Где Берег утопии?

6–го  октября 2007 года в Российском Академическом Молодёжном театре состоялось примечательное событие: впервые в постсоветское  время  поставлен спектакль о выдающихся людях  России да  ещё и революционерах. Вряд  ли это было возможно, если бы эпопею «Берег утопий» написал не знаменитый британский драматург сэр Том Стоппард.  Для А. Бородина, главного режиссёра театра и постановщика спектакля это событие – настоящий гражданский подвиг. Сужу по ёрническим,
поверхностным, залихватским анонсам и рецензиям, в которых внимание уделяется лишь мелким, ничего не значащим огрехам в грандиозной пьесе и постановке, а вовсе не самой концепции  автора и постановщика. В трилогии, озаглавленной «Путешествие», «Кораблекрушение», «Выброшенные на берег», действуют выдающиеся люди России ХIХ века: Герцен, Огарёв, Белинский, Бакунин, Тургенев и целая плеяда революционеров Запада. Молодые актёры прекрасно играют,  увлечены действием и думаю, много размышляли как над пьесой, так и над прочитанными произведениями, в первую очередь, Герцена.


 А. И. Герцен  в 1847 году покинул Россию после шестилетней ссылки, поскольку более не мог оставаться в удушливой атмосфере эпохи официального мещанства. Духовное мещанство претило Герцену, он ненавидел всё безличное, узкое и плоское, ненавидел дух умеренности и житейского благоразумия, в котором самого его подозревал когда-то Белинский. «Они умно рассуждают, не отступая от данных, они ещё умней поступают, не сходя с торной дороги…Всё, что они говорят истинно, но они могли бы говорить что – нибудь  другое;  Всё , что они делают, - хорошо, но они могли бы делать что-нибудь иное… Всё у этих господ исправно, чинно, на месте; они правильно любят добродетель и бегут порока: всё у них не лишено известной прелести серенького летнего дня, без дождя и солнца, а чего-то нет…, а без того и всё остальное не в честь. – писал Герцен в «Былом и думах». Это что-то -  широкая и глубокая личность, которой не было и не могло быть у мещан. Среди безличной серости эпохи личность эта ярко проявлялась только у представителей русской интеллигенции, которую мы и увидели в спектакле РАМТа. Удивительно, но восьмичасовой спектакль смотрелся на одном дыхании, поскольку на сцене действовали, страдали, искали ис-тину не заурядные обыватели, а борцы за справедливость и ос-вобождение русского народа.
     Герцен надеялся найти в Европе торжество индивидуальности над серым началом мещанства, но вся трагедия его жизни состояла в том, что он бежал от официального мещанства, а попал в мещанство европейской буржуазии. «Мелкий, бездушный, скаредный разврат торгаша, пропитавший собой всю европейскую жизнь, покрывает зеленью своей всю Францию…» Белинский, возлагавший в то время все свои надежды на западноевро-пейскую  буржуазию, писал: «Вся будущность Франции в руках буржуазии, всякий прогресс зависит от неё одной, а народ тут может по временам играть пассивно- вспомогательную роль (Письмо к Анненкову 15 февраля 1848 года). И эту буржуазию Герцен сравнивает с грязной зеленью тины, затянувшей собой  Францию! «Герцен впал в ошибочность при суждении о современном состоянии Франции тем, что слишком тесно понял значение слова буржуазия. Он разумеет под этим словом только богатых капиталистов и исключает из неё самую многочисленную и потому самую важную массу этого сословия». Но Герцен именно и говорил обо всей массе крупных и мелких буржуа, раздвигая рамки термина «буржуазия», вмещая в  него  всё  этическое  мещанство, центром которого и является буржуазия.
    

