Гареммыка ч7

Я открыл дверь и ничуть не таясь, вошел в квартиру. Странно, но на стук входной двери никто из девчонок не среагировал. Похоже, за треском коротких очередей пишущей машинки и стрёкотом швейной, они просто ничего не услышали. "Ну, ничего, сейчас услышат!" – подумал я, закипая всё сильнее и сильнее. Меня до чёртиков раздражали затеянные тут Иркой тайны мадридского двора, её непонятное стремление обязательно не мытьём так катаньем познакомиться с Катькой, даже не смотря на мой категорический отказ. Вот к чему эта настырность? Я ведь ясно и понятно сказал, что на былом поставлен крест, так зачем она лезет? Кажется, умная женщина, неужели она не понимает, что этим своим поступком лишь зря ворошит прошлое, причиняя ненужную боль всем без исключения? Блин, только травит душу и мне, и себе, да и Катьке тоже…
– Привет, Кать. Не беспокойся, я ненадолго. – Я заглянул в мастерскую, коротко махнул рукой безмерно удивлённой моему приходу Катьке, повернулся и прошел по коридорчику в "филиал машинописного бюро".
– Здравствуй, Ира. Собирайся, одевайся и пойдём.
Куда там идти, когда ошарашенная Ирка даже стоять не могла! Она при первых звуках моего голоса вначале как ошпаренная подскочила со стула, а затем без сил рухнула обратно.
– Се… Серёжа?! – только и смогла вымолвить Иришка, глядя на меня перепуганным взором застигнутого с поличным воришки.
– Представь себе, это не тень отца Гамлета, а я собственной персоной. – из меня прорвался нервный сарказм. – Пошли, не стоит тебе здесь оставаться. По дороге поговорим.
– А по какому праву ты здесь раскомандовался? – На меня сзади коршуном налетела пришедшая в себя Катька.
– По праву будущего мужа.
Катя вздрогнула и осеклась на полуслове, захлебнувшись невнятным "ка…" А Ирина наоборот, обрела дар речи:
– Но ведь ты мне ещё не делал предложения?! – Полуутвердительно, полувопросительно заметила она.
– Ириш, а как ты думаешь, зачем я за тобой уже третий день по городу бегаю вот с этим? – Я выудил из кармана бархатную коробочку, раскрыл и протянул её на раскрытой ладони. – Примерь, пожалуйста, вдруг я с размером напутал?
– Да что тут вообще происходит? – у Катьки вновь прорезался голос.
– Кать, помнишь, прошлой осенью я говорил тебе, что у меня есть девушка? Так вот, это она, моя Ирина. – я ответил, стараясь не слишком вдаваясь в подробности, тут же повернулся и взял Ирину за руку. – И как, Ириш, тебе оно впору?
– Да, мой размер. – отстранённо промолвила Ира, не отводя глаз от кольца.
– Так ты выйдешь за меня?
Замерев, Катя переводила неверящий взгляд то на меня, то на Ирину. Потом вдруг резко отвернулась к стене и, зарыдав в голос, закрыла лицо руками. Мне как ножом по сердцу полоснуло при виде этих вздрагивающих плеч, этой сгорбившейся спины. Непонятное чувство вины кипятком обожгло всё тело, превратив уши в два пылающих факела. Остро захотелось подойти, как-то успокоить, но я сдержал первоначальный порыв. Для меня поступить так было бы неправильно, не совсем честно, двулично.
А вот Иришка оказалась более решительной, чем я. Или просто более отзывчивой? Она сразу кинулась к Кате, начала утешать, но бьющаяся в истерике Катька отпихнула протянутые к ней руки и закричала с надрывом:
– Уйдите! Уйдите все, оставьте меня, видеть вас не могу!
Ирина вывела меня в прихожую, заставила одеться и, как была в шерстяном платье, так и вышла со мной на лестничную площадку.
– Иди, Серёжа, меня не жди, не надо. Я останусь и попробую успокоить её. – сказала она чуть понижая голос, не забыв перед этим осторожно прикрыть дверь в квартиру.
– Ир, да зачем тебе это надо?
– Нет, Серёж, ты не прав, нельзя бросать людей в таком состоянии. За меня не волнуйся, я сама до дома доберусь. Позвони мне завтра на работу в обед, а сейчас иди.
– Так я и приехать могу, нам до пятницы отгулы дали. Слушай, Ир, а давай ты отпросишься и сама ко мне днём приедешь?
– Зачем?
– А ты уже забыла, как перед Новым годом с работы убегала?
– Нет, не забыла ещё. – на Иришкином личике расцвела понимающая улыбка. – Хорошо, если смогу, то обязательно приеду. Всё, Серёжа, иди!
Она поцеловала меня на прощанье и вернулась к Кате. Я зачем-то постоял, потоптался на месте и пошел на остановку. Тяжесть только что разыгравшейся сцены полностью заслонило собой предвкушение завтрашней встречи, заставляя сердце то возбуждённо колотиться, то сладостно замирать.
Такое настроение сопровождало меня весь остаток вечера, не покинув и на утро. Проводив родителей на работу, я вплоть до обеда бродил по дому как неприкаянный, поминутно поглядывая на часовые стрелки. А они, заразы, словно приклеились к циферблату, двигаясь как сонные мухи. Да что там мухи, даже спящая летаргическим сном улитка, и та дала бы этим стрелкам изрядной форы в резвости! Я то меланхоличным осликом на цирковой арене наматывал бессчетные круги по комнате, то бесновался тигром в клетке, то неподвижно замирал зорким соколом на вершине скалы, вглядываясь в дальние подступы к подъезду через кухонное окно. Когда я уже был готов примерить на себя роль бобра и начать грызть от нетерпения мебель, в прихожей раздался долгожданный звонок.
– Ира… – это было единственное произнесённое слово за первый, пролетевший стрелой час нашего свидания. В первые минуты я просто утонул в серых глазах моей невесты, эгоистично позабыв обо всём на свете. Я смотрел и не мог наглядеться, погружаясь в них всё глубже и глубже. Иришку тоже охватило нечто подобное, и мы как два столба стояли посреди комнаты не то что, не шевелясь, а даже дыша через раз. А когда мы вспомнили, что руками можно не только обнимать друг друга, то на нас обрушилась волна, нет – цунами страсти, смывающая всё и вся на своём пути. Вместе с кроватью ходуном ходили стены, кое-где отряхивая с себя коросту штукатурки, но нам не было дела до подобных мелочей – мы стремились компенсировать долгие дни, недели, месяцы нашего вынужденного воздержания. И финал первого акта оказался не менее бурным, чем его начало.
