Лебединая песнь

ABRAXAS

В полдень купаться пошла из дворца cтройнобедрая Леда
В водах Эврота, приняв от служанки увенчанный крышкой
Тонкой работы сапфирной фиал золотой с дорогим благовонным
Маслом, чтоб после купанья в Эвроте себя натереть им,
Дома оставив младенца Елену, детей малолетних -
Кастора с Полидевком и их сестру Клитемнестру,
Вверив кормилицам с нянями их, и младого супруга,
Спарты царя Тиндарея отважного, сильного в бранях.
Устья реки многоводной достигла царица спартанцев,
В рощу зашла сребролистых олив, где, от взоров нескромных
Чая укрыться, поставив на землю фиал, и, раздевшись,
Узел пышных кудрей развязав у себя на затылке
(Так что рассыпались кудри роскошные, темного золота цвета,
Освободясь от скреплявшей их ленты, по пышно-венчанной царицы
Ровным широким плечам, целуясь с лилейною грудью)
Свой драгоценный прозрачный виссонный хитон-паутинку,
Вместе с хламидою цвета морской волны расстеливши
В сочно-медвяной траве, окунулася в реку, сначала ногою
В воду точеной ступив, а потом с головой погрузившись
В струи Эврота прохладные, дав наслаждение телу.
Вдруг неожиданно зрит: величаво из зарослей лебедь
Белый плывет тростника, изгибая приветливо шею,
Хлопая крыльями, тучи хрустальные брызг поднимая.
Пышнокудрявая Леда, немало тому удивляясь,
Вышла на берег из вод, устрашась неизвестно чего, и присела
Там на прибрежный валун, наблюдая за дивною птицей.
Сердце в груди у царицы внезапно сильнее забилось.
Лебедь же, выйдя на берег и капли стряхнув с белых крыльев,
Стал вперевалку (как свойственно то его птичьей породе,
Быстро в воде, но, однако, не столь же проворно на суше
Передвигаться способной, как ведомо всем) на коротеньких лапках
К ней приближаться (а сердце у Леды все громче стучало,
В меру того, как в груди у нее нарастало волненье,
И любопытство ее, волоокую, одолевало
Больше и больше). А он, на красавицу ласково глядя
(Как показалось ей, хоть лебедей ей дотоле столь близко
Видеть ни разу еще не пришлось - ведь спартанские девы и жены,
Хоть обучались военным искусствам, гимнастике, как и мужчины -
Даже езде верховой! - тем не менее, не допускались
К славным охоты забавам), крылА грациозно расправив,
Гибкую шею к ней вытянул, и василисса невольно,
Руку навстречу ему протянув, поддаваясь внезапно порыву
Ей поначалу неведомых чувств, по склоненной головке погладив
Лебедя, стала поглаживать шею столь ласковой птицы
(Будто ручной!). А пернатый, приблизившись к Леде вплотную,
Клювом, раскрытым слегка, также темного золота цвета, как Ледины кудри,
Вдруг прикоснулся к царицы устам - розовее граната - и тут же
Будто бы искра - предвестница молнии Зевса - меж них проскочила,
Между главой лебединой и гордой царицы главой, пронизавши
Трепетом неизъяснимым ее и несказанным томленьем,
От головы и до ног белоснежных, царицу спартанцев заставив
Телом божественным всем трепетать, в ожидании дивного чуда,
Чудного дива - ну, в-общем, чего-то совсем необычного. Леда невольно
С камня в медвяную траву скользнула и, слушая сердца
Стук нараставший в груди, и взор неотрывно вперяя
(Очи ее все сильней заволакивались томной дымкой)
В лебедя странного, нежной спиной прислонясь к валуну, позволяла
Птице ласкать свое тело лилейное. Дивный пернатый,
Крик испустивший, присущий породе его, неожиданно, резкий и громкий
(Из-за него лебедей тех зовут кликунАми), ласкать ее клювом
Стал и крылАми, настойчиво, хоть осторожно и нежно,
И начиная с сосков трепещущих и набухавших
Под его клювом и крыльями нежных грудей василиссы.