Герцен  первым ввёл понятие “мещанство” и дал ему внесословное и внеклассовое значение; как и «интеллигенция», оно определяется характером своего отношения к наиболее жгучим вопросам жизни: отзываясь на них, мещанство является безличным, узким, плоским. В замечательных письмах Тургеневу, напечатанных под заглавием « Концы и начала» в «Колоколе», Герцен писал: «Мещанство – последнее слово цивилизации,
основанной на безусловном самодержавии собственности, - демократизация аристократии, - аристократизация демократии; в этой среде Альмавива равен Фигаро, снизу всё тянется в мещанство, сверху всё само падает в него по невозможности удержаться. Американские Штаты представляют одно среднее состояние, у которого нет ничего внизу и нет ничего вверху, а мещанские нравы остались». Сила мещанства в его общедоступной узости и плоскости, в его безличности, в его презрении к индивидуально-сти. « С мещанством стираются личности, но стёртые люди сытее, - иронизирует Герцен, - платья дюжинные, незаказные не по талии, но число носящих их больше… Возле, за углом, везде дожидается тысячеголовая гидра, готовая без разбора всё слушать, всё смотреть, всячески одеться, всем наесться, - это та самодержавная толпа сплочённой посредственности Ст.Милля, которая всё покупает , и потому всем владеет» («Концы и начала»).
    

Герцен характеризует историю европейского развития в Х1Х веке как поглощение мещанством всего отмеченного знаком индивидуальности. « Личности стирались, родовой типизм сглаживал всё резко индивидуальное, беспокойное, эксцентрическое. Люди как товар, становились чем-то гуртовым, оптовым, дюжинным, дешевле, плоше врозь, но многочисленнее и сильнее в массе. Индивидуальности терялись, как брызги водопада, в общем потоке, не имея даже слабого утешения: блеснуть и отличиться, проходя полосой радуги. Отсюда противное нам, но естественное равнодушие к жизни ближнего и судьбе лиц: дело в типе, дело в роде, дело в деле – а не в лице» («Концы и начала»).
    

Антимещанство стало основой мировоззрения Герцена и было побудительным толчком к созданию теории русского социализма, народничества, родоначальником которого он был. 1848 год – год смерти утопического социализма и год рождения социализма реального. Вот он то и стал наиболее опасным для мещанства. Это, конечно, не означает, что в социализме нет элементов мещанства. Социализм вульгаризуется, когда в него проникает мещанство, которое поистине всё затопило, но это не отменяет антимещанской исторической роли социализма. Февральская революция встряхнула болото мещанства, но 1848 год покончил с утопизмом «надолго…, если не навсегда, Европа снова погрязла в мещанстве, и нет основания утешаться мыслью, что такое положение вещей можно изменить.» – так думал тогда Герцен – и написал свою гениальную книгу « С того берега». В ней не только беспощадная критика западноевропейского мещанства, но и указания на положительные идеалы – веру в возможность иного, немещанского пути развития для России. Герцен считал,что в Европе мещанство окончательно победило: рыцарь превратился в мещанина - буржуа. «Купец стал первообразом нового мира; господа заменились хозяевами. Купец сам по себе лицо стёртое, промежуточное; посредник между одним, который производит, и другим, который потребляет, он представляет нечто вроде дороги, повозки, средства. Рыцарь был больше он сам, больше лицо, и берёг, как понимал, своё достоинство, оттого –то он, в сущности, и не зависел ни от богатства, ни от места, его личность была главное; в мещанине личность прячется или не выступает, потому что не она главное: главное – товар, дело, вещь, главное – собственность. Под влиянием мещанства всё переменилось в Европе. Рыцарская честь заменилась бухгалтерской честностью, вежливость – чопорностью, гордость – обидчивостью, парки – огородами, дворцы – гостиницами, открытыми для всех, то есть для всех имеющих деньги». («Былое и думы», часть V)
    

