Про-ости меня, Господи!

             
              А на бумагу сыпался песок.
              Блиндаж качался. Ночь тонула в гуле.
              Я утром вышел — и шальная пуля
              Пропела от виска на волосок.

                (М. Соболь, «Забит в патрон спрессованный огонь»)


              И ведь главное, знаю отлично я,
              Как они произносятся,
         — Но что-то весьма неприличное
              На язык ко мне просится…

                (В. Высоцкий, «Хунвейбины»)




              21 февраля 1995 года я с утра, с тремя бойцами, уже внесён в полётный лист и сижу в накопителе аэропорта Раменское в ожидании вылета на Моздок. И вдруг, когда до погрузки в самолёт остаются 10–15 минут, прибывает человек двадцать каких-то полковников и с ними Батюшка. Крупный такой дядька с солидной бородой, в чёрной рясе, высокой чёрной поповской шапке, с иконой под мышкой, огромным серебряным крестом на обширном пузе и богато вырезанным посохом. Своим внушительным видом он как нельзя более соответствовал моему представлению о каноническом образе православного священника.

             Несколько раз, степенно обойдя зал, батюшка пристально оглядывал каждого из присутствующих и раскланивался. Вся эта делегация была усажена в самолёт вместо нас, ранее приехавших, и пришлось ещё часа два ждать следующего рейса. В Моздоке мы переночевали в перевалочном лагере спасателей и утром следующего дня вертушкой вылетели в Грозный. До месторасположения Управления МЧС, которое располагалось на гаражной территории ЧеченГлавСнаба, добрались к обеду.

              Одним из первых, кого я встретил там, был этот батюшка. Увидев меня, он подошёл и поздоровался, как со старым знакомым. По-старославянски О-кая и А-кая в неожиданных местах, расспросил, как мы добрались, всё ли хорошо, чем будем заниматься и т. п. И в конце нараспев пробасил:

          — Жду-у ко-онта-акта, сын мо-ой.

              Я слегка оторопел, но потом выяснилось, что это была его дежурная фраза, так он прощался со всеми.

              Утром, на разводе, батюшка стоял рядом с руководством и благословлял спасателей МЧС на ратные подвиги. Говорили, что приехал он по собственному почину откуда-то с Украины, был у Патриарха, а тот, видимо, приревновав, не дал ему благословения на поездку в Чечню. Но доподлинно мне это неизвестно. Звали его отец Фаприан, и оказался он боевым настоящим мужиком. В то время, когда остальные святоши РПЦ, «струхнумши», отсиживались по тёплым местам, наш Батюшка с первого же дня, под грохот канонады и свист пуль, выезжал в разрушенный город. С риском попасть под обстрел, зацепить растяжку, наступить на мину или неразорвавшийся снаряд, он заходил во дворы, в дома, в подвалы. Народ, уставший от бомбёжек, голода, холода, неопределённости, покалеченный, израненный, больной, сирый и убогий, стекался, завидев его, из подворотен и подвалов и был счастлив припасть к ручке и услышать доброе слово православной поддержки. Отец Фаприан успокаивал, благословлял, причащал, отпевал и делал всё, что и положено служителю культа (за что ему большое человеческое СПАСИБО).

              Случилось так, что через несколько дней пуля ударила в стену дома рядом с его головой, обсыпав лицо кирпичной крошкой. Народ вокруг Батюшки попадал с перепугу, а тот остался стоять сурово и бесстрашно. Его с трудом удалось затащить за угол, в более безопасное место.

              На другой день отца Фаприана переодели в камуфляж, а за проявленное мужество ему была вручена соответствующая медаль, которую он и носил на груди, чуть левее и повыше неизменного креста. Когда в очередной раз я встретил его и стал расспрашивать, как и что там было, Батюшка, подняв палец вверх, начал со слов:

          — Рука Госпада на-ашаго… о-отвела окоянную пулю…

              Потом он обстоятельно и витиевато поведал о том, что с ним произошло, и в конце добавил своё неизменное:

          — Жду-у ко-онта-акта, сын мо-ой.

              В общем, разговаривать с ним было поучительно и весьма занятно.

              Утром он приходил в столовую и рассказывал, какой сегодня день по православному календарю, чьи именины, какие исторические события в это время были многие лета назад, какие подвиги совершали наши предки. Подбадривал и общался со всеми, не придавая никакого значения ни званиям, ни возрасту, за что его все и любили.

              И вот однажды мы стоим в очереди на завтрак. Столовая находилась в огромных гаражах, где были большущие смотровые ямы, частично перекрытые деревянными щитами, которых было явно недостаточно… Ухо нужно было держать востро, и мы каждый раз петляли между ними, чтобы не свалиться. Батюшка, как обычно, пришёл благословить трапезу и попутно укрепить нас в вере:

          — Благословляю вас, дети мои-и, на труды ратныи-и, — нараспев басил он, переходя вдоль очереди от группы к группе.

          — Сего-одня день препадобнага Герасима Иорданскага-Врачевателя, покровителя всей твари земно-ой. Герасим-Грачевник грача на Русь вернё-ёт, а со свято-ой Руси кикимору-то и вы-ыгонит. Грач на горе-е — так и весна на дворе-е. Благо-ословляю вас, дети мои-и. Сего-одня именины у Васи-илия, Вячесла-ава, Григо-ория, Дани-илы и Па-авла. Благословляю вас, дети мои-и. На Руси свя-ято-ой продолжается По-ост Вяли-икай, но вы, дети мои, нахо-одити-ись при трудах ратных, до-олжны хорошо-о питаться. Питайтесь, дети мои-и, а я за вас попощу-усь.

              Мой товарищ Владимир, видя, что отец Фаприан опасно близко подошёл к смотровой яме, на которую как раз и не хватило щита, предостерегает его:

          — Батюшка, осторожно, там яма…

          — Ви-ижу, ви-ижу, сын мо-ой, спо-оси-ибо тебе-е, благословляю и тебя на труды ратныи-и-и…

              И ба-бах — в яму! Из ямы пискляво и тоненько-тоненько:

          — У-у-у, ё-о-о… тво-ою ма-а-ать! И басом: — Про-ости-и меня, Го-осподи-и-и!

               
 

                M.V.



                Иллюстрация из Интернета