И от его неожиданных, пламенных ласк пышнокудрая Леда,
Млея и страстно томясь, трепетала сильней и сильнее.
Длинную, гибкую шею свою извивая подобно змее белоснежной,
Трепетным клювом касался пернатый поднятых к вискам удивленно
Темных, густых василиссы бровей, горделивого лба и смежённых от неги
Век за завесою темных ресниц, разрумяненных щёк, губ, ставших краснее коралла
(Дивное диво - пернатого клюв, поначалу столь жесткий и твердый,
Как и у всех лебедей, постепенно, приникнув к устам василиссы,
Стал очарованной Леде казаться вдруг нежным и мягким, как губы,
И потому начала и она отвечать на его поцелуи). А лебедь касался
Лединых шеи и плеч дивной формы, белее, чем мрамор паросский,
Остро поднявшихся, вставших торчком василиссы спартанцев
Молочно-белых грудей, тугих как мячи, с набухавшими от возбужденья
Больше и больше сосками - подобием двух темных ягод
Спелой малины - на них выступать молочные капли
Стали от клюва касаний его -, Леды гладкого чрева,
Чаше подобного нЕктара, что на пирах услаждает
Олимпийских богов, и стройных лядвей, что раскрылись,
Дабы принять кликуна, и царицы сомлевшей кудрявого лона,
Что аромат источало все более сильный и пряный,
Арки лобка василиссы, поросшего волосом темным,
Влажного и от Эврота воды, и от благовонного пота,
Выступившего изо всех пор у пышнокудрявой спартанки -
Лона, чьи цветом подобные розе пахучей и нежные губы,
Бисером мелким покрытые капель росы от ее истечений, чей запах,
Благородному запаху моря подобен. Меж уст василиссина лона
Духи как будто серебряных рыб обитали (что вечно резвятся
Стайками в волнах морских винноцветных), и губы царицына лона,
Сжатые плотно сначала, по мере стараний пернатого, шире и шире,
Словно у раковин створки речных, принялись раздвигаться,
Приоткрывая за створками скрытый, но тем драгоценнейший жемчуг.
Сей показался раскрывшийся взорам пернатого бисер сначала
Чем-то вроде мельчайшего зернышка. Но под воздействием страстных,
Пламенных прикосновений его, это малое зернышко стало -
Диво! - расти на глазах, наливаться как будто бы соком, темнеть, пока не превратилось
В ярко-пунцовую (розовый цвет свой утратив) горошинку (чудо!), царившую властно
Над исходившими влагой устами царицына лона. А те трепетали,
Как лепестки нежной розы махровой при дуновеньи зефира.
Вот покатилась с горошинки крупная капля амврОзийной влаги,
Вслед за которой, всего через некие доли мгновенья
Вниз покатились, одна за другой, все новые капли,
Слившись мгновенно в поток, струящийся между ширОко
В стороны обе раздвинутыми ягодИцами василиссы
Вниз, к розовато-пурпурной звезде афедрОна. А страстный пернатый
К бурно дышавшему лону царицы приник, ощутившей мгновенно,
Как что-то мощное ей подступило под самое сердце,
Так что - на краткий лишь миг! - у нее перехватило дыханье.
Лебедь-кликун, ощутивший в тот миг, что царицына лона
Губы горячие на плотИ его плотно сомкнулись,
Все неустанней трудился над телом отдавшейся ласкам царицы,
С уст которой отрывистые, как у женщины в родах, звуки слетали,
Запрокинувшей голову в пышных кудрЯх (они разметались,
И прилипли к покрытому потом эфирным высокому лбу василиссы)
И с распяленным в вопле беззвучном коралловым ртом. Сладострастный пернатый
Мало-помалу все чаще почАл издавать свои крики,
Крики, которыми лебедь-кликун подзывает в час брачный лебёдку.
