Неожиданная встреча. Глава 26 Роман Безотцовщина

Работники госпиталя ждали очередной транспорт с раненными. Как всегда, во дворе развернули полевой палаточный пост для их первичной санитарной обработки. Я издали посматривал на слаженную работу медперсонала и всматривался в лица прибывшего пополнения.

 Как всегда, ждал чуда – встретить среди фронтовиков своего отца. Ожидания ничего не дали. Но вот среди транспортируемых в приёмный покой людей один человек смотрел на меня так, как будто во мне видел знакомого. Его голова была забинтована, и при неполном обозрении лица я не мог узнать в этом человеке знакомого, но сердце моё почему-то дрогнуло. Вскоре я забыл про этот эпизод. Больных обработали, оформили и распределили по отделениям. Мама была на дежурстве. Вместе с вновь прибывшими больными поступили медицинские сопроводительные документы. Размещение по палатам было хлопотным делом.

Тяжелобольных старались положить вблизи выздоравливающих, чтобы они могли их опекать в случае необходимости. Мама в тот день была вся в заботах – с первых минут поступления больных им назначали общеукрепляющее лечение по предварительному диагнозу. В этой круговерти мама не очень-то вглядывалась в лица новичков и не уловила момент, когда за нею следили глаза одного из них.

Бинты перекрывали часть его лица, и только выразительные глаза небесной голубизны смотрели вокруг, выхватывая из множества людей в больничных пижамах беленький халатик медицинской сестры, боясь потерять его из вида. Вскоре он осмелился произнести тихим голосом:
– Сестра! Подойдите ко мне.
– Что ты хотел, миленький? Поправить повязку? Обожди немного, я ещё устрою двоих и подойду к тебе. Потерпи, это не долго, – сказала мама и занялась теми двоими, один из которых еле стоял на ногах.

– Вот я и освободилась. Давай поправлю повязку. Где она тебе мешает? – обратилась мама к больному, который ожидал её.
– Ничего мне не мешает, просто я хотел у вас спросить: это вы – Анна Андреевна из Тёпловки?
– Да, я – Анна Андреевна Цыбулька. А ты в какой связи спрашиваешь? Ты родом оттуда, что ли?
– Нет, Анна Андреевна, родом я из другой местности. Просто мы вместе жили у Надежды Сергеевны на квартире. Помните призывников, которые проходили обучение в Тёпловке?

Мама внимательно всматривалась в перебинтованное лицо молодого человека и вдруг, узнав его, с радостью, удивляясь такой встрече, воскликнула:
– Неужели Тимоша? Тимошенька… жив! Слава Богу, уцелел!
– А я узнал вашего Серёжу и догадался, что и вы должны быть где-то поблизости. Правда, он подрос, изменился, но голос и речь остались характерными для него. Не предполагал, что вы меня помните. Виделись мы недолго, да и времени прошло немало…

– Помню тебя, Тимоша, помню, и товарищей твоих запомнила, но не так чётко, как тебя. Мы с Наденькой частенько вспоминали вас. Такие молоденькие, почти дети и вдруг – на фронт.

Радовались, когда ты написал Наденьке. Читали письма и молились за твоё здоровье. А потом письма перестали приходить. Наденька очень переживала – запал ты ей в душу. Одиноко ей одной было – муж погиб, детей нет. Никого рядом, никого на отдалении, а тут волею случая появился ты. Вроде ничего особенного не произошло, а след остался… Ладно, Тимоша, мы с тобой ещё обо всём поговорим. Сейчас мне некогда. Нужно проверить новичков, может, кому-то моя помощь нужна. Извини, я побежала.

На следующий день мама пришла на работу пораньше, чтобы до приёма дежурства поговорить с Тимошей. Она осмотрела повреждения, полученные им при ранении. На правой стороне лица разрывной пулей разворотило ткани, зияла воспалённая красная ниша. Были видны повреждения – отсутствие зубов, деформация верхней губы, носа, части подбородка.

Ранение серьёзное, но не самое страшное. Восстановив повязку, мама, подбадривая его, сказала:
– Да, работы врачам будет немало, но, Тимошенька, к счастью, не повреждены глаза, не задеты слюнные железы. Сделают тебе несколько операций – восстановят поверхность лица, вставят зубы, поправят нос, разгладят рубцы и будет всё в порядке. Красавец из тебя не получится, но выглядеть будешь вполне прилично.

