Брат

Мне было 2 года 9 месяцев, когда Сережа родился. Не помню его в коляске, плохо помню раннее детство. Благо, остались фотографии, смотришь – и, кажется, начинаешь вспоминать.

Хорошо я помню наши лодочные прогулки по Днепру: у родителей была моторная лодка, тогда у многих они были. Потом у отца появился чёрный мотоцикл, мы с Серёжкой вдвоём помещались в коляске.

В это время мы уже в своём доме, не у бабушек жили. В бабушкином доме я родилась, и меня нянчила бабушка Наташа – старшая сестра родной бабушки Паши, которая ещё работала, и мама в два мои месяца на работу вышла. А бабушке Наташе в 1962-м было 64, и она уже не работала.

Ещё с нами жили младшие дети бабушки Паши – Наташа и Валентин, всего нас, значит, семеро было: две бабушки, мои родители, я и младшие мамины сестра и брат.

Знаю по своим детям, что один младенец всем взрослым в доме не даёт уснуть. Меня же, по словам тётки, лучше всего укачивала бабушка Наташа: носила по дому на руках и пела военные песни, - она  была фронтовичка.

А Серёжу нянчила уже папина мама, бабушка Маня: к его рождению она продала свой дом в черниговской Орликовке и приехала к нам в наш новый дом. Отец  был её единственным сыном, муж в начале войны под Донецком погиб.

Так это на всю жизнь и осталось: я больше любила «своих» бабушек, на чьих руках росла, а Серёжа – всех.

На мотоцикле по Первомайской к Днепру, к бабушкам, а там на лодке за Днепр на луг, или на Лесное озеро, или ещё дальше – на Красную горку. Помню, плавали туда на пасеку к леснику, и там я чуть не утонула, одни возле лодок плескались.

Детство было безмятежное, родители пропадали на работе, а мы росли на Днепре, под любящей опекой бабушек, в кругу  родных. Я не выделяла себя из этого круга и не отделяла от брата. Когда мы в Минск переехали, то  по-прежнему все каникулы   проводили у бабушек.

Переехали мы в декабре 1970-го, я пошла в первый класс. Квартиру отцу дали в самом центре Минска, недалеко от оперного театра, на Сторожевской улице (сейчас  Киселёва).

Серёжа ещё в детский сад ходил, и летом после первого класса меня одну отправили в пионерский лагерь. Там я умудрилась сначала  поранить голову: лазила в чемодан под кроватью за конфетами,- а потом искупаться в речке, так что рана сильно загноилась, помню, макушку мне выбрили и перевязку через всю голову как раненой партизанке делали, опухоль до носа спустилась.

Через год Серёжа пошёл в ту же 27-ю школу, что и я, как раз для неё достроили новое здание,  классы  переформировали, и моя первая учительница, Дора Филипповна, освободилась и взяла его первый класс. 

Мы не только в школу вместе ходили, но и в бассейн Общества трудовых резервов. С утра в школу: идти минут десять, трамвайные пути перейти. А после обеда на тренировку: это подальше, спуститься вниз мимо суворовского училища по Старовиленской улице к Свислочи, перейти реку по мосту, и на другой стороне, напротив Троицкого предместья – приземистое здание бассейна. Оно и сейчас стоит, только русло Свислочи сильно изменилось, посреди реки сейчас Остров Слёз с часовней, а на месте стадиона, где зимой мы на коньках катались – вода.

Небольшой бассейн в полуподвальном помещении находился, нужно было по лестнице вниз спускаться. 25 метров, две дорожки. Тренер, небольшого роста живая брюнетка Людмила, писала нам на бумажке задание и прикрепляла к стенке бассейна: «400 х 2 брассом, 200 х 2 баттерфляем, 400 х 2 кролем" и т.д.

Мы уже обжились в Минске, обнаружили, что недалеко от нас Комсомольское озеро с большим парком и птичий рынок. Младшая мамина сестра Наташа училась в медицинском институте в Минске, часто у нас бывала и  водила нас на этот птичий рынок.