Раз от раза крики его становились все резче и громче, и вскоре
Вторить им стали и Ледины крики. Они становились
Также все чаще, все резче, все громче, пронзительней, все нарастая, покуда
Будь мне свидетелем Зевс! - на достигнутой, общим усильем царицы и птицы -
Вместе, предельно-высокой, ликующей ноте - их крики
Не слились наконец воедино в блаженных мученьях оргазма,
С ног до главы сотрясавшего гордых спартанцев царицу...
В самый последний момент лебедь выскользнул из ее лона,
Леде взлетевши на вздутую грудь (она бурно вздымалась и часто)
С остро торчащими врозь тугими сосками, готовыми от вожделенья
Лопнуть и молоко источавшими, Геры-богини
Вздутой подобно груди, из которой когда-то извергся
Млечный путь, когда от груди младенца Геракла
Зевса супруга с трудом отняла, ибо он причинил ей
Невыносимую боль. Накрыл с головой Леду крыльями, властно приникнув
К широко василиссы раскрытым устам. В устах ощутив лебединый упругий,
Фаллос, горячий и твердый, как уд многосильного мужа,
Леда успела горячими впиться губами в него, перед тем, как всем телом
Ощутить, что хлынул ей в горло поток лебединого семени бурный,
Словно бы лавы горячий поток - аромат его свежих напомнил
Запах ивовых прутьев Леде (которыми в детские годы
За провинности часто секли ее в доме отцовском),
И царица спартанцев пила его жадно большими глотками,
Как изнуренный жарой в Эфиопии путник пьет свежую воду...
На удивление ловко орудуя сильными крыльями, лебедь
Быстро перевернул на живот бессильную, томную Леду,
Неутомимый (хоть только что взял ее меж содроганий).
Леда покорно уткнулась пылающим ликом в траву, опираясь на локти,
Царственный зад свой подставив лучам полудённого солнца.
Неукротимый же лебедь на этот раз взял ее сзади,
По обычаю птиц, охватив василиссины бедра,
В предвкушеньи соитья дрожащие мелко, большими крылами
(Перьев немало в любовной борьбе потерявшими, надо заметить!),
В лоно проникнув ее в этот раз еще глубже, чем прежде (оно и понятно),
Так что вопли царицы и птицы теперь уже хлюпаньем громким
Перемежались, а лебедя перья намокли от хлынувшего из Ледина лона
Благоуханного сока, как и трава, на которой они неустанно
В тот достопамятный день предавались утехам любовным
И на которой ее истечения быстро смешались
С брызгами молока, из грудей василиссы спартанцев
Вздутых, под крики ее истекавшего, полные страсти.
Мало того! Пролетавшей случайно в тот час филомеле
(Ласточке, то есть), гнездо себе свившей в прибрежном откосе
И неустанно носившей туда для птенцов насекомых многоразличных,
Даже почудилось вдруг с высоты, что неистовый лебедь на бреге
Враз погрузил меж лядвей у стоявшей там на четвереньках,
Гибкий свой стан изогнув сладострастно, и громко стенающей Леды,
Клюв свой и голову с шеей, уйдя в нее до половины,
Крыльями мощными, словно распорками крепкими, Леде раздвинув
Пышные бедра дрожащие (к ним лебединых прилипло
Пуха немало и перышек, белых, как снежные хлопья)...   
Впрочем, сие филомелу особенно не занимало,
А потому и отвлечь не могло от жизненно важного дела -
Дать пропитанье птенцам, прожорливым, вечно голодным...
Сладостное это действо в тот день много раз повторилось.
С лебедем, в ласках столь изощренном, так хорошо было Леде,
Как хорошо спелой ниве под ярким полуденным солнцем.
Это шепча кликуну (как будто способен был лебедь
Уст человеческих речь понимать!), Леда вкладывала свои груди
Поочередно в его нежный клюв, рту подобный грудного младенца,
Алчущего материнского млЕка. Подобно младенцу,
Жадно лебедь сосал ее грудь и стискивал крыльями Леды
ЯгодИцы. Схватив его фаллос, она начинала губами
Втягивать, вновь выпускать изо рта его и лизать неустанно,
Забирая головку в уста, заглатывая все глубже
Раз от разу уд кликуна. Царицы язык искушенный
Неустанно ласкал его до тех пор, покуда из Уда
Не извергался поток густого семени новый.