– Серёжка… Мой Серёжка… – шептала Ира, удобно устроив головку у меня на плече. – А скажи, о чём ты сейчас думаешь? – спросила она, выводя пальчиком на моей груди затейливые фигуры.
– О том, что ты классно выглядишь в золотом наряде, и что я был бы счастлив видеть тебя в нём как можно чаще.
– В золотом? – недоумевающе подняла бровки Ира.
– Ну да. Серьги, цепочка и колечко. – ответил я, целуя ладошку с моим подарком, занявшим сегодня вакантное место давно убежавшего на другую руку обручального кольца.
– Насмехаешься, да?
– Нет, восхищаюсь!
– А почему ты меня про вчерашнее не спрашиваешь?
– Забыл, представляешь, всё забыл, как только тебя увидел! Давай рассказывай, ты родителям про кольцо говорила?
– Да. Мама обрадовалась, а папа захотел с тобой познакомиться. Представляешь, он ради этого собрался завтра пораньше придти с работы! Для моего папули это настоящий подвиг – пожертвовать своей любимой работой.
– А Юле сказала?
– Конечно! Видел бы ты, как она весь вечер по комнате скакала и кричала "Силёза – папа!" Мы её насилу угомонили, иначе она бы и в кроватке митинг продолжала.
– Вот и славно.

Потом был второй преисполненный нежностью акт любви, наверно был бы и третий, но тут я случайно глянул на часы и вздрогнул – половина шестого. Пришлось вставать и одеваться, ведь скоро должны были вернуться родители, а встречать их лёжа в постели Иришке показалось несколько вызывающим. К моему удивлению, она решила остаться и стойко выдержала двухчасовой допрос, устроенный мамой. Нас с Ирой выручил отец. Вызвав под благовидным предлогом маму на кухню, он настоятельно попросил её умерить пыл и вести беседу чуть доброжелательней. Конечно, мама обиделась, но прессинг уменьшила, чему я был несказанно рад.
Когда я провожал Иру домой, она вдруг остановилась, повернулась ко мне и спросила:
– Сережа, а про Катю тебе не интересно узнать?
– Если честно, то не очень. Тем более задавать такой вопрос сегодня мне кажется неуместным. Но если ты так хочешь, то изволь: так что там с Катькой?
– С Катей. С ней… нормально. Конечно, сначала она плакала и ничего не хотела слушать, но потом, когда мы открыли вторую бутылку шампанского, успокоилась.
– Вот и славно. Надеюсь, что тебе не придётся с ней больше видеться, и мы сможем поставить на этой истории точку.
Ирина ответила не сразу. Мы минут пять шли в молчании, прежде чем она заговорила вновь.
– Знаешь, Серёж, я бы хотела и дальше работать с Катей, если ты, конечно, не слишком против.
– Зачем, Ир? Это надо тебе или Катьке?
– Нам обеим. Понимаешь, на заводе я была никем, крошечным винтиком, исчезновения которого никто не заметил. Сейчас я в своей конторе принеси-унеси, просто девочка на побегушках. Если я вдруг уволюсь, то через уже неделю там обо мне никто даже не вспомнит. А Катя… У Кати я впервые в жизни почувствовала себя нужной, по-настоящему нужной, а это очень важно для меня. Понимаешь, очень важно!
– Ира, но ведь Катька тебе все нервы вымотает, она же тебя поедом есть будет! Ты просто не представляешь, какой у неё вздорный характер. А то, что я тебе сделал предложение, да ещё в её присутствии, озлобит Катьку как… я даже слова подобрать не могу. Зря я так поступил, зря. Ревность любой отвергнутой женщины неприятная штука, а демонстративно отвергнутой, обиженной, да ещё в присутствии соперницы – такого оскорбления Катька никогда не простит. Мне просто страшно становится, когда я пытаюсь представить, как она будет тебя изводить.
– Нет, Сергей, похоже, что ты совершенно не разбираешься в женщинах. Поверь, Катя вовсе не такой монстр, как ты её представляешь, да и я могу за себя постоять, не сомневайся.
– Ира, я не буду с тобой спорить, хочу лишь попросить об одном: если мои подозрения оправдаются, и Катька начнёт тебя хоть как-то обижать – не терпи, уходи сразу.
– Хорошо. – просто согласилась Иришка и взяла меня под руку.

Первая моя встреча с Иришкиным отцом оставила у меня двоякое впечатление. Он не устраивал мне откровенного допроса в стиле моей мамы, но и без того разговор получился тяжелым. Мы словно говорили на разных языках, не всегда понимая друг друга. Он вкладывал в слова один смысл, а мне в них слышался другой, поэтому мой ответ не всегда нравился будущему тестю. Не раз и не два я замечал, как он едва заметно морщится, тем самым выражая досаду на непонятливую молодёжь. И кто знает, чем бы закончилась эта беседа, если б не двадцати килограммовый аргумент, забравшийся ко мне на колени в самом начале и категорически отказавшийся слезать, несмотря на все просьбы взрослых поиграть в маминой комнате. Юля словно почувствовала, что над её "Силёзей" сгущаются тучи, и по-своему, по-детски решила меня защищать. Юля и Ирина были на моей стороне, Елена Станиславовна заняла выжидательную позицию, поэтому, оказавшись в меньшинстве, Ирин папа не стал противиться нашему браку, но выдвинул одно условие – не спешить. Пожить пока прежней жизнью, присмотреться получше друг к другу, а свадьбу отложить до осени.

А моей маме Ира откровенно не понравилась.
– Серёжа, зачем тебе чужой ребёнок? – вопрошала она, заламывая руки. – Ну что, тебе так не терпится повесить хомут себе на шею? Разве мало других девушек тобой интересуются? Ты бы вон лучше на Катеньку внимание обратил: и красавица, и умница, и кооператив у неё свой! Что тебе ещё надо?
