уничтожает жителей некоторых общин. Что разделение на отдельные сообщества только подвергает жизни населения опасности, а нынешние власти совершенно не заботится о судьбе жителей… Ну, не мне вас учить… И подтвердите эти слухи несколькими примерами. Как сфальсифицировать? Не мне вас учить. Вспомните, были же разговоры, что китайцы видели во льдах какую-то обезьяну… Вот и эксплуатируйте эту байку, раздуйте огонь паники…

-- Боюсь, что ваши слова, Светлана, недалеки от истины, -- пробормотал пораженный столь продолжительной речью жены босса и приятеля  Ибрагимов. – Дело в том, что отряд, ходивший за этими узкоглазыми, действительно, видел какое-то существо… Его нельзя назвать человеком, но это и не обезьяна. Когда стали проводить захват беглецов, это существо схватило двух женщин и потащило их в торосы…

-- Ты серьезно? – удивленно повернулась к нему Голенищева. --  Ты всерьез говоришь это?

-- Более чем. И труп растерзанный там нашли…

-- Вот, кстати, о трупе, -- вновь вступила в разговор Светлана. – Надо несколько таких свидетельств оставить недалеко от поселений. Для наглядности. Это будет ярче любой болтовни. Вы меня поняли?

Ибрагимов мельком взглянул на Селезнева, обожающим взглядом обласкавшего свою умницу-жену, и почувствовал легкую зависть. Вот где семейная  душевная и духовная идиллия. Сам он с женщинами время весело и плодотворно проводить любил, но до сих пор ни одна у него восторга не вызывала. Разве что Ольга Голенищева.

Он оглянулся на  свою соседку, перехватил ее оценивающий взгляд и согласно полуприкрыл глаза. Ее призыв он понял и принял.



Ледовая экспедиция, направленная на поиски ушедшего в морозное безмолвие основного отряда китайцев, вернулась как раз к новогодним праздникам. Ничего примечательного, указывающего на следы людей, найдено не было. Но вот примерно в месяце пути на юго-восток был совершенно случайно обнаружен полузанесенный  снегом небольшой провал в ледяной пустыне. Был он не более километра в диаметре. И уже почти не виден среди нагромождений торосов.

Все, что сумели рассмотреть разведчики, спустившиеся  вниз, это какое-то подобие леса, сейчас уже пожухшего и погибшего. Стволы деревьев ломались, как спички, под многометровыми сугробами снега. Ничего живого там найти не удалось. Создавалось впечатление, что этот мир умер и погрузился в безмолвие и тьму, а ветер, снег и мороз готовили ему достойную могилу.

В завале стволов, веток и сена, пересыпанных снегом, разведчики майора Иванова случайно обнаружили чье-то логово. Сами никогда бы не заметили, так хитро и мастерски  все было спрятано. Помогли собаки, которые трусливо повизгивали и тянули поводки в стороны. А когда совсем уж приблизились к схрону, вздыбили загривки и глухо, угрожающе, но с проскальзывающими истерическими нотками стали рычать. Но лаять ни одна не осмелилась.

Разведчики переглянулись. Потом сибиряк Федя Седых  решился:

-- Товарищ майор, разрешите мне первым. Все же я с отцом ходил на медведя. Брать не брал, врать не буду. Но кое-какие навыки имею. Другие ведь и этого не знают…

-- Иди, Федор. Все равно мы ничего толком не знаем. Я с тобой…

В берлоге, довольно обширной и, видно, обжитой когда-то, было пусто. Судя по лежкам, а их было несколько, обитал здесь явно не медведь. Федор осмотрел в свете фонарика все пространство вокруг.

-- Я, конечно, не специалист, берлогу видел лишь дважды, но это явно не медвежье жилье. Хотя, судя по шерсти, здесь обитал какой-то крупный зверь. Но… медведи семьями не живут. А тут обитала семья. Вот это явно детские места… Скорее всего, они погибли от холода. Давно не посещалась берлога…

О найденном провале доложили сразу по прибытии Мезенцеву и Самохину. Те, выслушав доклад, молча переглянулись. Не нужно большого ума для того, чтобы сложить два плюс два.

-- Думаешь, это жилье той обезьяны? – спросил Мезенцев, когда они с Самохиным остались одни.

-- А ты сомневаешься?

-- Да кто его знает. Раньше думал, что китайцы блажат от страха. Поблазнилось им. А теперь не уверен… Что, если это существо у нас появится? Как поступить, что делать?