Леда ж густыми его извержениями упивалась,
Умывалась, размазывая по лицу, по щекам, и по шее,
И по лилейным грудям, и в тугие соски их втирая,
И в свежем влагой речной напоенном и трав ароматом 
Воздухе запах от истечений сливавшихся уст неустанно
Лебедя и василиссы сильней и сильней ощущался. 
Склонный к опытам лебедь - в традициях эллинских лучших,
Зачерпнув предварительно клювом своим благовонного масла
Из забытого Ледой в медвяной траве золотого фиала,
Бережно в страстно трепещущий влил афедрОн исходящей соком царицы
Драгоценный елей (за сорок быков круторогих
Выменянный Тиндареем для Леды у хитрых торговцев из Библа),
Смазав тщательно Леды задний проход, трепетавший бутоном
Розовым под его нежным клювом, вошел во врата седалища Леды
Так глубоко, что конец его мощного Уда тотчАс погрузился
В некую мягкую, тёплую, формы лишенную массу,
Леду пронзив до кишок с такою неистовой силой,
Что в голове у царицы такой оглушительный грохот
Прозвучал, какой издают крепостной ворота твердыни,
Когда распахиваются от удара тарана, который
Дюжина сильных бегом несет на приступ идущих гоплитов.
И когда с дюжины воинов силой вонзился в ее середину
Лебедь неистовый, Спарты царица тотчАс испустила
Громкий неслыханно вопль, небывалой исполненный страсти.
В недра Леды излив, наконец, изобильно молочные стрУи,
Лебедь извлёк из ее каллос-пигоса свой напряженный от коитуса фаллос,
С калом свежайшим царицы обильно покрытой упругой головкой.
В этот раз из василиссы обильный и смешанный в трАву поток заструился 
Из лебединого семени, из выделений ее, мутной слизи и крови багряной,
Цветом подобной ихОру - той "влаге, что в жилах струится у жителей Неба счастливых"
(Как сказал бы Гомер)... Ледин муж Тиндарей в последнее время,
Занят был, прежде всего, делами военными, так что
Проводя со своими соратниками не только дни, но и ночи
и потому не балУя вниманьем свою супружницу Леду,
Редко весьма посещая на брачном ложе ее, да и то ненадолго,
Долг свой супружеский лишь исполнял, не снимая доспехов -
Поножей, пояса, лат (на его голове колебался блестящий -
И в миг соития! - шлем; золотые над ним развевались
Волосы, в грозных гребнях закрепленные густо Гефестом).
В помыслах он пребывал совсем о другом, и оттоле все чаще
Пренебрегал любовным обычаем эллинов - хотя в свое время,
В первую брачную ночь с ему в жены отданной Ледой,
Он, к мольбам снизойдя своей робкой и кроткой супруги,
Что казалась себе слишком юной еще для любовных сношений
С целью зачатья наследника Спарты великой престола,
Целостность так и не стал нарушать ее девственной плевы - гимЕна,
От которого имя свое получил Гименей, славный бог новобрачных и брака -,
Ограничившись лишь в афедрОн сношеньем (хоть крови и воплей
Было от этого в первую брачную ночь его с Ледой нисколько не меньше,
Ибо привык Тиндарей грубой силой преодолевать все препоны).
Лебедь же действовал Иначе... Все бы сложилось прекрасно,
Если бы в очередной момент кульминации страсти
Леда, в экстазе обвившая лебедя шею руками
(С птицы давно уж летели и перья, и пух!), не стиснула слишком уж сильно
Шею его, продолжая сжимать все сильней, в экстазе смежИв свои очи
(И в результате лишившись возможности что-либо видеть)
Воплями заглушая своими совсем безнадежные крики
Лебедя, что задыхался в объятиях красавицы страстной.