Я взвивался, ярился, спорил, с пеной у рта доказывал, что кроме Иришки мне никто не нужен, но безрезультатно – маму было не переубедить. Наседая на отца, она сумела заронить сомнения и в нём. Заколебавшись, и не зная, чью сторону принять, папа тоже предложил подождать и присмотреться. Теперь уже мы с Ирой оказались в меньшинстве перед сплоченным родительским строем. Казалось, что против нас ополчился весь мир, хотя на самом деле просто разыгрывалась очередная сценка в бесконечном конфликте отцов и детей. Прежние доверительные отношения в семьях рухнули, превратившись череду бесконечных споров. Но среди всех негативных сторон, была одна положительная: если раньше я говорил – "я с Ирой", "я с Юлей", "я с Ирой и Юлей", то теперь всё это сплавилось в одно короткое "мы". И не себя, а "нас" защищал я, отбиваясь от очередных попыток раскрыть мне глаза. А мама пользовалась любой возможностью переубедить непутёвого сына.
Желая уменьшить поток нравоучений, мы стремились как можно меньше времени проводить дома. Я с работы ехал в Юлин садик, встречался там с девчонками, и мы отправлялись гулять по улицам до тех пор, пока Юля не начинала проситься домой. Отведя дочку к бабушке, мы с Ириной вновь возвращались под холодное весеннее небо, где бродили до самой темноты. И нам было всё равно, ночь или день на дворе, главное, что мы вместе, что мы рядом. Держаться за руки, обмениваться ничего не значащими фразами, пожирать друг друга взглядами, целоваться при первом же удобном случае и идти дальше, дальше, куда глаза глядят. Этим, и только этим были заполнены наши вечера. А затем следовала сцена прощания. Она всегда начиналась на крыльце и продолжалась до самых дверей Ириной квартиры. Каждая ступенька лестничного марша, каждый этаж видели наши объятия и слышали звуки наших поцелуев. Почему-то всегда оказывалось, что мы что-то упустили или забыли рассказать нечто очень важное и этот пробел просто необходимо заполнить прямо сейчас, не откладывая ни на секунду. И продвижение к двери немедленно останавливалось. Потом начиналось опять, но лишь для того, чтобы вновь прерваться очередной новостью. Или поцелуем, если ничего в голову не приходило. Так продолжалось несколько недель, после которых боги снизошли к моим мольбам, в середине апреля заставив родителей наконец-то открыть дачный сезон.

– Как тебе моё новое платье? – спросила Ириша, медленно поворачиваясь посреди залитой солнцем комнаты, чтобы я мог по достоинству оценить обновку со всех сторон.
– Обалдеть! Ты в нём такая красивая! – немедленно восхитился я, не в силах оторвать глаз от двух соблазнительных полушарий, которые скрывало это платье.
– Серёжка! – нарочито гневаясь, Ирина даже ножкой притопнула. – Я же тебе платье показываю, а ты куда смотришь?
– На него и смотрю!
– Ты не "на", а сквозь него смотришь, а я хочу, чтоб ты именно его рассмотрел.
Я честно уставился на платье, и понял, что не вижу его. Оно настолько слилось с самой Ириной, что казалось неотъемлемой частью образа моей невесты. Чёрная ткань удивительно сочеталось с белизной кожи, с водопадом волос цвета воронова крыла, придавала фигуре стройность, делала Ирину соблазнительно желанной. Положа руку на сердце, ножки Иры особым изяществом не отличались, но мастерски подобранная длина подола скрыла этот недостаток, впрочем, оставив на виду достаточно, чтобы у любого мужчины пересохло во рту. Чувствовалось, что это платье не имеет ничего общего с убогостью магазинных прилавков, а мастер, сотворивший такое чудо, по-настоящему любит своё дело. Внезапная догадка заставила меня напрячься.
– Великолепно! Прямо как на тебя сшито. Катькина работа?
– Катина. – поправила меня Иришка. – Ты не сердишься?
– Сержусь, за что?! Мне лишь бы она тебя не обижала и в наши с тобой отношения не лезла. А там общайтесь, сколько вам угодно.
Произнося эту фразу, я изо всех сил пытался сохранять лицо равнодушным, чтобы ничем не выдать не охватившего меня смущения. Осознание того, что Ира и Катя, две моих женщины, бывшая и настоящая имеют что-то общее, приводило меня в полное смятение чувств. А Иришка, словно желая добить меня на месте, вдруг метнулась в прихожую и вернулась оттуда, цокая по полу высокими каблучками лаковых лодочек. Ковёр приглушил стук каблуков, но это не погасило мгновенно вспыхнувший во мне пожар. Одна деталь, всего одна деталь завершила окончательное превращение моей Ирины в прекрасную незнакомку. Именно прекрасную, и именно незнакомку, потому что настолько ослепительной я Иришку ещё не знал.
– И куда ты будешь так наряжаться? – проскрипел я враз осипшим голосом.
– Не знаю, я думала на работу… – как-то не очень уверенно ответила Ира. – Он строгое, чёрное, я думала, что для работы будет в самый раз…
– Не знаю, дойдёшь ли ты в нём до своей конторы. По-моему, тебя первый же встречный украдёт, если раньше не ослепнет от твоей красоты.
– Да ну тебя, скажешь тоже, красоты! – засмущалась донельзя довольная Ириша.
– Знаешь, что я сейчас чувствую? Во мне насмерть борются два желания: первое, это любоваться тобой до скончания века, а второе, это сию секунду изнасиловать тебя прямо в этом платье!
– О, нет, только не в платье, ты же его помнёшь, грубиян! – залилась смехом Ира, ловко уворачиваясь от моих загребущих рук. Поиграв пару минут в раззадорившие нас догонялки, Ириша позволила себя поймать.
– Там молния сзади, расстегни, только осторожно.