-- Не знаю, -- честно признался Мезенцев. – Даже подумать не могу… Убить, рука не поднимется. Но ведь если это существо из другого мира… Сам знаешь, болезни, а у нас с медициной полный швах… А если оно агрессивно…  Не знаю. Надо быть настороже. Особенно усилить охрану ветряков и работающих там энергетиков. Не хотелось бы пугать людей, ведь электроэнергия нам срочно нужна. Но и рисковать ими не можем. Каждый человек на счету…

-- Особенно сейчас, когда  со всех сторон идут слухи, что из общин исчезают люди.

-- Да, это крайне странно. Зима, время, когда лучше дома сидеть, а тут находятся любители по гостям шастать. Ладно бы только взрослые, так нет же, и дети куда-то уходят… Это меня  начинает беспокоить…

В кабинет зашел Одиноков.

-- Что приуныл, батя? – осведомился, усаживаясь без приглашения к столу.

-- А ты что такой взбудораженный? --  поинтересовался Самохин. -- Никак, опять с местной элитой в дебаты вступил?

-- Они объявили, что пора проводить выборы новой гражданской власти. Что, мол, тяжелые времена миновали, жизнь людей наладилась, надо на мирные рельсы…

-- Где ж ты столь исчерпывающую информацию получил? – Мезенцев заинтересованно взглянул на Одинокова. Знал, что тот, несмотря на свой несколько босяковатый вид и дурашливое обращение, мужик далеко не глупый и способный к глубокому анализу происходящих вокруг него событий. Если бы не тяжелые увечья, полученные в ходе чеченской кампании, мог бы выучиться…  Хотя… Тут Мезенцев прервал ход своих мыслей. Какой, к черту, выучиться. Забыл, что в последнее время выучиться могут только обладатели тугих кошельков, а остальные, особенно из провинции, получают лишь зачатки знаний, да и те потом за редким исключением никуда применить не могут.

-- Где, где? – ворчливо переспросил Одиноков, устраивая покалеченную ногу поудобнее. -- У бабок на базаре. В комитет ко мне мои инвалиды пришли. Говорят, на посиделках, в домах, в артельных бригадах идет тихая возня, агитаторы бегают, пропаганду ведут…

-- Ну и пусть ведут. Народ-то видит, кто работает, а кто на печи сидит…

-- В том-то и дело, что не видят. Верят, что вы здесь, в части, икру ложками жрете и коньяками запиваете, а народу черствые корочки хлеба со своего роскошного стола скидываете…

-- Так и говорят? – Самохин ударил ладонью по своему колену, подскочил, пробежался по кабинету. – Вот сучьи дети. Свои грехи на нас переводят. Это все Поздняков, гнида, воду мутит…

-- Думаю, в этом деле у него помощников хоть отбавляй из тех, кого от власти и сытной кормушки да народных денег  потеснили. Понятно, что своими руками работать не хочется. Привыкли шиковать за чужой счет. Вот и хотят опять на народный хребет взобраться, да еще и плеткой отходить, чтобы из головы свободу и равенство выкинули, указать народу его место…

-- Так что делать, мужики? – Одиноков вопросительно глянул на своих собеседников.

-- Думаю, пора встретиться  с нашими противниками и обговорить все вопросы выборов. – Мезенцев пожал плечами. -- Ничего другого нам и не остается…

-- Вы хотите уступить им? – Одиноков аж подскочил на стуле.

-- Ничего другого нам не остается. Нас опередили. Любое возражение будет действовать против нас. Только предварительно надо обговорить ряд тем, в первую очередь, о тех, кто будут нашими кандидатами. Потом надо перехватить инициативу и провести грамотную агитацию…  Это как раз поручаю организовать тебе, Олег. Ты мужик опытный. С   задачей справишься…



Новый обезображенный труп мужчины нашли буквально в сотне метров от Сосновской общины. Мужичок этот был себе на уме. Любил обтяпывать свои делишки самостоятельно, без привлечения свидетелей со стороны. Хороший работник, мастер плести из лозы корзины, он чисто номинально числился в общине. Летом в былые годы он обычно нанимался пасти общественное стадо, а зимой плел корзины. С товаром ходил в город в одиночку, пешком. Отмахать два десятка километров до Кудеярова ему было не в тягость. Около двух недель назад он исчез. И вот его изуродованное тело, изорванное, изломанное, но самое ужасное, с вырванным сердцем, присыпанное снегом, лежало почти у самой околицы.