Тимоша внимательно слушал мамины слова. Чувствовалось, что он хотел услышать что-то обнадёживающее, позитивное. И он это услышал.
– Что тебя ещё беспокоит? Почему ты не встаёшь с постели? – спросила мама.
– У меня было ещё ранение ноги. Раздробило кости, и рана всё время гноится, никак не заживает. Я лежал в другом госпитале, врачи собрали там ногу из осколков. Хотели ампутировать, но в последний момент хирург решил попытаться её спасти, и вот – получилось. Сказал, что нога поправится, а с операцией на лице откладывать не следует, и отправил меня в ваш госпиталь. Вот такие у меня дела.

– Ничего, дорогой, у нас врачи хорошие, поставят тебя на ноги. Ты ещё «камаринскую» будешь плясать с Наденькой!
– Правда? Или вы шутите?
– Нет, не шучу. Ждала она от тебя весточки, переживала. Давно мы с ней не обменивались письмами, но я думаю, что она будет рада получить от тебя письмецо. Непонятно только, почему ты ей не писал?
– Не хотел её обременять. Весь покалеченный. Зачем я кому-то такой нужен? Стеснялся я своего бедственного состояния, – сказал он грустно дрожащими губами. – Расскажите мне про неё. Неужели она меня помнила и письма ждала?
–Ждала, ждала и теперь ждёт. Ты напиши ей, порадуй тем, что нашёлся. А как сложилась судьба у остальных твоих соратников? – спросила мама.

– В живых никого не осталось. Мы служили вместе. Они полегли в течение месяца. Как я остался живым в том пекле, непонятно. Бои шли страшные, а нам выдали по пять патронов, а винтовки предложили забирать у убитых. Вот мы и ходили всей толпой за живыми, у которых винтовка могла освободиться. В голоде, в холоде.

 Котелков не дали, а трофейную посуду брать не разрешали. Иногда наварят каши, а взять её некуда. Прямо в пилотку накладывали, ели руками, пятернёй, так и перебивались. Потом уже немного обжились, подбирали у убитых и комплектовали своё вооружение, обувь, патроны, каски. Много тогда наших полегло. А Василия я хоронил возле какой-то мельницы. Приказали взять, чтобы немцы ею не воспользовались. Взяли! А она уже много лет не работала, а тридцать человек за неё погибли, и Вася – в том числе.

 Миномётный осколок попал ему в голову. Каска не помогла. Накануне, перед боем, мы вспоминали Тёпловку и как парились в бане. Вася у меня и теперь стоит перед глазами – красивый, весёлый, дружеский. Перед боем предложил отдать продукты детям местных жителей.
– Если останемся живыми, то не пропадём без этого пайка, а если уж… – пусть дети своё здоровье укрепят, голодные же все, плохо молодому организму голодать. Детям нужно расти и крепнуть, – сказал Василий. Вот какой он был, царствие ему небесное…

Тимоша задумчиво смотрел в потолок, отвечая на мамины вопросы, и глаза его увлажнились. Мама взяла его руку и, поглаживая её другой рукой, сказала:
– Не печалься. Ничего не поправишь, друзей не вернёшь, и не нужно разрушать своё здоровье тоской и кручиной. У меня тоже не всё сложилось – умер младший сын, от мужа так и нет известий, война уже идёт к завершению, а ничего не могу о нём узнать. Может, погиб, может, в плену, может, в госпитале. Война по-всякому может повернуть жизнь.

Мама разволновалась. Даже голос изменился: вместо привычно звонкого казался приглушённым, низким. Она сделала паузу и, заметив, что Тимоша ждёт продолжения разговора, сказала:
– А Серёжа – со мной. Тяжело ему без отца. Ждёт его возвращения, надеется. Без отца и мне его сложно воспитывать.

Вдруг прервав разговор обо мне, она неожиданно спросила:
– Тимоша! Ты помнишь вторую квартирантку, Танюшу? Двое деток у неё было – девочка и мальчик. Так вот – её муж погиб на фронте, а дети умерли в один день от кори. Бедненькая, как она страдала – не передать. Уехала из Тёпловки и ушла на фронт. Жива ли наша Танюша, или погибла, не знаю. Писем не присылала. Вот какие события развивались в Тёпловке.

– Анна Андреевна! Я не знал, что ваша фамилия Цыбулька. Так вот, что я хотел вам сказать, узнав это. Меня спас от верной гибели Иван Цыбулька – нашёл раненного и вытащил на себе вдвоём с товарищем из зоны обстрела. Он из Белоруссии. Может, ваш родственник? Муж или брат?