После недолгого поиска я нашел скрытый под складкой ткани крошечный замочек и бережно потянул за язычок вниз. Молния проходила от глухого воротника-стойки через всю спину, спускаясь ниже талии. Я как мог, растягивал во времени процесс освобождения бабочки из кокона, получая от него невероятное наслаждение. Когда замок дошел до конца застёжки, я стал медленно, очень медленно открывать Иришкины плечи, отмечая поцелуем каждый новый сантиметр обнажавшейся кожи. Ира со всхлипом вздохнула; потянув за ворот вперёд и вниз, она заставила ставшее тряпочкой платье соскользнуть с рук и повиснуть на бёдрах. А я продолжал покрывать её спину цепочкой поцелуев, опускаясь всё ниже и ниже. Дошел до талии и двинулся в бок, перейдя на животик, а по нему вверх, всё выше и выше…
Много позже, когда тело Ирины перестало судорожно вздрагивать, её прерывистое дыхание успокоилось, а сама Ира обессилено затихла рядом со мной, я услышал мурлыканье довольной женщины:
– Серёжка, ты маньяк, даже туфли с меня снять не удосужился.
– М-м-м? Ты хочешь сказать, что эта попытка не засчитана? Хорошо, сейчас немного отдохнём, и повторим ещё раз без обуви.
– Ты ещё хочешь?
– А ты думала ограничиться только одним разом? Не выйдет, ты слишком дёшево хочешь от меня отделаться!
– Нет, Серёжка, ты точно маньяк! – Ирина скинула туфли и завозилась, устраивая поудобнее. – Серёжа, вот ты сказал, что я сегодня настолько красивая, что захотел меня изнасиловать. А ведь Катя намного красивее меня. Если нас нарядить и накрасить, то кого бы ты выбрал?
– Ир, ну в самом деле, сколько можно? – у меня моментально пропало всякое настроение. – Ты прекрасно знаешь, что видел я вас с Катькой и одетыми, и раздетыми, и накрашенными… Всякими видел. И, если ты помнишь, то у меня уже была возможность такого выбора. И кого я выбрал, ты тоже знаешь, так зачем напоминать о прошлом? Или тебе вновь ревность покоя не даёт?
– Ты обиделся? Извини…
Но я на самом деле обиделся, потому что никак не мог понять той настойчивости, с которой Ирина мне раз за разом напоминала о Катьке. Это чувство досады сохранилось и на следующий день. Желая подразнить Ирину, я на нашей вечерней прогулке принялся отпускать легкомысленные замечания в адрес всех встречных девиц, комментируя их внешность, походку, манеру одеваться. Я просто хотел вызвать у неё лёгкое чувство ревности, не подозревая, что тем самым опять заставляю Ирину думать о себе как о бабнике. В Иришке вновь вспыхнули былые подозрения, когда-то заронённые бывшей свекровью. Она задумалась, помрачнела и, как в прежние времена, замкнулась наглухо. Меня это обидело ещё больше. Я надулся, как мышь на крупу и до конца променада не проронил ни слова. На следующий день, встреча закончилась ещё раньше: когда Юля запросилась домой, я проводил девчонок к дому и распрощался. Постепенно наши разговоры с Ирой всё больше скатывались к односложным словам, междометьям, и лишь с Юльчиком мы болтали по-прежнему беззаботно. Чёрт, получался какой-то замкнутый круг: я сердился на Иру, она из-за этого обижалась на меня, от обиды замыкалась и сразу превращалась в робота, что злило меня всё больше и больше. Добавьте сюда свалившиеся на меня в тот момент неприятности по работе, и вы поймёте, как мне тогда было паршиво. И пусть это была не совсем работа, а повешенная на меня общественно-полезная нагрузка, но вечера она отнимала исправно. Наши и так нерадостные встречи с Ирой теперь стали ещё и редкими.
Кто виноват, и что делать? Бедная моя Иришка чуть голову себе не сломала, пытаясь найти ответы на извечные русские вопросы. Вместо того чтобы поговорить со мной откровенно, она вспомнила о собственной теории, что теплота наших с ней отношений якобы напрямую зависит от моих встреч с Катькой! Выбрав подходящий момент, она попросила:
– Сережа, у меня стол под печатной машинкой расшатался, я работать не могу. Почини, пожалуйста.      
Делать нечего, пришлось мне ехать с ней к Катьке. Заглянув под столешницу, я не знал, материться мне в голос или смеяться. Все крепящие ножки шурупы оказались старательно ослаблены, а их шлицы были повреждены от усердного, но крайне неумелого обращения с отвёрткой. Отложив разбор полётов на потом, я молча подтянул шурупы и вернул столу устойчивость.
– Закончил? – уперев руки в боки, за спиной нарисовалась Катька. – Посмотри ещё дверцу шкафа для готовых заказов. Перекосилась, все руки обломаешь, пока её закроешь.
– Кать, а можно без начальственного тона? Мне и на работе командиров хватает. – огрызнулся я.
Катерина фыркнула и ушла, а Ира принялась упрашивать меня не упрямиться. Ладно, подумал я, раз уж всё равно здесь, так сделаю заодно и дверцу, чтоб опять не выслушивать настойчивые просьбы приехать. Оглядел фронт работ и присвистнул – шкаф оказался сломан на самом деле, без вмешательства шаловливых рук. Но за час справился и с этой бедою. Пока я убирал инструменты на место, Катька организовала чаепитие, придвинув к дивану маленький столик. Мы с Ириной сели на диван, Катя поставила себе стул напротив нас, наполнила кружку и, отпивая понемножку, начала разговор первой.
– Ну, что, молодые люди. Давайте не будем вспоминать, что из-за некоторых здесь присутствующих, я лишена личной жизни, и теперь у меня осталось только моё дело. – она обвела широким жестом комнату.
Я невольно восхитился Катькиной способности выдавать чёрное за белое, ни капли не краснея при этом. Не из-за её постоянной лжи, а "из-за некоторых здесь присутствующих" – каково? Ничего не скажешь, молодец Катька! А она продолжала свой монолог:
– Не стану скрывать, вы мне нужны. Оба. Работниц я найду сколько угодно, девчонки со швейной фабрики ко мне в кооператив регулярно просятся, а вот надёжных помощников и толковых советчиков отыскать не просто. Поэтому я предлагаю забыть прошлое, и начать всё с чистого листа. Что скажешь, Сергей?
– Кать, почему обязательно я? У тебя что, мало парней знакомых?