В Минск мы с одним котом приехали, оставили своего дворового Тобика новым хозяевам дома. Кот непривычен был к многоэтажности, спрыгнул с балкона нашего третьего этажа и пропал: ни внизу, ни поблизости не нашли мы его.  И уговорили Наташу щенка нам купить, дворняжку, Снежком назвали.

Потом пошло-поехало: рыбки в аквариуме, черепаха, кролики, цыплят даже как-то целый выводок притащили. Ежик одну зиму жил у нас, весной отвезли в лес. 

В 1975-м году на собачьей выставке Серёжа выиграл в лотерею породистого щенка немецкой овчарки. Мы вместе там были, но билет он купил. Назвали щенка Урманом, нужно было именно на букву «У» придумать кличку.

Клуб служебного собаководства был недалеко от дома, за церковью равноапостольной Марии-Магдалины, но тогда она стояла закрытая. А за ней – старое кладбище, могилы сровняли с землёй, крестов нет.  И на этом кладбище клуб, площадка для дрессировки собак. Что это кладбище, мы поняли, когда собаки там кости раскопали.

Дрессировала и на выставки Урмана водила я, Серёжу он хуже слушался. Я же бегала его на переменках кормить, маленького 6 раз в день нужно было. Покупала по пути в кулинарии нарезанное кусочками говяжье филе.

Неудивительно, что когда в Сыктывкар мы переехали, и кормить Урмана пришлось чем попало, он капризничал, не хотел макароны с рыбой есть. А больше-то нечем было, за колбасой приходилось маме часами стоять в очереди, в Минске мы такого не знали, Урман тем более. Серёжка зажимал его между коленями и раскрывал руками пасть, а я туда запихивала еду, мы очень переживали, что Урман не ест.

Но это уже позже было. А в Минске моим подружкам не нравилось, что Серёжка за нами ходит как хвостик, бывало, убегали от него, хотя всё-таки чаще вместе во дворе играли.

Не помню, скакал ли он с нами в классы или в «часы» (когда двое крутят скакалку, а остальные по очереди прыгают с 1 до 12, кто первый без сбоев допрыгает до 12 – выиграл). Но в остальные игры точно вместе играли. Самые популярные были «выбивалы»: одна команда становится по две стороны, а вторая между ними и уворачивается от мяча,  а также «казаки – разбойники»: одна команда убегает-прячется, но при этом рисует стрелки по пути, а вторая должна их по этим стрелкам искать.

Минск строился, после войны всего четверть века прошла, и у нас вокруг дома везде были стройки, мы активно их осваивали, несмотря на страх сторожей и наказания. Рядом с нашим домом строилось 9-этажное общежитие консерватории, там в комнатах были маленькие балкончики и мы соревновались, кто на каком этаже с балкончика на другой перелезет. Однажды поймал-таки нас сторож, повёл к родителям, но по дороге мы его умилостивили своими слезами – отпустил.

Не помню, чтобы нас с братом строго наказывали. А вот подружку мою школьную за двойки бил отец ремнём. Однажды получили мы обе по двойке, уже не помню за что – и решили отравиться ртутью из градусника, я просто за компанию и от обиды – у меня это первая двойка была. Разбили градусник, ртуть раскатилась по полу – так и не смогли собрать её, остались жить.

Оперный театр тогда нас мало интересовал, а чуть дальше за ним - цирк, вот туда счастье было попасть. Билеты достать было трудно, всегда аншлаг. Помню, мы ходили – ловили «лишний билетик», и так радовались, когда везло. Однажды  решили  поступить в цирк со своим ежиком, что уж в нём было циркового – не помню, но не повезло, билетов не поймали, потоптались с ёжиком перед цирком и пошли восвояси.

У нас с братом был один на двоих велосипед, вдвоём мы на нём и ездили, Серёжка на багажнике. По Старовиленской мимо суворовского училища отлично было скатываться вниз по горке к самой реке. Машин тогда мало было, можно было прямо по дороге кататься.