Приехавшие из районного отдела милиции оперативники провели расследование, опросили очевидцев находки. Но никаких признаков, указывающих на то, кто это мог сделать, не нашли. Частые снегопады быстро скрыли возможные следы.

Потом в другом конце долины, у Каменнозаводской общины обнаружили убитого подростка. Тоже любителя одиночества. Он пропал примерно около месяца назад. Сказал, что пойдет навестить родственников на той стороне Русянки. Мать его, спившаяся от беспросветной нищеты бабенка, имела на шее еще троих малолеток. Так что уход на некоторое время одного рта, был для нее огромным облегчением. Лишь спустя какое-то время она узнала, что сын до родни не добрался. А потом почти под изгородью дома был обнаружен его труп.

Дом ее стоит на отшибе, за общинными огородами, почти у самого леса. Потому никто ничего не видел и не знал. А словам матери, заявившей, что в ночь перед этой страшной находкой из лесу доносился звук мотора, словно снегоход охотников прошел, никто не поверил. Любые виды горючего в долине уже давно были в страшном дефиците. Все остатки хранились под жестким контролем, берегли его для весенней посевной.

Следов, как и в прошлый раз, оперативники не обнаружили. Да они не очень и старались. Обвинили мать, что она сама сгубила сына, чтобы от лишнего рта избавиться. Но в деревне этой версии никто не поверил. Мальчишка был первым помощником матери во всех домашних делах, да и бабенку все знали с детства.

Потом такие находки обнаружились и в других местах долины. Создавалось впечатление, что убийца людей решил навести ужас на население каждой общины.

Среди жителей  поднялась паника. Матери не выпускали детей из поля зрения  ни на минуту. В ночное время было установлено обязательное патрулирование в каждой  сельской общине. Везде  начали муссироваться слухи о появившемся в лесах волосатом чудовище, которое и убивает одиноких путников, а сердца их и печень съедает.

 Но этим сказкам не особенно верили. Потому что никто это чудовище воочию не видел, а то, что не очевидно, вызывает сомнения. Люди прагматичны и верят лишь тому, что может принять разум.

Тогда поползли другие, злые, темные слухи о том, что с ледовых вершин вернулись китайцы и таким образом расправляются с изгнавшими  их жителями. Домыслы  сопровождались леденящими душу подробностями. Как же любят наши обыватели перекладывать вину за случившееся на своих собратьев по несчастью, имеющих другую веру, другой разрез глаз, цвет кожи, иной жизненный уклад.

На этот раз все стрелки переводились на пропавших китайцев. И коренные жители, и приезжие, и христиане, и мусульмане, оказавшиеся в одной общине, делившие поровну свалившиеся на них проблемы изоляции, почему-то сразу поверили в небылицы о мести несчастных, ушедших в ледяную пустыню людей.

В воинской части, укрытые за надежными стенами, жили те, кого удалось спасти из ледяного плена. Они с ужасом слушали приносимые известия о зверских убийствах и категорически отрицали причастность к ним своих соотечественников.


По поводу предстоящих выборов было собрано внеплановое заседание комитета по чрезвычайным ситуациям. Председательствовала Ольга Николаевна Голенищева. Она   зачитала и растолковала ряд законов, принятых в том далеком мире, осколком которого оказалась затерявшаяся во льдах долина. Особо упирала на сохранение демократических ценностей, в том числе, различных свобод, завоеванных в ходе реформ последних двух десятков лет.

-- И среди них самое главное приобретение – свобода вымирать от голода и безработицы, -- тут же прокомментировал ее слова Олег Одиноков.

-- Это свобода выбора каждого человека, -- тут же откликнулся Селезнев.

Мезенцев укоризненно взглянул на Олега и поморщился. Он же перед заседанием просил своих соратников не вступать в дебаты, выслушать вначале все предложения противоположной стороны.

Наконец, Голенищева завершила перечисление законов.

-- Так в чем же ваши предложения? – сразу же задала вопрос Наталья Веселова. На совещание она прибыла с вооруженной охраной. Не далее, как вчера в окрестностях общины был замечен какой-то неопознанный отряд вооруженных людей, проехавший на нескольких конных санях по целине вокруг двух небольших поселений.

-- Мы предлагаем провести честные и демократичные выборы руководства города и всей территории в целом. Надо наводить порядок в долине. Нужен единый хозяин, который будет заботиться о законности взаимоотношений между проживающими здесь разными группами населения, следить за соблюдением принятых законов и поддерживать правопорядок…

-- В каком виде вы представляете этот орган? – опять встрепенулась Наталья.

