Прозопоэзы. Окончание

 СИНИЕ ГОРЫ КАВКАЗА

      Межкультурная коммуникация стала самой популярной гуманитарной темой эпохи глобализации. Когда декан филфака УрГУ предложил мне поучаствовать в конкурсе научных проектов,  объявленном университетом Беркли по этой тематике, я восприняла идею позитивно и вознамерилась писать о социально-культурных аспектах распространения английского языка на Среднем Урале. Но стоило мне взяться за перо, пардон, сесть к компьютеру, как экспромтом появился текст, который предлагается далее любезному читателю.  Он не про Средний Урал в аспекте  англоязычия. Он про Северный Кавказ. В нем не соблюдаются формат и стиль научного проекта. Это мемуары одной дамы.
                *          *          *
     О социально-культурном взаимодействии России и Кавказа можно говорить очень  долго и с самых разных позиций. Прожив двенадцать лет в Дагестане и посетив другие места этого региона, я склоняюсь к мысли, что лучшими российскими экспертами по Северному Кавказу  были и остаются М.Ю. Лермонтов и Л.Н. Толстой. Межкультурная коммуникация с Дагестаном  началась для меня в декабре 1968 года, когда у нас на семейном обеде  присутствовал майор, прибывший на замену отцу. Я, семиклассница, задала ему только один вопрос: «А Буйнакск это такой же город, как Нойштрелиц, или меньше?». Услышав, что не меньше, успокоилась и с нетерпением ожидала переезда  в Дагестан, предвкушая новые ощущения в новой романтической обстановке.

 

БУЙНАКСК
                Некоторые литературоведы высказывают предположение,
                что Лермонтов спровоцировал  дуэль и подставился под пулю
                Мартынова отчасти и потому, что получил предписание отбыть
                в Темир-Хан-Шуру для дальнейшего прохождения  службы.
                (вместо эпиграфа)    

     Новые ощущения не заставили себя ждать. Какими они были у юной  дочери советского офицера, родившейся в Австрии и поделившей своё детство между Белоруссией и Восточной Германией, я оставляю догадываться искушённому читателю. Буйнакск лежит в котловине, окружённой невысокими горами. В этом районе Дагестана какое-то фантастическое число солнечных дней в году. Абрикосы цвели и созревали возле нашего щитового домика в военном городке. За хлипким дощатым забором по внешней улице с разной периодичностью проходили бараны, коровы, ишаки, буйволы. Лошади тоже были, с всадниками и без. Соседка-кумычка угощала нас восточными сладостями домашнего приготовления. Ребята из  городка всегда ждали меня, чтобы вместе идти в школу и обратно (мера БЖ). На этом фоне протекала моя адаптация к новым социально-культурным условиям. Всё естественное и привычное стало в одночасье сложным или просто невозможным. Нельзя было ходить в брюках и даже в любимых спортивных костюмах за пределами дома.  Мои модные немецкие брючки были облиты помоями из ведра престарелой горянки в чёрном, процедура сопровождалась гневными возгласами на непонятном языке. В васильковый берет на моей голове нередко летели комья глины, сухого навоза или просто камни. После единственного случая исполнения твиста на школьном новогоднем вечере  ко мне мог подойти на улице незнакомый джигит, взять за руку и молча потащить куда-то (попутчики выручали, спасибо им). Паническое изумление вызывало то, что нельзя  ходить одной в магазины и на базар, а с наступлением сумерек опасно гулять даже по территории военного городка. Музыкальную школу пришлось бросить, сопровождать меня было некому. Но заставить себя носить платок я не смогла даже под страхом самого сурового возмездия.

     Из полуторагодичного проживания в Буйнакске особенно запомнились два катаклизма, оба стихийные. Первым был аварец Магомед, восемнадцати лет. Он преследовал меня повсюду, заглядывал в окна нашего домика, подкарауливал у калитки или на крыльце за распахнутой летом  дверью. Сталкиваясь с ним лицом к лицу, я пугалась до смерти, а он кое-как по-русски объяснял, что очень «лубит» меня, обязательно украдёт и женится. Папа трижды ловил Магомеда возле нашего дома, усаживал на скамейку под старой грушей и проводил воспитательную работу. Чисто идеологическую. Отец  был из тех русских офицеров, которые ни на детей, ни на подчинённых солдат никогда руку не поднимут. После третьего мужского разговора Магомед поклялся, что больше пугать меня не будет, а будет ждать, пока выросту. Вскоре его забрали в армию. Этот частный конфликт в диалоге разных культур разрешился мирно, потому что среди его участников нашёлся человек с большим жизненным и воспитательским опытом, унаследовавший ту традиционную этику, носителями которой были русские крестьяне до эпохи всеобщей коллективизации и почти такой же алкоголизации. 
    