Крики его перешли постепенно в писк, а затем и в хрипенье -
И наконец злополучный кликун умолк навсегда, принеся себя в жертву
На алтарь богини любви - Афродиты Пеннорождённой.
Смертных нельзя осуждать, голубей и цветы на Киприды алтарь приносящих,
А уж тем паче такую большую и редкую птицу, как лебедь!
Леда, не видя, не слыша совсем ничего, совершенно утратив
Представленье о времени и о пространстве, отнюдь не сумела
Вовремя пыл своей страсти умерить, что лебедю гибель сулило.
Трепет финальных предсмертные конвульсий задохшейся птицы, совпавший
С трепетом Леды последних любовных конвульсий, во благо
Василиссе пошел, так что бедный, задушенный лебедь
Даже в мгновенья последние всё-таки смог осчастливить
Эту последнюю в жизни своей, столь странную - как по повадкам,
Так и по внешности - и совершенно лишённую крыльев лебёдку
(Зевс его знает, зачем кликуна на неё потянуло)...
Леда, в сознанье придя,  даже погоревала над тушкой
Лебедя - только что страстной, теперь же недвИжимой птицы.
Вспомнив, однако, что ей уж приспела пора во дворец возвращаться,
Вверив опять свои прелести вОдам Эврота-реки среброструйным,
Смыв с тела семя и пот, кровь и всяческие выделенья,
Мокрые кудри, отжав их и выбрав из них лебединые перья и пух, василисса
Вновь завязала в пучок, облеклась в свой тирийский хитов, подвязавши
Под пышной грудью его (всё волнуемой воспоминаньем
О злополучном пернатом). Накинув сверху хламиду
Зеленоватую, как волны моря. Сандалии взяв за завязки
В левую руку, а в правую - бедного лебедя тушку
(Весила мертвая птица, конечно, немало, но Леда,
Как все свободнорожденные,крепкие телом дочери Спарты,
Пребывала всегда в превосходной физической форме
- даже после любовных утех) василисса своей известной всей Греции легкой,
Чуть пружинящей, дивной походкой богини, слегка, грациозно
На ходу изгибая свой стан лебединый, направилась быстро
Во дворец Тиндарея. Обедать...Так бедный диковинный лебедь
Спел свою лебединую песнь /1/. И никто его больше не видел.

ПРИМЕЧАНИЕ

/1/ Лебединая песнь (лебединая песня) - понятие, основанное на поверье, возникшем в глубокой древности у многих народов - в частности, у эллинов классической эпохи -, будто лебеди поют перед смертью. Свидетельство этому содержится в одной из басен Эзопа (VI в. до Р. Х.): "Говорят, что лебеди поют перед смертью". Существует, впрочем, мнение, что образное выражение "лебединая песня" основано, как и породившее его поверье, на недоразумении или на ошибке.

Зоологам и образованным людям известно существование в природе двух видов лебедей - шипунов и кликунов. Лебеди-кликуны обладают звучным трубным голосом, тогда как лебеди-шипуны только шипят. Весьма возможно, что наши далекие предки, не умея еще различить эти породы лебедей, путали их. Одни слышали "лебединые клики", другие заводили себе ручных лебедей, но не могли дождаться от них ни звука. Так могло родиться представление, что лебеди хотя и поют, но только раз в жизни - перед смертью.

Уже в трагедии Эсхила "Агамемнон" царица златообильных Микен, Клитемнестра (дочь Леды и лебедя), убив, вслед за своим вернувшимся из победоносного похода на Трою супругом - царем и "пастырем народов" Агамемноном, привезенную им в качестве наложницы троянскую царевну-пророчицу Кассандру, восклицает:

"...она пала от моей руки, пропев перед смертью вещую лебединую песню".

В современном словоупотреблении "лебединой песнью" именуется последнее, предсмертное творение человека (нередко - самое лучшее в его жизни).