Ответил ей Селезнев. Он встал, подошел к небольшой доске с закрепленным на ней куском ватмана. Откинул в сторону занавеску, давая всем собравшимся увидеть схему системы управления новой власти.

-- Думаю, достаточно будет главы территории и представителей от каждой общины, -- подытожил он свое объяснение рисунка.

-- Каким образом будет избираться глава территории?

-- Предполагаю, что им станет избранный горожанами глава города. Тем более, что в городе сосредоточено большинство населения…

Неожиданно для всех эти слова стали спусковым механизмом для захлестнувших  всех эмоций.  Члены комитета вскочили с мест, высказывая свои замечания и предложения. В результате зал заседаний наполнился гомоном.

Тогда встал Мезенцев.

-- Друзья, давайте остынем. Я вполне допускаю, что предложенные выборы в сложившихся условиях не только преждевременны, но и опасны. Но я отлично понимаю наших оппонентов. Сейчас самое удачное время. Народ не занят делом, значит, с ним можно вести идеологическую работу. Многие устали от неопределенности существования и сейчас могут поверить в любую чепуху, если ее  правильно преподнести. Да и опасно затягивать с выборами. Вскоре будет пущена в строй первая линия электросетей, затем телефонная. Это может перетянуть баланс голосов на нашу сторону. Потому и торопятся наши оппоненты. Но мы не будем ставить им палки в колеса и затягивать с выборами. Обговорим только детали. Мы со своей стороны обсудили структуру выборной власти. Ее проект представит вам Олег Леонидович Одиноков.

Одиноков  встал, чуть скособочившись, с места.

-- Мы не стали делать домашнюю заготовку с рисунками. И на словах все ясно. Считаем, что во главе долины должен стоять депутатский комитет, который избирает из своего состава главу территории. Одновременно проводим выборы в городе. Действительно, у горожан нет своего управления. Затем избираем судебную власть и руководство отдела внутренних дел… Кстати, чтобы развеять ваши слова о главенстве города. Поинтересуйтесь в статистике о количестве проживающих в долине… Ведь всем им  придется голосовать…



После заседания часть членов комитета собралась в кабинете ГОиЧС.

-- Вот и произошел раскол в наших рядах, -- произнес Самохин. – К тому все и шло. Некоторым гражданам совсем не  по нутру жесткая консолидация власти. С ней они не могут творить свои хитрые подковерные делишки. И сейчас пойдут на любые провокации, чтобы протянуть в депутатский корпус своих людей. Нам надо выдвинуть таких кандидатов, которые не просто смогут переломить их напор, но и поставить, где надо, на место…

Он посмотрел на Мезенцева. Тот покачал головой:

-- Нет, я слишком одиозная в долине фигура – вояка, узурпировавший власть, слишком авторитарный и непреклонный. В целом, они правы. Я готов принимать на себя решение чрезвычайных задач. Но я не готов к ежедневной рутинной работе в мирное время. Надо подумать над кандидатурами. Люди должны быть достойными, не ставящими  свои личные интересы выше общественных. Таких немного найдется. Тем более, тех, которые на слуху у большей части населения. А я займусь чрезвычайными вопросами. Например, вас не смущает то обстоятельство, что стали пропадать и гибнуть люди? Кто уничтожает население, причем, заметьте, целенаправленно. Неужели действительно в долине появился неизвестный и опасный для людей зверь? Или под его личиной действуют банальные бандиты? Не забывайте, что в долине остались какие-то группировки, которые периодически о себе заявляют, но вычислить их ни мы, ни наша доблестная милиция не в силах.

-- Да потому что она сама замешана в этих делишках, -- прервал его Одиноков.

-- Олег, прежде чем бросаться такими обвинениями, надо быть твердо уверенным в этом, -- Веселова предупреждающе подняла руку, останавливая говорящего. – Что тебе известно об этом?

-- А ты пораскинь мозгами, сопоставь кое-что кое с чем. И все получится. Даже на примере твоей общины. И пока мы будем проверять мои домыслы, займись   предвыборной подготовкой.



Жизнь Натальи Михайловны постепенно налаживалась.  Ее новый господин и супруг оказался на редкость щедрым и умным. Она никак не могла забыть тот свой первый визит, который все и решил.