Весь западноевропейский мир, от дна до вершин развращённый стремлением к собственности, в целом своём является мещанским. «Переднюю часть европейского камелеопардала (жирафа – А.К.) составляет мещанство, - об этом можно было бы спорить, если б дело не было так очевидно; но, однажды согласившись в этом, нельзя не видеть всех последствий такого господства лавки и промышленности. Ясно, что кормчий этого мира будет купец и что он поставит на всех его проявлениях свою торговую марку. Мещанство – идеал, к которому стремится, подымается Европа со всех точек дна. Мещанство – окончательная форма западной цивилизации, её совершенство». («Концы и начала») «…И нет никакого просвета в будущее. Напрасна надежда на западноевропейский пролетариат: он борется не с мещанством, а с буржуазией; его идеалы лежат там же, где и идеалы мещанства.  С одной стороны, мещане – собственники, упорно отказывающиеся поступиться своими монополиями, с другой – неимущие мещане, которые хотят вырвать из их рук их достояние, но не имеют силы». («Западные арабески»)
     Это мнение Герцена, последнего западника, вызвало горячий отпор и даже негодование эпигонов западничества, либеральных доктринёров. Но, говорил Герцен, « Европа нам нужна, как идеал, как упрёк, как благой пример; если она не такая, её, - перефразируя Вольтера, - надо выдумать; но каким же примером, каким идеалом может служить мещанство?  – эта окончательная форма европейской цивилизации; как это ни претит, а приходится сознаться, что все реки истории (по крайней мере, все западные) текут в мареммы мещанства»  («Письмо из  Неаполя») А в болоте мещанства – смерть общества, начало его гниения и разложения: «мир, в котором мы живём, умирает…, никакие лекарства не действуют более на обветшалое тело его» («С того берега»).
     И только одна надежда не покидает Герцена – надежда на возможность особого социально – экономического развития России. Действительно, он настолько же верил в светлую будущность России, насколько был убеждён в неминуемом и ближайшем разложении западноевропейского мира. Прошедшее России изумительно, настоящее великолепно, будущее – невообразимо: такова формула  высших  представителей официального мещанства; прошедшее России пусто, настоящее невыносимо, будущего у неё вовсе нет – горькие слова Чаадаева. «Прошлое русского народа темно; его настоящее ужасно, но у него есть права на будущее» – так ответил Герцен и официальным оптимистам и отчаявшимся пессимистам. («Русский народ и со-циализм»). Будущее России в том, что она избегла заражения ядом мещанства, ибо мещанство – последнее слово цивилизации, основанной на безусловном самодержавии собственности, а в России типичной является не частная, а общинная собственность. Герцен верил в коренное антимещанство русского народа и вообще всего славянства, его поддерживала надежда возможности отсутствия буржуазии в России или, по крайней мере, её существование в качестве примата особого обращения.
    

90 лет назад  Великая Октябрьская Социалистическая революция дала шанс человечеству вырваться из тины мещанства и осуществить прорыв к гармоническому человеку; надежда не только была, но она осуществлялась, но как того боялся Герцен, мещанство затопило чистые истоки, желая наесться паюсной икрой; и сегодня праздник мещанина, на современном языке - потребителя. Хозяева жизни – барыги. Когда фермер в прямом эфире спрашивал президента Путина о цене на молоко он не нуждался в объяснении, как это происходит, он хотел знать, почему это вообще возможно и для чего тогда существует государство, в котором чиновники всех рангов уже потеряли всякий стыд в выборе методов обогащения. Такие прибыли, в 350% даже К. Маркс не предполагал. Да кто теперь читает Маркса? Во время « Круглого стола» в Высшей школе экономики при обсуждении трилогии Т. Стоппарда И. Ясина позавидовала студентам, что им не надо изучать Маркса, а она, несчастная, в советское время его усердно штудировала – заставляли!  Или плохо заставляли, или плохо училась: такой  дикой экономики, наверное нет ни в одной стране мира, а Ясины – законодатели  мод в экономике. Между прочим, Стоппард очень вежливо намекнул: нельзя  жить торговлей нефтью и газом и ничего не производить, да и  количество сверхдорогих  бутиков в Москве  перешло все границы. «Что же вы будете делать, когда закончится нефть?" – вопрошал классик. У хозяина Грызлова уже есть ответ: будем выращивать на наших заброшенных полях топливо для автомобилей, и недолго думая, уже реализуют этот проект! А может все-таки умерить аппетиты производителей автомобилей? Иначе они, автомобили, съедят людей, как когда-то овцы. Какое же нужно иметь  мещанское сознание, чтобы не видеть: это - путь в никуда?  Если человечество захочет выжить, а не быть погребённым под Монбланом вещей и машин, у него есть единственный шанс – выбор социалистического пути развития, когда экономика работает на возвышение  человека, а не машины.
      

Герцен, по словам В. И. Ленина сыграл великую роль в деле подготовки русской революции. Герцен как никогда современен. Именно это уловил драматург и философ Т. Стоппард. Вопрос:
«Где же «Берег утопии»? пусть  каждый решит для себя сам, но практика последних, постсоветских лет нашей истории убедительно доказывает, что следование западным образцам гибельно не только для России,  может быть,для всего мира.