– Нет, Тимочка, мои братья – железнодорожники, их не пустили на фронт, они доставляют воинские составы из Сибири. Старший брат – военный лётчик-истребитель Цыбулька Тимофей Андреевич – погиб в начале войны в воздушном бою, а муж имеет другую фамилию. Так что тебя спас наш однофамилец, слава его подвигу! Ну, ладно, Тима, нужно смену принимать. Мы теперь с тобою будем часто видеться, ещё наговоримся. Напиши Надежде. Напиши, не откладывая, всё как есть опиши, ничего не скрывая…

Мама ушла, а Тима долго лежал, глядя в потолок, обдумывая мамину подсказку. В его сознании застряла мысль о том, что покалеченная нога и обезображенное лицо будут препятствием к сближению с Наденькой, о которой он всё время вспоминал с нежностью и любовью. Терзаясь сомнениями, он не осмелился сделать решительный шаг, отложив переписку на неопределённое время. Интенсивное лечение, операции, проблемы с ногой отодвинули Тимошины заботы с мыслями о Надежде Сергеевне. Мама больше на эту тему не говорила, пока не говорила. Но вот однажды она пришла на работу пораньше и сразу прилетела к своему подопечному. Тиме на днях сделали очередную операцию, и он, лёжа неподвижно, повернувшись к стене, не заметил маминого приближения.

– Тима! Как ты себя чувствуешь? – спросила мама.
– Хотелось бы лучше, чем есть. Терпеть можно, и на том спасибо. Мысли всякие одолевают. Вот вылечат, выпишут, а что потом? Мне даже податься некуда. У меня ведь никого нет, – грустно сказал Тима и вздохнул.

– Так вот, Тимочка! Хорошую весть я тебе принесла. Не хотела говорить заранее и тебя не смогла убедить насчёт письма к Наденьке. Пришлось самой написать ей, о нашей встрече рассказать. Она мне ответила и тебе весточку вложила.
Мама достала из кармана халата конверт, вытащила письмо для себя, а второе протянула Тимоше.

– Читай! – сказала мама и отдала небольшой листик.
В нём говорилось: «Дорогой Тима! Анна Андреевна мне всё о тебе сообщила. Я рада, что ты жив, а твои раны доктора залечат. Меня ничего не смущает в отношении твоего внешнего вида. Я знаю, каким ты был красивым. Таким в моих глазах и останешься! Пусть тебя ничего не печалит. Я тебя приму с любовью таким, какой ты есть, а твою красоту мы возродим в наших будущих детях. Приехала бы к тебе, но на работе не отпускают. Наша служба тоже серьёзная, с соответствующей дисциплиной.

 Приезжай ко мне, как только выпишут из госпиталя. Мой дом – твой дом! Ближе и роднее, чем ты, у меня никого нет. Я буду беречь тебя, беречь и лечить, любить и заботится. Можешь быть уверен во мне. До скорой встречи! Береги себя, соблюдай лечебный режим и не думай ни о чём плохом! Всё будет хорошо. Твоя Надежда. Жду от тебя смелого письма».

Тима, не веря в реальность такого события, бережно держа письмо, повторно углубился в чтение. Мама смотрела на него и видела, как лицо его преображается. Он воспарял душой, глаза его светились, дыхание стало прерывисто-взволнованным и он, прикрыв лицо рукой, на какое-то время замер. И только по вздрагиванию тела было понятно: он плачет. Мама не стала его тревожить разговором и тихонько отошла.

– Вот она, правда жизни. Человек, перенёсший столько ударов судьбы – ранений, операций, не плакал от этих страданий, а доброго слова не выдержал, – подумала мама.
Она пошла на пост, потом через некоторое время возвратилась в палату.

 Тима сидел на кровати. Он рассматривал своё лицо в зеркале и был совершенно спокоен. Увидев маму, заулыбался, встал на ноги и, подойдя к ней, поцеловал её руку со словами благодарности:
– Спасибо вам, Анна Андреевна! Вы для меня сделали главное – вернули мне уверенность, что я тоже кому-то нужен! Не умею я красиво говорить, а то бы выбрал для вас самые красивые слова.

          Помолчав немного, он задумчиво завершил разговор:
– Анна Андреевна! А она – действительно, моя НАДЕЖДА!
          Его глаза светились радостью, а движения стали смелыми, энергичными. Человек в мгновение преобразился, и казалось, что нет теперь в его жизни ничего неосуществимого.