     Вторым катаклизмом было дагестанское землетрясение 1970 года.  Если правильно помню, в эпицентре (Кумторкале) – 7 баллов, в Буйнакске – 6,5  баллов, в Махачкале – 5 баллов. Была середина мая, конец восьмого класса. В школьном актовом зале шла репетиция чего-то выпускного, песенного. Наташа-аккомпаниатор сердито закричала: «Девчонки, перестаньте трясти пианино!» В зале вдруг потемнело, на наши головы и плечи с потолка полетели тонкие хлопья побелки. Мы рванулись со сцены к выходу. Казалось, за дверью этот кошмар кончится. Но ключ то заедал, то проворачивался. На меня сзади навалились, расхлябанный замок не выдержал, створки старинных дверей распахнулись и я увидела, как в вестибюль второго этажа и дальше по  центральному коридору, почти беззвучно, плотно, единой массой, с верхних  лестниц текли ученики. Их вели учителя, очень быстро,  с отрывистыми негромкими командами. Я примкнула к массе. По первому этажу все побежали. С потолка  уже  падали большие куски дореволюционной штукатурки. Во времена Темир-Хан-Шуры  эта школа была первой в Дагестане гимназией. Поток бегущих чуть сузился перед светлым прямоугольником наружных дверей, и мы, наконец, оказались во дворе. Наступила релаксация. Дети бегали, кричали, смеялись. Учителя собирали и пересчитывали классы. Погода была пасмурная, чуть накрапывал дождь. Школа, к счастью, не рухнула. Позже кто-то вынес брошенные там вещи. Нас отпустили по домам. Подземные толчки, по затухающей, продолжались с неделю. Почти всё время был туман, моросило. И почти непрерывно лаяли и выли собаки. Их в Буйнакске было много, и дворовых и бездомных кутанских собак – помесных кавказских овчарок. Три ночи мы с мамой спали в саду на железной солдатской койке. В нашем домике  после первых, самых сильных толчков одни углы комнат стали острыми, другие - тупыми. Обои полопались. Труба развалилась. При повторных толчках с крыши сыпались кирпичи и черепица, а листы наружной обшивки стен глухо стучали. Лёжа без сна под абрикосовым деревом в трёх метрах от стены дома, я ощущала чуть моросящий дождик сверху и колыхание земной тверди снизу. Беспомощность и отрешённость. Но ремонтировать дом и жить в нём после землетрясения нашей семье не пришлось. В школах города занятия не возобновились. Экзамены за восьмой класс не состоялись, оценки нам выставили по четвертным.
     Кончился май. В помощь пострадавшему Дагестану соседние республики выделили бесплатные путёвки в пионерские лагеря. Я выбрала Северную Осетию на две смены подряд и не прогадала. Там, в пригородной зоне осетинской столицы (тогда Орджоникидзе, ныне Владикавказ), в лагере «Спутник», расположенном выше города по ущелью, было красиво, легко и весело.  Когда в ущелье моросил дождь, я копалась в библиотечных книгах и, конечно, нашла много Лермонтова. Всё прочитала, переосмыслила личный опыт с учётом  полученной информации и простила Буйнакску свои страдания. Простила даже испорченные в его тяжёлой грязи три пары заграничных сапог и украденные в школе из портфеля немецкие канцелярские штучки. Кончились две смены в пионерлагере, и из Орджоникидзе я отправилась не в Буйнакск, а в Махачкалу, к новому месту службы отца. С того лета помню наизусть почти все стихи Лермонтова о горах. Особенно нравятся вот эти:
               
                Синие горы Кавказа, приветствую вас!
                Вы взлелеяли детство моё;
                Вы носили меня
                На своих одичалых хребтах,
                Облаками меня одевали,
                Вы к небу меня приучили,
                И я с той поры
                Все мечтаю о вас, да о небе ….

    В Северную Осетию я потом ездила неоднократно, и в столицу, и в горы.   Десятки раз транзитом проезжала железнодорожную станцию Беслан. Сейчас само это слово – болевой укол. Из научной литературы почерпнула, что обстановка межэтнической и межконфессиональной толерантности в республике Северная Осетия - Алания складывалась веками. Это отдельная тема. Оставим её тому, кто лучше знает тот край и народ. Вернёмся к юной деве, переехавшей из Буйнакска в Махачкалу.

МАХАЧКАЛА

Вы знаете, над городом моим
Гора – как перевёрнутый корабль.
 
     Это про Тарки-Тау. Первые строчки стихотворения, написанного в  пятнадцать лет. Остальные приводить не стоит. Слабо зарифмованные всплески эмоций, а в финале, как положено, - «далёкий парус алый». Гриновскую ноту в Махачкале я нашла в первое же лето. Если от верхней точки Петровской горки (от крепости/тюрьмы) идти на юг по мощёной улице, слева видишь переулки старого города, круто сбегающие к Буйнакской, совсем внизу – порт, а дальше на юго-восток – море до горизонта. Белёные стены саманных домиков, старухи в чёрном на табуретках у раскрытых дверей с марлевыми занавесками, башня маяка за спиной, булыжники под ногами, лёгкий бриз и запах водорослей, чайки над портом, южное солнце и сине-зелёное море  – чем не Зурбаган?
 