Ибрагимов привез ее в роскошный каменный дворец посреди девственного соснового бора. Дворец был сказочный, но не слащаво-лубочный, а настоящий, мужской, рыцарский, с подъемным мостом над настоящим рвом, заполненным водой. И дорога была настоящая, ровная и удобная.

В зале с камином, убранном тоже в стиле рыцарских романов, на огромных размеров столе лежали ворохами роскошные шубы, шапки зимние, шляпы, разного рода обувь, одежда.  У Натальи Михайловны запестрело в глазах от изобилия нарядов. Есть где душу отвести.

 Но тут ее взор мельком коснулся знакомой бархатистости продолговатой коробочки. И она хищно бросилась в ту сторону. Молниеносно распахнула ее и не смогла удержать вопля. На темно-синем бархате блистало ожерелье из белого золота  с тремя крупными сапфирами в обрамлении алмазных россыпей. А рядом, полускрытые в складках мехов, лежали еще и еще коробочки. Сколько же их? Она никогда в своей жизни не видела такого количества.

Руки у нее затряслись. К горлу подкатила волна восторга. Хотелось верещать и бегать в бездумной радости по комнате. Но Наталья Михайловна придавила это рвущееся из груди безумие. Надо было соблюсти приличия, не подать виду, что она ошеломлена такой щедростью. Ее бывший муж-олигарх не преподнес ей и десятой части того, что она увидела здесь на  столе. Теперь она была готова идти хоть в пасть к дьяволу, лишь бы эти коробочки  и наряды остались в ее владении.

-- Ну, как? – иронически осведомился Ибрагимов.

-- Супер, я не ожидала, что все вот так… Это все мне? – хриплость в голосе выдавала ее волнение.

-- Ну, а кому же еще? Кто у нас в районе самая красивая девушка?

-- Только в районе? – счастливая  обладательница несметных сокровищ наигранно подперла бока и изогнула бровь.

Ибрагимов принял ее игру, замахал руками, оправдываясь:

-- Что это я? Чур, меня. Вы самая прекрасная во всем мире…

-- Ты прав. Я самая счастливая… Ни у кого больше нет такой роскоши… И не будет, уж я позабочусь…

-- Молодец, хвалю!  Всегда надо ставить высокие цели, --  тембр голоса  говорившего был глубок и бархатен. В такой голос можно было влюбиться без оглядки. Но она все-таки подняла глаза. По широкой лестнице спускался, опираясь на кованые перила, красавец из снов. Четкий, рубленный профиль, красивой формы череп. Великолепный, скульптурно вылепленный торс, обтянутый спортивной майкой известной фирмы… Дальше она смотреть не стала. Все, чего недоставало в этом красавце, щедро покрывалось роскошными подарками. Ради них можно не замечать каких-то изъянов.

-- Что ж, давай знакомиться. Я Егор Землемеров. Местный предприниматель. А ты…

-- Наталья Михайловна Гербовая, -- жеманно представилась прелестница, постреливая глазками.

-- Ну, какая же ты Наталья, да еще Михайловна, -- с усмешкой проронил красавец. – Больше, чем на Тату ты не тянешь. На этом и порешим. Ты довольна моими подарками?

-- Еще бы, -- у новоявленной Таты дух захватило от перспективы покрасоваться в новых драгоценностях.

-- Очень хорошо. А какие у тебя еще просьбы или претензии?

-- Какие могут быть претензии? Я в восторге… --  затем, помолчав немного, добавила, -- впрочем, есть у меня одно дельце… так, незначительное. Я о нем потом расскажу…

-- Буду ждать. Я готов выполнить все твои просьбы и пожелания. Никогда не встречал такую красоту. Готов любоваться тобой днем и ночью…

-- Вот как! – игриво рассмеялась красавица. – Сегодня же и проверим!

Два часа спустя, распрощавшись с Землемеровым и Гербовой, Ибрагимов  отправился к своему приятелю и патрону Селезневу с докладом.

-- Ну, как там у них? Не перегрызли друг другу глотки? -- осведомился  первым делом Селезнев. От результата продуманной им операции по знакомству криминального авторитета Земы и красавицы Натальи зависело решение многих пунктов плана по захвату власти в долине.



В подземном командном бункере части и прилегающих помещениях уже давно обжились те, кому случившееся с долиной  не давало покоя. Специалисты в разных областях науки как-то сами собой разделились  на несколько отделений. Те, что занимались разработкой аппаратов для воздухоплавания, в основном жили на поверхности. Те, кто работал над совершенствованием электродвигателей для техники, нашли свою нишу в дальнем углу длинного подземного комплекса. Они обещали к весне подготовить первые образцы. Были и альтернативщики, которые решили бензин заменить водой.