– Этого добра навалом! – усмехнулась Катя. – Но у них одно желание, залезть ко мне в постель, а палец о палец ударить их не допросишься. Или ты отказываешься?
– Я подумаю. Хорошо? Видишь ли, у меня сейчас не так много свободного времени…
– К свадьбе готовитесь? – перебила меня Катька, прищурившись с легкой поддёвкой.
– Если бы. Дали мне нагрузку, общественную. А там ситуация сложилась, хоть волком вой. Так что днём я на заводе, а вечера у меня почти все заняты этой долбанной нагрузкой. Сама понимаешь, помощник из меня аховый.
– Ничего не понимаю. – Катя отставила кружку с чаем и впилась в меня пристальным взглядом. – Давай рассказывай всё по порядку и во всёх подробностях.
– Хорошо. – согласился я, внезапно ощутив желание выговориться. До этого момента мне просто не с кем было пооткровенничать. С Ирой мы виделись редко, а вести беседы с родителями я не хотел. Начав говорить короткими, рублеными фразами, я незаметно увлёкся и стал рассказывать чуть ли не в лицах, активно помогая себе жестами.
– Началось всё ещё в марте, в первых числах месяца. В самый разгар заводского вечера, посвященного международному женскому дню, ко мне подошел наш партийный босс вместе с каким-то лоснящимся дородным дядей в строгом костюме. "Вот познакомьтесь, это Сергей, он у нас отвечает за всю техническую сторону культмассовых мероприятий" – и потом ещё минут на пять поток сплошных дифирамбов в моё адрес. Секретарь заводского комитета партии откровенно лебезил перед преисполненным важности дядей, расхваливая меня словно невесту перед сватами. А дядя милостиво кивал, попутно удостоив меня чести пожать три протянутых сосиски. Так, думаю, надо быстренько сворачивать разговор, пока куда-нибудь не припахали.
"Извините, Максим Дмитрич, но там у музыкантов проблемы. Я сейчас быстренько разберусь и подойду" Не дав большим начальникам опомниться, я просочился через пляшущую толпу, влез на сцену и схоронился за голосовой колонкой. Выглянув через минуту, я увидел, как к оставленной мною парочке больших боссов подошел сам директор завода со свитой, они о чём-то переговорили и плотной группкой отошли в более тихое место. "Вот и славно!" – подумал я, возвращаясь к танцующим с надеждой, что большие дяди про меня уже не вспомнят. Наивный мечтатель!
– Что, вспомнили? – не удержалась от вопроса Ирина.
– А ты как думаешь? Не прошло и получаса, как меня вновь отловил партийный секретарь, отволок в сторону и попытался отчитать. Он-де мне тут рекламу создаёт, а я сбежать норовлю, словно мальчишка неразумный. В кои-то веки к заводу с просьбой обратились из самого краевого комитета партии, а несознательный я уклоняюсь от высокой чести выполнить указание сверху. Да, в чём дело-то, спрашиваю его. Выясняется, что под мудрым руководством краевого комитета КПСС, при горкоме комсомола создаётся вокально-инструментальный ансамбль. Музыканты есть, аппаратура импортная закуплена, моё дело только разобраться куда какие провода втыкать. Ну, и попутно обучить этой науке самих музыкантов.
– Ну, пока я ничего страшного не вижу. – покачала головой Катя. – Ты этим всегда занимался, а тут вдруг возражать стал. Почему?
 – Не знаю, не могу сказать. Наверно нутром чуял, что не лежит у меня душа к данному мероприятию, совсем не лежит. Давай я тогда искать благовидные пути отхода. А что, говорю, других спецов на такое ответственное дело не нашлось? И слышу: обращались в институт искусств, но там ответили отказом. Мол, будь у вас арфы, скрипки и рояли, или на худой конец рожки скоморошьи с бубнами, то мы бы помогли. А в том, что в розетку совать надо, мы не Копенгаген, ибо в электризме не до-ре-ми-фа-соль.
Я в ответ: так вы, Максим Дмитрич, сами говорите, что аппарат импортный, значит и описалово к нему на аглицком, а я на языке потенциального противника ни петь, ни лаять. Дурашка, шепчет мне партиец почти ласково, это дело на контроле у самого зам зав то ли сектора, то ли отдела! Признаться, названия поста того товарища я толком не понял, но тем, что он большая шишка – проникся. Дескать, доча его любимая спит и видит себя звездою сцены. Увидала по телевизору Катю Семёнову с ансамблем "Девчата", и лишилась покоя. Вот под неё, красавицу, вся эта каша и заварена. Сможешь её к себе расположить, так и папа будет доволен. Понимаешь? – спрашивает он меня с истинно отеческим укором.
Ещё бы я не понимал! Будет дочка недовольна моими стараниями, нажалуется папе, и я моментально получу по шапке. А если понравится, тогда начнут меня дёргать в этот горком комсомола по поводу и без.

Я остановился глотнуть чаю, а Ирина, воспользовавшись паузой, припомнила слова Грибоедова:
– Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев и барская любовь.
– В точку! – согласился я, и продолжил: – Нет, думаю, надо отказываться сразу, пока не увяз. И тут из меня вдруг попёрла фронда. "Максим Дмитрич, оно конечно, честь большая, но я, увы, не тщеславен. Ну, вот ни капельки. По мне лучше маленький рубль, чем большое спасибо. Пусть оно даже исходит из самого крайкома." Против удивления, партийный руководитель отнёсся к моему демаршу с пониманием, хотя и попытался обойтись малой для себя кровью. "Может быть, отгулы тебя устроят?"
"Увы, нет. Будь я на окладе, это было бы интересное предложение. Но я на сделке – что произвёл, за то и получил." "Премию выпишем?" "Максим Дмитрич, что я, не знаю ваших премий? Двадцать пять рублей, и ни копейки больше. А мне семью кормить надо. Если организуете трудовое соглашение на сотню, тогда имеет смысл нам разговаривать. Ну, а если нет, то…"
Катька осуждающе покачала головой, а Ира озвучила:
– Серёж, ну зачем ты так? Он ведь парторг завода, а не твой Абрамыч.