     Основная часть Махачкалы, в прошлом Порт-Петровска, лежит в ложбине между двумя горными складками. Вдоль каспийского берега – невысокий гребень с Анжи-аркой, или Петровской горкой, а дальше, в глубине суши –  Тарки-Тау. Много раз, подъезжая к Махачкале с севера или с юга, я высматривала знакомый силуэт этой большой горы, чтобы почувствовать, что я, наконец, дома. Моё школьное образование началось в Белоруссии, продолжилось в Германии, а закончилось в Дагестане. На Махачкалу пришлись два последних класса, девятый и десятый. В школе имени Героев Космоса. С видом на море с одной стороны, и на озеро на фоне дальних гор – с другой. Окна 9-го А были обращены к озеру: 
               
                Словно свечи стоят тополя,
                Опалённые заревом осени.
                Засыпает тихонько земля,
                Тень ложится на зеркало озера…
    
     Смутно припоминаю какие-то коллизии, страдания, влюблённости, разочарования. Где-то между ними была учёба. Всё как у всех старшеклассников мира. Разглядываю выпускной альбом - боже, какие мы разные! Нина, Саша, Гасан, Оля, Наида, Алик, Галя. Сколько было национальностей? - Не знаю, не считала. Десятка полтора, наверное. Даже один ассириец был. Мешали эти различия кому-нибудь из нас дружить, с кем хотелось? - Никогда.
    
     В той жизни было много романтики и стихов. На городской телестудии раз в месяц вживую шла часовая программа «Лепестки поэзии» с участием старшеклассников. Излишне спрашивать, была ли среди них пишущая эти строки. Репетиции каждого выпуска «Лепестков» превращались в бурные заседания клуба юных любителей поэзии. Ещё в той жизни было много моря. Особенно в пляжный сезон. Курортная программа включала утреннюю пробежку от дома до ближайшей бухточки и там зарядку с заплывом, дневные купания с друзьями на разных пляжах города,  пикники в загородных зонах отдыха, участие в рыбалках отца, которые бывали и на рассвете, и на закате, а то и с ночевой. Я научилась прыгать с пирса, кататься на волнах в небольшой шторм, подолгу лежать на воде в штиль, нежась в тёплом верхнем слое. Плавала много и без устали. Доплывала на спор до дальних портовых буёв. Словом, вела русалочий образ жизни.

     Город в целом был вполне комфортной средой обитания. В отличие от Буйнакска, девушки могли спокойно ходить по улицам в брюках (но не в шортах). Вечерние гуляния не представляли опасности. Даже ночью на море было не страшно, если не одна. Конечно, были окраины, посещать которые  категорически не рекомендовалось. А в каком крупном городе их нет? Берег Каспия тоже не всегда являл собой идиллическое место. В разгар лета полуденное солнце было трудно выдержать даже у воды. Или ветер срывал на пляже тенты и зонтики, уносил оставленную на берегу одежду, а поднятый в воздух песок хлестал по коже, как плётка. Случалось, в воду нельзя было войти, когда она «цвела» или была грязной после шторма. А в иные дни хулиганы, местные или приехавшие на лето, не давали проходу ни на берегу, ни в воде. В таких ситуациях надо было просто вовремя уйти. И этому тоже стоило научиться.
 
    Следующей после моря достопримечательностью столицы Дагестана был Второй рынок - настоящий восточный базар. Вот там межкультурная коммуникация зашкаливала далеко за пределы видимого спектра. Какие национальные типажи! А какие товары! Овечьи шкуры кипами, андийские бурки и папахи, табасаранские ковры и паласы, унцукульское дерево с насечкой, кубачинская чеканка, балхарская керамика. В рыбном отделе – осетры, белуги, стерляди, чёрная паюсная икра в литровых банках. А сколько овощей! А какие фрукты!  Персики, дорогой читатель, – это совсем не то, что с таким названием продаётся в супермаркетах. Настоящий спелый персик – как цветок, полностью раскрывшийся летним днём. Тряхни посильнее такой цветок, и опадёт лепесток. Чуть нажми на спелый персик – и потечёт сладкий сок. Ну, какая тут может быть транспортировка! Кучки таких персиков лежат на рыночных прилавках в конце дня. Остановишься, молча любуясь, а усталый продавец с радостью к тебе: «Бэри, дэвушка, даром аддам, да-а». Да мне, что, денег жалко за такую прелесть? Четыре персика мелочь стоят. Лезу в сумку, достаю деньги, а он ни в какую: «Так забирай!»
 
Факультет иностранных языков ДГУ

     После школы был факультет иностранных языков Дагестанского государственного университета. Почему именно это? Родители не отпустили учиться на стороне, а на инъязе народ показался интересным, да и профессия неплохая. В нашей учебной группе в течение пяти лет вполне дружественно коммуницировали пять русских девушек, украинка, кумычка, аварка, европейская еврейка, горская еврейка,  лезгин,  даргинка, а ещё Аида, родители которой состояли в крайне нежелательном по внутридагестанским правилам аварско-кумыкском браке. Я не уверена в точности  этнографических данных. Вопрос национальной принадлежности  нас мало волновал в повседневной жизни. К сожалению, в мире большой политики и большой экономики  межкультурная коммуникация представителей тридцати коренных народностей Дагестана, да ещё тридцати не коренных едва ли  может быть бесконфликтной. А дети смешанных семей часто испытывают дополнительные трудности.
   