Связисты совместно с астрономом и двумя специалистами в смежных областях науки с помощью примитивных устройств пытались определиться в космическом пространстве. Запускались зонды, однажды поднимались на воздушном шаре. Предприятие это едва не закончилось трагедией. Но были сделаны фотографии ночного неба, которые теперь тщательно изучались.

Синельников, который отказался бросать своих студентов на произвол судьбы, стал частым гостем в части. Правда, в зимнюю пору добираться  из Николаевской общины приходилось окольными путями, на попутных санях. Основную исследовательскую работу он с аспирантами и студентами вел в лагере. Там находилось вполне пригодное для опытов оборудование. Еще осенней порой были пробурены несколько скважин и взяты образцы пород, залегающих под долиной. В долгие зимние вечера с помощью подручных средств они исследовались. О результатах Синельников периодически докладывал.

В один из таких приездов он захватил с собой незнакомца. Тот  был низкоросл, плосколиц и плохо говорил по-русски.

Мезенцев, увидев входящих в кабинет Синельникова и закутанного в меховой тулуп незнакомца, первым делом решил, что еще один из китайцев пришел-таки в долину.

-- Будьте здравы, Артем Михайлович, вот, знакомьтесь, гостя к вам привез. Это Акихира  Накояма, известный в Японии хирург. Он недавно купил в районе дом. Собирался открывать свою клинику в области. А тут вот, такие дела. Словом, он не знал, что ему делать. Потом поступило предложение поработать у одного местного олигарха. Но, как я понял, эта работа его не устроила и он, можно сказать, сбежал от нанимателя…

-- Так он не китаец, -- понял из рассказа Мезенцев. Это и был тот японец, о котором сообщалось в сводке, -- а что этот господин хочет от нас?

Тут до сих пор молчавший спутник Синельникова выступил вперед. Говорил он с сильным акцентом, но вполне понятно:

-- Я хотел бы работать в больнице, учить студентов. Я понимаю, что мы отрезаны от мира. Но люди болеют, у них есть проблемы, я могу помогать им. Мне надо поговорить с представителем власти. У меня есть заявление, -- он на минуту запнулся, потом продолжил, -- даже два заявления. В районе творятся преступления. Я был свидетелем одного.

-- Хорошо, господин Накояма,  вас представят человеку, который занимается вопросами безопасности  в долине.  Я так понимаю,  вы опасаетесь, что с вами могут расправиться? Вот что, у нас в части есть медсанбат. Оборудован неплохо. Врача только не было. Начните работать здесь, потом подберем вам персонал и учеников.

Японец, пытавшийся было что-то сказать, после этих слов передумал и молча поклонился. Вошедший в кабинет дежурный получил распоряжение устроить прибывшего в медсанбате. Там была оборудована вполне приличная квартирка для медика.

-- С чем вы к нам, Николай Николаевич? Думаю, не только для того, чтобы доставить сюда этого японца?

-- Нет, конечно. Его я встретил на повороте, там, где дорога огибает скалы. Самое мрачное место в районе. Леса реликтовые, непролазные. Ни жилья, ни полей. Как его туда занесло? Самое неподходящее место. Русянка эти скалы почти вокруг огибает. Обычно, только туристы там промышляют… И вдруг он выходит из-за дерева на дорогу. Лошадь моя как шарахнется. Я чуть из саней не вылетел. Ну, подсадил его. Он и попросил подвезти его до начальства… Сам не знаю, что он за человек. Посмотреть надо. А сюда я по делу. Разговор есть. Мы завершили исследования, предварительные, конечно. Но картина складывается такая. Под районом находится залегание медных руд. Мы эту анамалию изучали на протяжении нескольких десятилетий, студентов обучали. Думаю, она причина этого катаклизма. Объяснить не могу, но чувствую, что благодаря этим залежам мы оказались переброшены в другое место. Потому что в пластах ниже аномалии приборы показывают совсем другие результаты, чем были до катастрофы.

-- Каково ваше мнение, Николай Николаевич, устойчиво ли положение долины, сможем ли мы жить здесь?

-- Я сам над этим думаю. Странное тепло из глубин, вокруг миллионы кубов льда… Какое-то время мы продержимся. А потом… Сами видите, стока для воды нет…