Весь год мы ежедневно на тренировки ходили, а в каникулы на сборы уезжали, там и вовсе два раза в день нужно было тренироваться.

Серёжке на тренировке заехал один парень рукой по уху, нечаянно, баттерфляем плыл, и у него лопнула барабанная перепонка, он долго ухо лечил и перестал ходить на тренировки. А мне без него стало невмочь, да и как появился Урман, у меня много сил на него уходило, я тоже порывалась уйти с плавания, но получилось не сразу, тренер уговаривала родителей, отец давил на меня. Появилась перспектива вообще в спортивную школу попасть, где круглый год по две тренировки.

Тут уж я не выдержала, бросила-таки плавание, и вдвоём с подружкой мы в Ратомке в конно-спортивную школу поступили. Туда с 12 лет принимали, Серёжке рано было, а мы  ежедневно после школы ездили на электричке на тренировки, не надоедало, лошади – это не в бассейне от стенки до стенки мотаться.

Урмана я иногда брала с собой, там вокруг поля-леса были, было где разгуляться. Обратно с тренировки нужно было бегом бежать, чтобы успеть на электричку, кто первый добегал – держал двери, пока остальные добегут. Ездили верхом  мы в кирзовых сапогах, почему-то нельзя было их в раздевалке оставлять, нужно было с собой возить, не успеешь переобуться – потом сто раз пожалеешь, пока бежишь - топаешь в тяжёлых сапогах.

Сдали мы с Урманом ОКД (общий курс дрессировки), несколько медалей на выставках получили. А СКД (специальный курс дрессировки, когда не просто «сидеть- лежать» и полосу препятствий преодолеть нужно, а нарушителя в ватнике с длинными рукавами «обезвреживать») уже не успели, уехали в Сыктывкар.

В начале того лета 1977-го года, в конце которого мы уехали в Сыктывкар, на тренировке без седла я до крови стёрла ноги, пошло заражение, а потом ещё и упала с лошади – отбила копчик, помню, маялась: сидеть не могу, спать не могу, спина болит и нарывы ноют.

Благо, в июне рано светает, шла с Урманом гулять, а так бы и не увидела, как солнце встаёт и роса на цветущем шиповнике блестит.

Почему-то болячки лучше ёлок с конфетами помнятся, понятно, спорта без них не бывает, или, может, у каждого свой порог в памяти, радостное – вроде бы так и должно быть, а боль – нонсенс, запоминается.

Пару раз мы вместе с братом ездили в пионерский лагерь. Недалеко от Минска в сосновом бору, потихоньку удирали вместе за территорию по лесу гулять. Вроде это запрещалось, но не пойман – не вор, не всё же по территории слоняться. Я уже много читала в это время, но без особого разбора, то про зверей,  то про разведчиков, «Щит и меч», помню, после пятого класса всю смену почти читала, толстенные два тома. Серёжке пересказывала, и потом в лесу и на песчаном обрыве у озера играли мы в разведчиков.

Уже больше 20 лет прошло, как он погиб. 

Было ему всего 27 лет, через месяц должен был жениться. После Кременчугского лётного училища по распределению попал в Сибирь, работал в Усть-Куте, там и разбился - не в воздухе, на мотоцикле.

Ещё несколько дней после аварии был жив и держался стоически. В Усть-Куте не сразу решились ампутировать ему ногу, он потерял много крови, но, когда перевозили в Иркутск - ещё был в сознании, утешал невесту. А  пока я добралась до Иркутска  - он уже не приходил в сознание и умер в день моего прилёта, 16-го октября 1992-го года.

В детстве родители нас не крестили, к вере мы пришли самостоятельно, крестились взрослыми, он в Сибири, и за полгода до его смерти мы вместе причащались на Пасху у отца Трифона в Вознесенской церкви в Ибе. 
 