    Интернациональный демографический прорыв в Дагестане пришёлся на 1950-е годы. Тому способствовали миграционные процессы во время и после войны, оставшиеся в Махачкале  эвакуированные, учёба и военная служба горской молодёжи за пределами республики, стройки коммунизма, развитие собственной системы среднего и высшего образования и, конечно, политика партии и правительства. Однако уже к началу 1970х отчётливо обозначился подъём национального самосознания коренных народов. На Махачкале это внешне не отразилось. Город оставался интернациональным по составу и светским по характеру. Но прирост населения шёл за счёт горцев из глубинки, носителей традиционной культуры. Смешанные браки имели место, но становились непопулярными даже с житейской точки зрения, так как часто распадались. Национальный брак давал бОльшую гарантию стабильности отношений и материального благополучия.
     Но я несколько увлеклась и отбираю хлеб у социологов. Расскажу лучше о клубе туристов, который существовал на нашем факультете. Это был даже не клуб, а небольшая туристическая секция. Походы там проходили как весёлые прогулки через перевалы, с посещением интересных или просто красивых мест, с осмотром уникальных природных и исторических памятников. Люди душевно гуляли по горам, попутно навещая родственников и знакомых. Ночевать предпочитали не в палатках, а в дружественных сельских домах. Серьезных спортивных мероприятий типа восхождений было немного. Или я их не  помню? Зато хорошо помню людей. Ядро секции составляли «старики». Пятеро молодых мужчин и девушка. Магомед, Мамед, Осман, Муталиб, Аслан и Лида. Все – старшекурсники. К ним примкнули четверо первокурсников, включая меня. Вдохновлял всю команду Ибадулла Шахович, преподаватель французского языка. Отношение «стариков» к новичкам было сравнимо с отношением к младшим в семье. А меж собой они часто хохмили, даже частушки были на эту тему:
 
                Нёс Аслан большой рюкзак
                И не мог понять никак,
                Отчего такой тяжёлый –
                Да в  нём камень был пудовый!
                *    *    *
                Муталибу на привале
                Срочное задание дали.
                Он всю важность сознавал –
                Макароны продувал.
                *    *    *
                Осман смету составляет
                И расходы вычисляет:
                Взять Мамеда с Магомедом –
                Всем остаться без обеда.
    
     «Старики» водили нас по своим заповедным маршрутам, с ними мы входили как гости в дома горцев, даже на свадьбах бывали. Из того времени помню горячие лакские лепёшки и прохладный лезгинский айран с огурцами, шашлык из кутума в Самурском лесу и хинкал в Старом Чиркее. Помню радушие, с которым нас принимали и угощали. Было много интересных встреч и забавных случаев. Как-то под Шалбуздагом, в высокогорном Куруше, мы напросились в дом на ночлег. В группе было три девушки, и хозяйка определила нас в отдельную комнату, кстати, чистейший глиняный пол там был с подогревом. Пока стелили постели, она завела со мной разговор, который вкратце можно передать так: «Папа-мама есть? И в горы с мужчинами отпускают? Брат есть? Старший?! И он отпускает?!!!».
 
   Незабываемы впечатления от Гуниба. Это какое-то библейское место, его невозможно описать словами. Гуниб прекрасен в любой сезон и в любое время суток.

                В ореоле серебряно-мглистом
                Над Гунибом луна повисла.
                Я пропала. Теперь до рассвета
                Сна лишит меня таинство это.
 
     Любезный читатель, если Вам доведётся уезжать из Гуниба на рейсовом автобусе с центральной площади, задержите свой взгляд на старых аварцах, которые обычно сидят на табуретах в нижней части годекана. Руки, для упора,  на рукоятях тростей, на головах папахи, на ногах мягкие сапоги или дагестанские галоши на джурабы. Старики молча сидят и созерцают жизнь. Они не подражают японцам. Они никому не подражают, они сами по себе.  Мужчина-горец вообще несуетлив. В любом возрасте. Он может подолгу сидеть - на стуле, на камне, на корточках - и ждать, когда наступит время сделать что-то, на его взгляд, стоящее.
         