– Понимаешь, Ир… Да, я дерзил и откровенно нарывался на начальственную взбучку. Но тогда мне это казалось более предпочтительным, нежели попасть в поле зрения людей, наделённых огромной властью. Только все мои попытки отмазаться оказались впустую. Этот Максим Дмитрич, ни разу не поморщившись, проглотил всю мою дерзость, уже на следующее утро организовал оформленное по всем правилам трудовое соглашение со всеми необходимыми подписями. Как говориться, кушайте, не обляпайтесь.
– И что? – отбросив всякое притворство, Катька теперь жадно ловила каждое произнесённое мной слово.
– А ничего, в тот же вечер поехал я сдаваться в горком комсомола. Дяденька на входе меня выслушал, позвонил куда-то, через две минуты примчался комсомольский активист с плешью до затылка, подхватил меня под белы ручки и повёл прямиком в зал. Мы ещё перед входной дверью посоревновались с ним в галантности, мол, только после вас, в результате я вошел вторым. Дурак. Знал бы, так вперёд пёр бы танком.
– Это почему? – удивилась Ира.
– Сейчас поймёшь. В общем, вошли мы, я гляжу, на сцене куча ящиков, а в первом ряду сидят восемь девиц, терпятся о своём, о девичьем. Мой провожатый меня девицам представил и испарился. Сами понимаете, мне с теми девицами не до куртуазностей. Стал я ящики вскрывать, распаковывать аппаратуру и по кучкам раскладывать. Девчонки тут же крутятся, любопытно им, видишь ли. Так я первым делом открыл те ящики, что поменьше, выудил из них гитары и вручил девицам. Пусть, думаю, позабавятся, всё же лучше, чем мне под руки лезть будут. Но одна, самая молодая из всех, от меня ни на шаг не отходила, словно ей мёдом намазано. Как оказалось, это и была та самая доча, того самого папика. Не стану утомлять вас подробностями, скажу лишь, что я за три дня со всей этой кухней разобрался, всё подключил и настроил.
– Подожди, Серёжа. Ты же мне сказал, что три недели был занят? – насторожилась Ира.
– Во! Дальше начинается самое интересное. Или самое поганое, это смотря с какой стороны взглянуть. В конце четвёртого вечера, когда девчонки разобрали инструменты и стали пробовать что-то из них извлечь, я объявил, что своё дело сделал и стал прощаться. Тут ко мне подлетает эта папина доча и давай упрашивать поработать у них вторым оператором. Я в отказ, мол, такого договора не было. Уехал. А на следующее утро мне на участок звонит парторг и настоятельно советует не выпендриваться. Максим Дмитрич, говорю ему, у нас было соглашение на подключение аппаратуры и обучение оператора. Я всё выполнил, зачем мне впустую время тратить? А он мне заявляет, дескать, трудовое соглашение было заключено на месяц, вот месяц и будь добр отработать.
– Вот он чем тебя подловил! – откинулась на спинку стула Катька. – Ну-ну, и что дальше?
– Дальше… Приехал туда, злой как чёрт. На лепшую подружку папиной дочи рявкнул так, что её будто ветром сдуло. Гляжу, а Ленка, барабанщица, мне тайком большой палец из-за ударной установки показывает. Она-то потом меня и просветила, что тут к чему и что почём. Оказывается, как и я, все девчонки согнаны в группу в добровольно-принудительном порядке. Кому место в общежитии, кому повышенную стипендию, кому экзаменационные хвосты припомнили. В общем, кроме дочи и её подруженьки, каждую нашли, чем зацепить. А папина доча, Ольга, но она требовала, чтобы её все называли Хельгой, так вот эта самая Оленька с самого первого дня повела себя как королева, мол, вы никто, а я звезда. Естественно, девчонки подобные замашки приняли в штыки, стали её осаживать. Дескать, это не ты, а твой папа, а без папы ты никто, пустое место. Та взвилась: да я и без папы всего добьюсь, я и умница, и красавица, за мной поклонников толпы бродят. Девчонки давай её подзуживать, мол, не твоим мужем, а папиным зятем те поклонники стать мечтают. Оленька в крик: да я любого соблазню, хоть первого встречного. Месяца не пройдёт, как он за мной тенью будет следовать. Дошло у них до спора. Кто первым в дверь войдёт, того эта Оленька должна будет очаровать. Срок – месяц. Поспорили.
– Погоди. – встрепенулась Ира. – Ты же говорил, что вторым вошел, а не первым?
– Не-а. Я появился третьим по счету. Первой вошла уборщица, вот тут девки со смеху и покатились. Давай, Хельга, вперёд, крути обаяшку на полную катушку! Та надулась, дескать, уговор был про мужчин. Тогда условия изменили, уточнив, что объектом соблазнения должен быть только мужчина, и не первый, а второй вошедший. Якобы для чистоты эксперимента. Хотя, как призналась Ленка, это условие по их задумке было ещё одной миной под Оленьку. Просто девчонки заметили, что по заведённому в данном учреждении порядку, первым в помещение всегда вбегает халдей, открывающий двери своему начальнику, вот они и решили посмотреть, как соплячка будет солидного дядечку окучивать. Эх, надо было мне первым войти, тогда бы Оленька того плешивого активиста вниманием одаривала!
– И теперь эта Хельга тебя соблазняет! А как? Давай, рассказывай, не томи! – Катька в предвкушении даже заёрзала на стуле, а Ирина, закусив губу, переводила встревоженный взгляд то на меня, то на откровенно веселящуюся Катьку.
– Ахи, охи, томные взоры, случайные прикосновения, призывные позы. То есть весь стандартный набор женских уловок… в весьма неумелом исполнении. Я иной раз с трудом сдерживаюсь, чтобы не заржать в голос, глядя на её ужимки и прыжки.
– Я так понимаю, тебе недолго осталось терпеть? – к концу рассказа Ирина разволновалась не на шутку.
– До тридцатого апреля, у них в этот день должен состояться первый концерт. Вот отсижу выступление и свободен, как птица.
 – Свободен? – скептически покачала головой Катя. – Не думаю. Если ты не поддашься на её уловки до Первомая, то она должна будет придумать способ продлить срок. Хрен с ним, со спором, тут будет уже дело принципа, ведь иначе речь пойдёт о потери лица, а к своей репутации люди такого сорта относятся очень болезненно.