Надеюсь, Серёжу помнят  его товарищи, на похоронах много было его друзей, его любили в училище и отряде.

Сейчас таких, поди, и нет, он был не просто дружелюбный, щедрый, а безоглядный какой-то, всё раздавал. После смерти в комнате в общаге всего и осталась стопка книг, проигрыватель с пластинками, а из одежды - больше форменной.

Я  старше, но не сразу поступила, и он уже закончил лётное, а я ещё училась в университете.

С первой получки  он прислал мне денег, я в Питер съездила с рукописями поработать, навестила Пушкинские горы, и хватило ещё на отличные сапоги.

На свадьбу мою с другом прилетал с огромным букетом - посреди зимы, в январе.

Дочку мою завалил подарками.

И как заявление в загс подал, позвонил мне и говорит:

- Ты не думай, у меня деньги тебе на билеты есть, главное, прилетай на свадьбу.

Невеста его приезжала к нам на поминки год спустя, а потом вышла замуж, сына Серёжей назвала.

Помню, как мы жили последнюю зиму вместе: я работала в школе пионервожатой, Серёжка заканчивал школу.

Мне нужно было проводить ёлку для младших классов, Серёжка был Дедом Морозом,  я Бабой-Ягой. На роль Снегурочки нашлась бойкая симпатичная девочка Люба Малышева.

Утренников много было, к концу мы просто зарапортовались, вышел Серёжка на сцену, борода еле держится, и бодро-замученным тоном говорит:

-  Разрешите вас поздравить, - как на комсомольском собрании.

Ему 16 тогда исполнилось, можно стало на пару с ним с парашютами прыгать, до этого одна прыгала. А в ту зиму, когда пионервожатой была, а он школу заканчивал - ездили на прыжки вместе.

Прыгать нужно было с высоты в километр, самолётик взлетает, набирает высоту, открывается дверца и - пожалуйте на выход!

Нужно размеренно сосчитать: 121, 122, 123, - а потом дёрнуть кольцо, так ровно 3 секунды получается, которые казались длинными-предлинными.

Дальше - больше, я только до 10 секунд задержки допрыгалась, а Серёжка меня перещеголял, с 30-секундной задержкой с двух километров прыгал, у него сотни прыжков было, а у меня чуть больше десяти.

В 1983-м я поступила в университет, а он в лётное училище, больше мы вместе под родительской крышей не жили, в отпусках только виделись.

Переписывались. Часть писем сохранилась. Но я и без писем помню его голос, интонации, хотя на единственной видеокассете, которая  от него осталась, он почти не говорит - танцует.

В детстве мы вместе танцевали, я привела его как партнёра на бальные танцы, другого не нашла, хотя и был он пониже меня ростом.

Но и в танцах он меня превзошёл,  до самой гибели танцевал в паре и в ансамбле. На местном телевидении в Усть-Куте записали их выступление, несколько танцев: кадриль, вальс, цыганочка. Цыганочку с выходом особенно трудно смотреть.

Когда он погиб, мне всё чудилось, что я, как в детстве, маленького за руку его держу.

Привезла потом и посадила на его могиле крохотную берёзку из Усть-Выми, владычного городка, где святитель Стефан Пермский в XIV веке срубил «прокудливую» берёзу, которой покланялись местные жители, и поставил первые церкви, Благовещения и Архангела Михаила.

В середине 30-х годов церковь Благовещения взорвали, за 60 лет выросли берёзы на руинах, а в середине 90-х  стали восстанавливать придел церкви, где под спудом лежали мощи святителей Пермских Герасима, Питирима и Ионы, снимали бульдозерами грунт вместе с берёзами, самую маленькую я и взяла. И за 20 лет так она выросла!

Наши родители уже приготовили себе место рядом с братом. Не рассказать, как они горевали, как ухаживают за его могилой, которая теперь далеко от моего дома в Беларуси, и остаётся только молитва, старые фотографии и память.

И, главное, та надежда, которой завершается Символ веры: чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века. Аминь.