     Но вернусь к основному повествованию. Шефское отношение старшекурсников к новичкам сохранялось и вне походов. Обмен житейским опытом был очень кстати во время трудового семестра. За факультетом иностранных языков ДГУ был навечно, как тогда считали, закреплён Дербентский консервный комбинат. О том, как студентки инъяза работали на сортировке и укладке помидоров, мыли банки и варили кабачковую икру, можно написать отдельную повесть. Друзья-старшекурсники помогали наладить быт, сопровождали при выходах в город или на пляж, организовывали для желающих экскурсии в Дербентскую крепость, ограждали нас от посягательств шпаны из магалов (название старых  кварталов Дербента). А ещё шефы поведали нам тайну: «На Дербентском вокзале есть особое место. Это чайхана. Она открывается после полуночи, а закрывается с рассветом».
     Остальное я оценила, когда меня  привели  туда. Застеклённая веранда за чахлыми кустами палисадника. Внутри несколько столиков со стульями в стандарте советского общепита. Длинная, вдоль всей боковой стены, стойка чайханщика. На ней посуда: большие заварочные чайники, маленькие блюдца и традиционные стаканчики армуду в форме восьмерки. Плитки не видно, она где-то  внизу за стойкой. К чаю полагался только колотый сахар на блюдечках. Если спрашивали еду, чайханщик предлагал свежий лаваш и брынзу. Чайханщиком был высокий, худой старик-перс с согнутой спиной. В Дербенте живут лезгины, азербайджанцы, горские евреи, табасаранцы, таты и др., но в том, что это был перс, я, почему-то, не сомневалась ни секунды. Молча, он заваривает чай в фарфоровом чайнике, выдерживает, подаёт посетителю. В зале, кроме нас, ещё четыре человека. Кто эти люди? Дежурные обходчики со станции? Пассажиры, ждущие утренний поезд? Или  просто неспящие-в-ночи? - Зачем мне это знать? Они сидят, держат пальцами «за талию» стаканчики с горячим крепким чаем. Один курит, и сизый дым клубится  под потолком, где горит тусклая лампочка. Приёмник на стойке чайханщика транслирует что-то далёкое и невыразимо прекрасное. Теперь я знаю, это суфийские песнопения. Откуда они ловились? Из соседнего Азербайджана или более отдалённого Ирана? А может, из Сирии? - Какая разница. Только бы они звучали вечно.
     Мы провели так несколько ночей. С рассветом шли из чайханы на море искупаться, а потом на смену, в консервный цех. Как выдержать такой режим, опять научили шефы. Осман  построил  небольшую баррикаду из ящиков чуть в стороне от помидорного конвейера, и юные члены секты полуночников по очереди спали, укрывшись за ней. Вечером в общежитии прихватывали еще два-три часа, а после двенадцати приходил молчаливый провожатый и уводил посвящённых по берегу моря через железнодорожные пути на вокзал в чайхану.
    
     Но однажды произошла катастрофа. В заповедный уголок Востока среди ночи ворвалась западная цивилизация в лице Лариски Ведерниковой и её компании. В руках у Лариски был кассетник, из которого рвался всепобеждающий тяжёлый рок. Лариска плюхнула device на столик в центре, врубила на полную, и, о ужас, они начали танцевать, раскидывая стулья и сдвигая столики. Продолжения я не видела. Мамед и Осман буквально сдёрнули меня со стула, и мы ретировались первыми, чтобы у чайханщика и завсегдатаев не возникло подозрения, что между нами и роковой компанией есть какая-то связь. Связь была самая прямая. Лариска училась в одной группе со мной. Более того, мы с ней могли  считаться «молочными сестрами», поскольку и её вскормила ГСВГ. Правда, у неё там был не средневеково-чопорный маленький Нойштрелиц, а большой и динамичный Восточный Берлин. Она была второй год как оттуда. И Буйнакска на Лариску не было. При консервном заводе мы жили в одном караван-сарае на шестьдесят коек, который именовался женским общежитием. Но общались мы с ней  очень мало, и я никогда не выдала бы тайну  ночной чайханы. Их компанию навёл кто-то другой. После тех буйных танцев чайхана закрылась, возможно, только до отъезда студентов. Но мы об этом уже не узнали. Кончился консервный семестр. Я подалась на весь август в Ленинград, а наши старики-выпускники разъехались кто куда. Каждый отбыл к месту постоянной прописки, чтобы выполнять свой долг перед семьей, родом и народом. И в этом не было ничего пафосного.