– А что же делать? – Ира даже кулачек закусила от беспокойства.
– Не знаю. Я думал взять тебя с собой на этот концерт, показать, что у меня уже есть любимая. Если ты придёшь в своём новом платье, то легко затмишь всех женщин в зале.
– А что? Может и сработать. – одобрила моё предложение Катька. – Точно! Приоденем Иру, подкрасим, бижутерию подберём, и пусть эта Хельга попробует с нашей Иришкой потягаться.
Ободрённая словами Катьки, Ириша повеселела, заулыбалась. Она погладила меня по руке, но вдруг встрепенулась, подтянула её ближе к глазам и впилась взглядом в мои часы.
– Ой, а время-то уже сколько! Всё, Кать, спасибо за чай, нам уже пора.
– Ну вот, только разговорились, а вы уже убегаете. – огорчилась Катя. Она вышла проводить нас до двери и, пока мы с Ирой одевались, поинтересовалась:
– Вы сейчас куда?
– Я Иру провожу и домой поеду.
– Может, и мне с вами прогуляться? Заодно и договорим, что не успели.
– А обратно ты как? – замерев, Иришка даже перестала застёгивать сапог.
– Обратно на троллейбусе, с Сергеем. Не волнуйся, я на своей остановке выйду, а твой женишок дальше поедет.
– Да я не волнуюсь… – несколько стушевалась Ира.
– Тогда подождите меня, я мигом!
Она действительно не заставила себя ждать, появившись через минуту уже джинсах. Сунула ноги в короткие полусапожки, накинула пальто, упрятала под вязаную шапочку огненную копну и заявила:
– Ну, я готова, чего стоим, кого ждём? Пошли!

Выйдя на улицу, Иришка неким разделителем сразу вклинилась между нами, взяв под руки меня и Катю. А Катька не обратила на это никакого внимания. Она сразу же продолжила прерванный разговор, задав мне очередной животрепещущий вопрос:
– А вообще, что Оленька из себя представляет, какая она внешне?
– Да никакая. Плоская как доска, тощая, костлявая, с подростковой угловатостью, зато гонору выше крыши.
– А как она одевается?
– О, тут всё по последнему слову молодёжной моды. Прическа из серии "взрыв на макаронной фабрике" с мелированными кончиками торчащего в разные стороны начеса. Макияж такой яркий, что любой попугай от зависти удавится. Куча пластиковых колец-браслетов на руках, бусы как у цыганки в десять рядов, по килограмму ваты в подплечниках варёной куртки, микроюбка с широченным кожаным поясом, из-под которой торчат две спички в легинсах. Фильм "Маленькая Вера" смотрели? Вот примерно так же, как там главная героиня одевалась.
– Тогда бижутерия отпадает сразу. – Катька отошла на пару шагов в сторону и пробежалась по Ирине критическим взором. – Только золото, но и того не много. Понимаешь, тут надо на контрасте сыграть, выставить против той маленькой девчонки настоящую даму высшего света. Чтобы у Оленьки даже мысли не возникло потягаться с Ириной. Но, боюсь, одного наряда будет мало. Ты, Серёжа, говорил, что Оля девочка с гонором? Тогда нет, надо что-то другое придумать, что-нибудь шокирующее. Чтобы раз, и наповал! Эх, Ир, жаль нет в тебе ни капли стервозности, она бы тут не помешала.
– Зато у тебя её с избытком. – усмехнулся я.
– На том стоим! – не стала спорить Катька, а потом выдала: – Слушай, а может мне с тобой сходить? Я эту выскочку мигом на место поставлю.
– Спасибо за заботу, Кать, но я без Иры не пойду.
– А пойдёмте все вместе? – опрометчиво брякнула Ирина.
– Вместе? Вместе… – Катька покатала это слово на языке и согласилась: – А давай! Нужен шок? Устроим.

Девчонки принялись обсуждать наряды, какой из них кому лучше одеть. По задумке Кати, одежда одной дамы должна была максимально сочетаться с нарядом другой и не противоречить облику кавалера. Но при этом все три прикида просто обязаны были быть разными. Действительно, задачка оказалась не из простых: три образа, где каждый индивидуален, но все вместе они образуют единое целое.
Я отрешился от беседы и шел сам по себе, наедине со своими мыслями. Ощущения были, мягко говоря, необычными. Да, я бессчетное количество раз гулял и с Ирой, и с Катей, даже спал что с одной, что с другой, но всегда между ними был промежуток. Пусть в несколько часов, но был. А вот чтоб так, одновременно, такого до сегодняшнего дня не случалось. Впервые из треугольника, где каждый тянет на себя, стало складываться единое трио, объединённое одной целью. Пусть пока эта цель была мелкой и сиюминутной, но она была, и обещала новые встречи, так же как и сейчас – втроём, вместе.
Стремясь продлить, растянуть это ощущение единства, я стал замедлять шаг, впитывая, втягивая в себя это смешение запахов, эмоций, каких-то неуловимых эманаций, исходящих от нас троих. Я упивался этим коктейлем, будоражищим кровь и заставлявшим хмелеть без вина. Я был искренне благодарен Ирине за сегодняшний день, а Ириша, чувствуя исходящую от меня нежность, прижималась ко мне всё теснее.
– Зайдёшь? – спросила она, когда мы добрались до её дома.
– Нет, Ир, ты что?! Юльчик уже спать ложиться, а увидит меня, начнёт скакать по комнате, так вы её потом пол ночи не угомоните.
Нисколько не стесняясь Катьки, мы обменялись долгим поцелуем и расстались. Казалось, захлопнувшаяся за Ириной дверь острым лезвием обрезала все разговоры, и недолгий путь до троллейбусного кольца мы с Катей проделали в молчании, четко выдерживая некоторое расстояние между нами, чтобы не дай бог случайно не соприкоснуться. А на кольце нас встретила пустота асфальта и сиротливо поблескивающие нити проводов над головой.
– Пошли пешком?
– Пойдём.
