Я верю!

There can be miracle, when you believe…
(песня к мультфильму «Принц Египта»)
Хмуро, сыро и уныло…
Именно так и было всё в тот день…
Мы стояли в холле республиканского онкоцентра. Народу было как в фильмах про концлагеря. Те, кто мог еще стоять, стоял в очереди в регистратуру, дабы заполучить заветную амбулаторную карточку, ведь без нее никуда не пустят…
Те, кто не мог стоять, сидел, а кто не мог сидеть, лежал… На кушетке, на носилках, на баулах с вещами… Но таких было мало… Таких в больницу попросту не пускали…  Когда всё и так понятно, то зачем?..
Столпотворение напоминало вавилонское с картины кого-то из художников эпохи Возрождения. Мечты некоторых были напрасными – получить карточку сегодня. Надо было знать, что позови медсестричку и сунь ей в руки одну тысячу - и ты у врат рая задаром… или почти задаром… Таким образом можно было стать счастливым обладателем бумаги, из которой можно сделать подтирку для посещения отхожего места. Коричневый и тонкий лист, разрезанный на четыре части и подшитый в виде альбома скромных размеров, стал вожделеннее еды и питья для той части населения, которому не посчастливилось оказаться здесь.
Люди стояли к окошку регистратуры сутками и с завистью смотрели на тех, кому удавалось урвать свою «толику счастья», написанную, словно приговор, на клочке плохо обработанной целлюлозы: ЦэЭр с вопросительным знаком…
А потом начиналось самое интересное – все круги ада, описанные Данте, были тусклой копией и хилым отображением той беготни, которая устраивалась после… К каждому из врачей-диагностов была очередь длиною в коридор. На бесконечно хмурых и тусклых лицах читалась безмерная тоска из разряда: там болит, а что непонятно, вот мы и здесь, а вдруг чего такого…
Я же до последнего была уверена, что у мужа не рак. Не может быть, что у супруга, который не-пил-не-курил-наркотиков-не-пробовал всю сознательную жизнь… Этого просто не может быть!!! Только после я как-то в шутку, смеясь, сказала ему: может, надо было и попробовать курнуть там, выпить здесь, ширнуться пару разков или понюхать чего, чтоб не так обидно-то было… Сорока ведь еще нет…
Чего уж теперь говорить… Без толку…
Знаете, что самое было офигенное во всем этом: в онкоцентре нашлась моя однокурсница! Аллилуйя! Теперь я наконец-таки благодарна судьбе, что проучилась в медицинском институте восемь лет, которые я считала потраченными зря… Ан-нет, не зря! Вот он – момент прозрения! Та-дамс!
И как-то быстро мы прошли все анализы и диагностику, потому как везде у нас была «волосатая длань», которая подпихивала нас к дверям без очереди. Нам не пришлось выстаивать те длинные как шланги последовательности-цепочки из людей, больше похожие на четки, перебираемые судьбой в молитве за здоровье смертных… Или уже смертников?..
Лишь на пятый день после пункции стало ясно: да…
Я пробовала плакать, но не смогла. Тогда поняла, что такое «в горле комом тесниться крик» из песни Цоя. И стало так тошно… Тошно жить…
Почему он, а не я? Мне всегда было легче пережить собственную болезнь, чем когда болели муж, дети…Боже, что я скажу им? Дети, внимание! Ваш папа умирает, ведите себя не просто хорошо, а замечательно!
- Не говори никому, пожалуйста… Я прошу…
Да, блин! Я чуть с ума не сошла, когда узнала твой диагноз, а теперь ты просишь меня никому об этом не говорить??? Да я точно двинусь мозгом!
Этого я вслух, разумеется, не сказала, а только прокрутила в мыслях все мыслимые и немыслимые варианты «чего-же-делать-дальше-то?» И четко ответила: да, хорошо, как скажешь…
- Ваш вариант не операбельный.
Врач отрезал пути к отступлению…
- И резистентный, то есть устойчивый, к химиотерапии.
Убил. Наповал. Зарыл в яму и бросил горсть земли на прощание…
Твою же ж мать!
 На вопрос о прогнозе, слышу:
- Три года… Если повезет…
Вот теперь точно - всё! Капец…
Но я встала, отряхнулась и пошла дальше – жить… А что еще делать, когда двое детей, которых надо на ноги ставить. Или, по крайней мере, научить, как вставать на ноги самостоятельно.
А поплакать, сидеть с кислой мордой и разжевывать сопли я всегда успею…
При любом раскладе я точно знаю, что всё будет хорошо!
Я верю!