Комитет ВЛКСМ Даггосуниверситета

     Про комитет комсомола можно, конечно, вспомнить всякое, но, по большому счёту, это было место обретения друзей и ценного жизненного опыта. Магомед-Салих Гусаев. Меня избрали членом комитета и познакомили с ним, когда он был студентом истфака и комсомольским секретарём университета. Позже я общалась с ним как с работником Махачкалинского горкома комсомола. Высокий, сильный, жизнерадостный и властный. Он виртуально вернулся в мою, уже уральскую, жизнь через двадцать лет, в те страшные августовские дни 1999-го, когда на склонах гор у Ботлиха лежали мёртвые тела  солдат. Меня охватило отчаяние. В мозгу зациклилось лермонтовское: «В полдневный жар в долине Дагестана с свинцом в груди лежал недвижим я». Неужели  всё повторяется?  В новостных программах увидела и услышала Салиха, ещё более решительного и властного, чем в юности: «Басаев никогда не войдет в Ботлих!» Как министр по делам национальностей в правительстве Дагестана, он, наверное, делал тогда всё, что мог. Басаев не прошёл. Гусаеву отомстили. Было несколько покушений. Магомед-Салих погиб.
     Таковы драматические события конца девяностых – начала двухтысячных. А в описываемый период конца 1970х Гусаева сменил на посту секретаря комитета ВЛКСМ ДГУ Магомед Аммаев. Я почти год была у него вторым замом. Вверенный мне идеологический отдел занимался практически всеми вопросами студенческой жизни. Во время перерывов в той кипучей деятельности Магомед иногда давал мне уроки аварского языка, объяснял иерархию аварских родов и рассказывал о не чуждых ему хунзахских князьях. Я поверила в его княжеское происхождение. Почему? В любой публичной ситуации он сохранял лицо, не поступался чувством собственного достоинства. Не выказывал особого подобострастия перед горкомовскими и обкомовскими начальниками. И ещё, он всегда просил меня не оставаться на неофициальную часть расширенных комитетских активов. «Лена, Наби сейчас всё привезёт, Раечка в моём кабинете стол накроет, а ты, пожалуйста,   иди домой»,   -  это речь князя по крови. В благородном собрании гусарщину можно было начинать только после того, как его покидали дамы, и мужчины оставались одни. В целом, работу с М.А. Аммаевым можно охарактеризовать как полный межкультурный консенсус. Первым замом Магомеда был  Руслан. Его нынешняя работа несравненно сложнее нашей комитетской деятельности. Да хранит его Всевышний с тем именем, которое Руслану ближе! Тогда, в юности, Руслан разъяснил мне восточную мудрость, сокрытую в слове  кисмет – судьба.  Мы были хорошо знакомы и по университетскому горному клубу. Иногда ходили в одной связке. Однажды, когда я шла по гребню, а Руслан меня страховал, сложилось  стихотворение, которое посвящается ему:
 
                По гребню иду, по гребню.
                Всё, что вокруг – Небо.
                Гребень, верёвка и друга взгляд –
                Вот моя Земля.
                Слева отвес, справа – почти.
                Надо пройти, мягко пройти,
                Не шелохнуть снежный карниз
                И не смотреть вниз.
                Как нестерпимо громко
                Снега хрустит кромка.
                Нет, не для хладнокровных
                Горы – для волевых.
                Ну а в судьбе – по гребню
                Пробовали Вы?
    
     В комитете комсомола всегда было много посетителей, и происходили довольно неожиданные встречи. Как-то в обычной рабочей обстановке я бросила реплику  Руслану: «Ты бы ещё Золотую Орду вспомнил!» А у торца моего стола сидел и писал какое-то заявление студент-юрист с четвёртого курса. Имени не помню, но был он уже партийный, после армии, ногаец и занимался у нас комсомольскими оперативными отрядами. Услышав мои слова, он произнёс, тихо, только для меня: «А кто её забывал? У нас в семье ордынское золото передаётся по женской линии из поколения в поколение. А те кибитки, что Суворов вырезал, мы поимённо помним». Это было сказано вполне  добродушно, но я, в растерянности, могла только изобразить немую сцену. В голову лезли отрывочные мысли: «А мне кого  высматривать в глубине веков? Воронежских крестьян? Во времена Орды в тех местах, кажется, были  половцы. Польских панов? Да ведь они Смутное время потом устроили. И откуда пришли на Урал предки моей второй бабушки?» Вид у меня, наверное, был дурацкий в ту минуту. А прямой потомок золотоордынских ханов сидел передо мной и улыбался.
     В комитете я познакомилась с Викторией, моей дорогой подругой. На комсомольском поприще она отвечала за шефство университета над школами Махачкалы. Сейчас это благополучная и респектабельная дама, живущая в Москве уже большую часть своей жизни. Она вполне состоялась как научный работник, администратор, жена и мать. А за рулём своего авто Вита - юная всадница на лихом коне. Разъехавшись в разные города, мы не прерываем общения. Встречаемся обычно у неё в Москве. Вита даже отыскала наши родственные корни в замысловатых сплетениях генеалогических древ польской шляхты. Она - крёстная моей дочери. Но изначально, мы – две русские девчонки, которые встретились и подружились в Махачкале. Разница между нами в том, что я там просто хорошо адаптировалась. Могу даже говорить с махачкалинским акцентом, но не решаюсь, поскольку   имитация может обидеть собеседника. В устах Виктории - это живая речь. В родном городе у моей подруги слегка меняются интонации, но она остаётся такой же естественной, как в Москве. Вот где богатство натуры! Родители Виты были доцентами Дагестанского университета. Её бабушка – из польского рода Пашкевичей, дедушка – казак из Хасавюрта. В общем, с предками Виктории повезло. А мне повезло с ней.