И мы пошли вдоль безлюдного ночного проспекта, словно два актёра на залитой огнями сцене. Впрочем, проспект был не столь уж безлюден – уже через минуту нам навстречу попался запоздалый прохожий. Почему-то сразу вспомнились все страшилки о грабителях и просто шпане, выползающей из подворотен с наступлением темноты. Я взял руку Кати, положил её на сгиб правого локтя и почувствовал благодарное пожатие пальчиков. Так мы дошли почти до Катиного дома. Нам оставалось лишь свернуть с проспекта, преодолеть два двора и мы уже у цели, когда нам преградили путь три парня чуть младше меня.
Я молча задвинул Катьку за спину и пробежал взглядом по округе в поисках палки, дубинки, простого камня, словом, всего, что может стать оружием в драке. Но тротуар был пуст, чисто убран и выметен, как полагается центральной улице города. Тогда я перевёл взор на шпану, стараясь оценить противников. Джинсы-"бананы", украшенные обилием заклепок кожаные косухи, на головах "французский выщип" стоящего от геля начеса – полный прикид первых парней на районе. Ребятишки стояли, снисходительно улыбаясь и предвкушающее разминали руки в перчатках без пальцев.
– Оба-на, пасаны, вы тока гляньте, какая варёнка к нам пришла! – обрадовался моей куртке средний, судя по замашкам, вожак этой троицы. – Надо тока хлюпика из неё вытряхнуть.
– Так эт мы враз! – с готовностью заржали двое по бокам, а тот, что стоял справа, добавил:
– Да и краля ничо так, я гляжу, она явно хочет пойти с нами. Как, пасаны, уважим?
– А уважать будем по кругу, или станем жребий тянуть? – вякнул левый. "Похоже, трусоват, отметил я, вон как постоянно на вожака оглядывается".
– Там разберёмся, я сначала хочу свою курточку забрать. – явно рисуясь, вожак протянул ко мне руку. Спокойно так, не торопясь, в полной уверенности своего превосходства.
"Попробую левой обозначить свинг, чтоб он закрылся, шаг вперёд и короткий апперкот в челюсть. Поплывёт, должен поплыть, а нет, так хоть напугаю. Потом замах в сторону правого, два шага, и я у стены дома, так хоть со спины не зайдут. Ну а там как получится, улица светлая, менты часто ездят, может и отмахаюсь". Сдерживая кипящий в крови адреналин, я старался не дёрнуться раньше времени, чтобы не спугнуть эту приближающуюся руку. Я уже начал сжимать кулаки, как вдруг из-за моей спины вылетела Катька. Просто, без изысков, она с такой силой толкнула в грудь вожака, что тот сделал два судорожных шага назад, запнулся пяткой за бордюрину и грохнулся навзничь на спину, глухо ударившись затылком об асфальт тротуара. А Катя тут же повернулась к правому и кошачьим движением полоснула ему по лицу ногтями, разодрав бровь и щеки.
– Сука! – взвыл тот, прижимая ладони к лицу и размазывая выступившую кровь.
Я не стал ждать и бросился на левого. Увидев, что вожак упал, а второй друган уже весь в крови, парнишка решил со мной не связываться, и смело бросился наутёк. Не сговариваясь, мы с Катей последовали его примеру. Что нам, ждать пока прибудет подкрепление к этой троице? Да и появление милиции мной уже не воспринималось как спасение. Ведь по существу, кроме слов, эти ребята нам ничего не сделали, даже не ударили ни разу. А от Кати им перепало не слабо: один юшкой макияж наводит, второй как бы не с сотрясением валяется. Поди потом, докажи милиции, что ты не верблюд, а наши действия превентивны. Короче, мы рванули. Бежали со всех ног до Катькиной квартиры, и лишь заперев за собой дверь, перевели дух.
– Как ты их! Я даже среагировать не успел. – Тяжело дыша после бега, я помог Кате снять пальто.
– Надо выпить. Меня всю трясёт от страха. – Катерина сняла обувь и побрела в мастерскую, где упала на диван. – Серёж, возьми там рюмки на балконе, где теперь кухня, и бутылку из холодильника достань.
В пустом холодильнике сиротливо стояла бутылка водки. Я нашел в столе банку болгарских помидор, выудил из хлебницы две полузасохшие корочки, и со всем этим добром направился к Кате. Разлил, мы выпили, абсолютно не ощутив вкуса водки, повторили ещё раз, другой, и тут на Катю накатила истерика. Рвался наружу только что пережитый стресс. Я стал утешать, успокаивать, Катя упала мне на грудь, обхватила за шею руками и зарыдала в голос. Я тоже её обнял, прижался к щеке и стал что-то нашептывать, не особо следя за словами. Где объятия там и поцелуи, а где одно и другое вдобавок сбрызнуто алкоголем, да плюс ещё мягкий диван, да в отдельной квартире…
Через полчаса мы угомонились. Я зарылся лицом в Катины волосы и шумно вдохнул. Катя, Катенька…
– Уже жалеешь? – резко приподнявшись на локтях, Катя зависла над моим лицом и впилась испытующим взглядом.
– Нет. Мне стыдно, что изменил Ирине, но я не жалею. Ни капли не жалею. – я притянул Катю к себе на грудь. – Понимаешь, я до сих пор не ощущаю тебя чужой женщиной. Мы не вместе, но ты моя, и чувства к тебе, увы, не угасли.
– Почему "увы"?
– Тогда всё было бы гораздо проще. Гораздо.
– То есть, ты меня любишь?
– Да. И Иру тоже люблю. Только не спрашивай, как это может быть, я сам не знаю.
– И что же ты станешь делать?
– То же, что и планировал, женюсь на Ире, если, конечно, она меня простит за сегодняшнее.
– Но почему?
– А потому, что у нас с ней есть дочка, Юля, которая мне очень дорога.
– Но ведь Ира говорила…
– Ты хочешь сказать, что Юля не мой ребёнок? Представь себе, мне это известно. Но люблю я её как родную. И она меня любит. А Юля дочь Иры, поэтому я буду добиваться руки Иришки.
– А я?
– А ты моя беда. И моя любовь.
Катя замолчала. Я тоже не издавал ни звука, вновь и вновь любуясь такими родными чертами.
– Ладно, хватит просто так валяться. – решилась Катерина, вставая с дивана. – Раз уж так случилось, давай проведём эту ночь на чистых простынях, а не на пыльном покрывале. Иди в душ, а я пока постелю.