Студенческая жизнь
    
     Вернёмся, однако, в Alma Mater. Межкультурное внутреннее и внешнее общение студентов Дагестанского университета  осуществлялось в учебных аудиториях, в клубах по интересам, на общественных и развлекательных мероприятиях, на сельхозработах. Студенты в более северных регионах России прекрасно знают, как сближает «картошка». В Дагестане студенты обычно убирали виноград. Ситуации межкультурного общения в той обстановке могли быть разными. Рассмотрим случай наибольших контрастов: она – русская студентка, он – местный житель. Место действия – винсовхоз в Дербентском районе ДАССР. Время  – сентябрь 1970х. Утром после завтрака студентку ждёт солнечный хайван - в данном контексте виноградник. До обеда она срезает гроздья винограда и наполняет большие пластиковые корзины, которые  затем надо перемещать к машине. При пересыпании винодельческого сырья в самосвал студентка позволяет себе лёгкий трёп с молодым шофёром. Вечером, в общежитии, раздаётся стук в дверь. Студентка открывает и видит утреннего красавца-джигита с трёхлитровой банкой тёпленького портвейна, только что из-под заводского крана. Джигит улыбается, а ей надо быстро определиться с выбором. Если она позволит ему войти и сорганизует соседок по комнате на вполне невинный «портвейн при свечах», он будет больше уважать себя и на следующий вечер придёт и потребует продолжения банкета. А если отказаться от такой формы общения, он будет больше уважать её, здороваться при встречах, предлагать помощь на хайване, а с банкой портвейна пойдёт стучаться в другую дверь. Вот такая ситуация межкультурного общения. Какой из вариантов её развития будет реализован? Возможен ли третий путь? Чтобы не напрягать далее любезного читателя, скажу, что в прежние годы люди были добрее, и конфликт интересов разрешался без морального или физического ущерба какой-либо из сторон. Когда сезон уборки винограда закрывался, студенты спокойно возвращались в Махачкалу.
 
     Учёба, общественная деятельность, трудовые семестры в июле, сельхозработы в сентябре – всё это вспоминается как будничное течение студенческой жизни. Праздником были  горы. Они давали ни с чем не  сравнимое ощущение свободы и лёгкости, переходящее в восторг и эйфорию. Чтобы справляться с рутиной, мне постоянно требовалась такая эмоциональная подпитка:
               
                Ты как моряк на суше.
                И среди дел и вздора
                Бьётся вопрос насущный -
                Скоро ли снова в горы?
                Им отдаёшь, несказанным,
                Праздники и воскресенья.
                Горы – моё наказание.
                Или моё спасенье?
             
     Горный клуб ДГУ, в который я пришла на третьем курсе, был классным во всех отношениях, но он существенно отличался от факультетской секции туризма. Главной целью университетского клуба был спорт: горный туризм, альпинизм, спортивное ориентирование, скалолазание, рафтинг. Приоритетными считались слёты, сборы, альпиниады, соревнования, восхождения, первопрохождения, скальные стенки, новые маршруты, альплагеря, квалификационные разряды. Мои ровесники быстро осваивали высокогорье. Росли их опыт и мастерство. Клуб в целом стремился не отставать от других аналогичных организаций. Имела место здоровая спортивная конкуренция. Я не выдерживала её из-за  мигрени, укачивания в транспорте и горной болезни, которая неизменно настигала меня на высоте. Тренировки мало помогали. Друзья поднимались всё выше. А мне надо было остановиться. Кисмет. Но хватит прозы. Перейду на стихи, которые  писались в те годы.
 
Летом в Горном Дагестане

1. Утро

Утро началось с абрикоса,
От росы ещё не обсохшего.
Кто-то из ребят осторожно
В руку мне его опустил.
Сон ушёл. Ладонь холодило
Это солнцебокое чудо,
И за тонкой стенкой палатки
Стал слышнее лепет реки.
Захотелось встать и умыться
Той водой, холодной и звонкой.
Расстегнула спальник, обулась,
Вышла из палатки. Вокруг –
Горы. Как впервые. В полнеба.
И заря разлита на синем.
Сонное селенье за речкой.
Сад, белёсый весь от росы.
Это на мгновенье, а после
Вверх поплыл туман по ущелью,
Синее растаяло в небе,
Розовое стало теплей.
Блики по воде побежали.
Замычали сонно коровы.
Дымом потянуло, и двери
Стали открываться в домах.

2. Полдень

Пыль на дороге, белая, пухлая,
Жаром пропитана.
Солнце, помилуй, разве так можно?
Хватит испытывать!
Клён у обочины. Листья поникли –
Терпение кончилось.
Тень боязливо к стволу прижалась,
У корня скорчилась.
Кажется, всё в этом зное густом
Разомлело и замерло.
Плотно висит в коридоре ущелья
Звенящее марево.
А за тем поворотом – тень,
И прохлада влажного камня.
Из-под сланцевых колких пластинок
По капле сочится вода.
Туда не доходит солнце,
Под козырёк скалы.
Даже в этот горячий полдень
Там тень и прохлада,
Тень и прохлада …там,
За поворотом дороги.

3. Вечер

Тихо подкралась луна
И озарила ущелье.
Свет просочился в туман,
Скалы и воду покрыл.
Горная речка бежит,
Бьётся о камни порога
И разрывает на них
Щедрый подарок луны.

4. Ночь

Небо бывает мягким,
Тёплым, как чёрный котёнок.
Выгнув тонкую спинку
И тихонько мурлыча,
Он осыпает искры,
Что скатываются на Землю
И гаснут в густой траве.
- Сплю.
               
        *  *  *
               
Сплав по Самуру

Чалка с ночёвкой в старом саду.
                Дивная чалка.
Утром, прощаясь, сказал аксакал –
                Берите, не жалко.
Вон пропадают в тёплой траве
                под каждой из яблонь
Самые вкусные на земле
                ахтынские яблоки.
- Ну а река, что впереди,
                за поворотом?
- Да ничего, нормально река.
                К морю плывёте.
Можно, так можно. Комплексов нет.
                С радостью явной
Мы насыпаем в плоты на брезент
                ахтынские яблоки.
А через час – просто кранты!
                Помнят ребята
Как понесло наши плоты
                на перекаты.
И под веслом, и в голове
                – водовороты.
Только одно видится мне
                чётко, как фото -
Пенной воды оживляя цвет
                пятнами яркими,
Сами плывут в Магарамкент
                ахтынские яблоки.               
               
*     *     *

У подножия Аддалы

Две минуты перед выходом.
Проверяю, всё ли так.
Помолчит Пашук и выдохнет
Нам команду «Под рюкзак!»
А зачем иду – не ведаю,
Или слово то не найдено.
Не сказать, чтоб за победою.
Но зачем-то это надо мне?
Не подкупишь гору криками.
Вот вершина, ниже – ты.
Будет нудно вязнуть в триконях
Каждый метр высоты.
Снег изломан ледорубами,
А в изломах – синева.
Нет, я здесь не стала грубою.
Только вглубь ушли слова.               
               
  *      *      *               
 Я в Гунибе. Три беспечных дня,
Полных света, гулких скал и песен.
Можно размечтаться у огня
И стереть обыденности плесень.
Веселюсь, насколько хватит сил.
Беззаботна  – до самозабвенья.
Но уже автобус подкатил,
Тот, что отвезёт меня к сомненьям.
Не спасают горы от забот.
Просто в жизни всё совсем не просто.
И уплыл Гуниб за поворот
Как мираж, как неоткрытый остров.
 
*  *  *               
               
       Летом 1977 года я закончила университет. Студенческие годы в Махачкале прошли в обстановке нормального человеческого общения. Единственный   конфликт, который можно считать межэтническим, случился  перед самым выпуском. Я надеялась и имела основания получить направление в аспирантуру. Но не получила. На личном приёме у ректора услышала, что из кавказской республики в Ленинград  должна поехать девушка-горянка. Представьте  бурю моего негодования. В очную аспирантуру Ленинградского института языкознания я поступила два года спустя, добившись-таки направления от Даггосуниверситета. А ещё через шесть лет очевидец тех событий назвал причину первого отказа,  скрытую   от меня  двадцатидвухлетней: «Ректор не хотел, чтобы место пропало. Он ведь знал, что ты после аспирантуры назад не вернёшься». О, мудрые старые горцы! Они  понимают проблемы русских девушек глубже, чем сами девушки. В выпускную пору у меня и в мыслях не было навсегда покинуть Махачкалу, слишком многое с ней связывало. Но после двух лет работы  желание уехать насовсем стало вполне осознанным. И в этом я не была оригинальной. Многие подруги  моей юности уже давно живут не в Дагестане: Виктория  – в Москве, Татьяна – в Ростове, Ирина – в Киеве,  Валентина – в Лос-Анджелесе, Юлия – в Курске, Марина – в Кисловодске, Людмила – в Ставрополе.  Кисмет.

                Вариация на тему Киплинга               

                Мы уже не вернёмся назад, старина,
                Никогда не вернёмся назад.
                От какой-то из бед мы уйдём на тот свет
                И уже не вернёмся назад.
                Вдаль плывём, ищут берег глаза, старина,
                Ищут берег далёкий глаза.
                Но уже не вернёмся назад, старина,
                Никогда не вернёмся назад.
         
     Бытие не всегда определяет сознание. Уехав из Дагестана много лет назад, я никак не могу с ним расстаться. Как тот лермонтовский кавказец, который, получив отставку и пенсион, «покупает тележку, запрягает в неё пару верховых кляч и помаленьку пробирается на родину, однако останавливается всегда на почтовых станциях, чтобы поболтать с проезжающими».

     В Екатеринбурге я чувствую себя как дома. Сказались годы и гены. Как-никак, родная бабушка моя, Мария Филипповна Круковская, в девичестве Серёдкина, - коренная курганочка.  А Курган недалеко от  Екатеринбурга. Исеть впадает в Тобол. И Уральские горы – тоже горы. Даже в окрестностях города есть места, впечатляющие своей красотой и величием. Побывала я в Альпах: австрийских, швейцарских, французских, баварских. Как туристка, но тоже хорошо. В один из отпусков заехала на Кавминводы, как будто в гости к Лермонтову. Всё нормально. Есть чувство красоты и ощущение восторга. Но нет вдохновения на стихи. Пишу всё больше что-нибудь учебно-методическое. Давно не была в Дагестане. Надо бы созвониться с Викторией и летом вместе съездить в Махачкалу. Хотя не знаю, не уверена. По данным последней переписи русские составляют только четыре процента населения Дагестана. А было двадцать пять процентов.