Женись сам, если нравится

                ЖЕНИСЬ САМ, ЕСЛИ НРАВИТСЯ
                Рассказ
 Я взял билет на скоростной поезд перед самым отправлением, и потому не удалось устроиться у окошка. Место там уже занял мужчина приятной наружности, с открытым лицом, на котором выделялись внимательные голубые глаза. Я поздоровался. Он ответил приветливо и поинтересовался:
– До Москвы?
– Конечно, – ответил я. – Этот поезд делает остановку только в Бологое, но туда на нём мало кто ездит.
Было заметно, что сосед мой с некоторым волнением поглядывает на часы, ожидая отправления, словно торопит его. И хотя подобные желания присущи всем пассажирам, мне показалось, что он уж через чур волнуется.
– Отправимся минута в минуту, – сказал я. – Не успеем оглянуться, как будем в столице.
– Собственно, я и не знаю, следует ли мне спешить или ещё некоторое время побыть в состоянии ожидания и надежды, – неожиданно сказал он.
           Я посмотрел на него вопросительно, не совсем понимая, что он имеет в виду. Но в этот момент поезд плавно качнулся, стал сначала медленно, затем всё быстрее набирать скорость и скоро нас буквально вдавило в сиденья от уже стремительного этого набора.
           – Ну вот и всё… Как говорится, я на финишной прямой и через считанные часы узнаю свою судьбу, – сказал он.
           – Загадками говорите. С гадалкой, что ли встреча назначена? – в шутку спросил я.       
           – Нет, дело гораздо серьёзнее. Вся судьба моя зависит от того, встретит или не встретит на вокзале одна женщина.
          – Любимая женщина? – вставил я.
          – Вы знаете… Интересный вопрос. Уезжая в своё путешествие, я ещё не мог назвать её так, но вот теперь, пожалуй, такое определение вполне к ней применимо.
           Он на некоторое время замолчал, глядя, как за окном стремительно проносятся городские кварталы Санкт-Петербурга, мелькают платформы пригородных поездов.
           Затем продолжил:
           – Такая вот история со мной произошла… До сих пор не могу поверить – словно всё во сне, а скорее, в романе, то есть словно читаю остросюжетный любовный роман, в котором являюсь одним из двух главных героев.
          – Вы писатель? – поинтересовался я.
          – Угадали.
          – И книга, которая лежит на столике перед вами, ваша?
          – Моя.
          – Тогда я вас отлично знаю, точнее не вас, а ваше творчество. Ваши романы интересны и увлекательны. Но что же в жизни? Что вас так беспокоит?
          Он снова некоторое время помолчал и сказал:
          – Разве художественное произведение может сравниться с тем, что даёт нам жизнь? Вот сейчас у меня как раз такой случай. Такой пример.
          – А вы знаете. Я тоже весьма близок к литературе и хочу дать отличный совет. Включите диктофон, да и расскажите мне всю свою историю от начала и до конца. Ведь потом долго или вообще никогда не сможете написать то, что сейчас выльется из вас само собою бурным потоком. Я же вижу ваше состояние.
         – Интересный совет, – сказал мой попутчик.
         – Ну, конечно, если в вашей истории нет ничего сугубо интимного, такого, что…
        – Нет, нет. Ничего этого нет, – перебил он и снова повторил: – Интересный. Очень интересный совет. Если развязка будет счастливой, отложу эту запись до срока, когда она сможет стать линией какой-то повести, а если, увы, несчастной для меня, нынешней же ночью сяду за стол и не выйду из-за него, пока не пропишу всё и не поставлю точку. Не до сна ведь будет…
            Поезд уже мчался стрелой, приближая момент развязки так ещё и не начатого моим собеседником рассказа. И всё-таки он начал его, начал внезапно, начал по писательски, то есть хорошо отработанным слогом и довольно ярким языком.

           В тот день, а было это во второй половине ноября, в Москве выпал первый снег.
Ещё накануне по мостовой рассыпалась колючая белая крупа. Ветер гонял её, заставляя прятаться в ложбины и канавки, в зелёную ещё кое-где траву газонов. А наутро снег повалил валом, засыпая нехоженые участки дворов, а дороги превращая в грязное месиво. Наступил, как говорят, день жестянщика, ибо привыкшие к сухому асфальту водители, царапали, били и корёжили свои автомобили, коих скопилось в Москве столь много, что улицы просто не в состоянии выдержать сплошные потоки.
Мне нужно было заглянуть на старую свою квартиру, чтобы взять кое-какие книги и я продирался из центра, стремясь объехать центральные улицы, на которых машины стояли без движения. Скорость была невелика, не больше чем у пешеходов, и я с удивлением наблюдал за теми, кто пытался остановить машину, чтобы куда-то доехать сквозь все эти заторы.
И вдруг моё внимание привлекла знакомая девушка. Я не видел её давно, наверное, года два или даже больше. Это была Анечка, несостоявшаяся невеста моего сына Сергея. Он был женат уж как минимум два года, а она? Она, я слышал, так и осталась одна, потому что, как, якобы, сама признавалась, не в состоянии ещё раз вынести такого предательства, которое с трудом перенесла два года назад.
Я остановил машину и приоткрыл правую дверцу.
Анечка подбежала и спросила:
– До Чертанова подвезёте?
Я понял, что она не узнала меня и сказал, чуть изменённым голосом:
– Садитесь.
– А сколько, – начала она, собираясь оговорить цену, и осеклась, узнав меня: – Вы?
– Как видишь...
– Так вам же не по пути.
Она, очевидно, уже знала, что мы разъехались с женой и что живу я в той самой квартире, которую получил несколько лет назад, и в которой сразу поселились они с Сергеем. Вот так, взяли и поселились, даже не оговорив своё будущее.
           – Вам же в Южное Бутово.
           – Как раз сегодня мне необходимо побывать на старой квартире. Кое- что из книг понадобилось. Так что подвезу тебя с удовольствием. 
          Мы двинулись по направлению к Чертанову, продираясь сквозь кучи грязи, лужи и объезжая машины, застывшие в ожидании разборок с сотрудниками ГАИ и страховыми инспекторами.
           – Как живешь, Анечка? – спросил я, наверное, для того, чтобы хоть что-то спросить.
           – Спасибо, всё нормально…
         Это была хорошая скромная девушка, худенькая, роста чуть ниже среднего, с миленьким добрым личиком. Я знал её давно. Мой сын ходил в одну с ней группу в детском саду, затем учился в одном классе вплоть до своего поступления в суворовское военное училище.
         С их классом я в своё время много занимался, придумывая разные пьесы, ну и, конечно, готовя к школьным парадам, посвящённым 23 февраля. Но это было в другой жизни – жизни светлой и доброй, а не бандитской, жестокой и злой, что выродило из себя чудовище демократии.
         – Замуж не собираешься?
         – Пока нет.
         Что было ещё спросить? Повиниться за сына, который не просто встречался – жил с ней полтора или два года, а потом быстро женился, чем нанёс жестокий удар её сердечку.
         И вдруг она сказала сама:
         – Мне жаль даже не то, что произошло с Серёжей, мне жаль тех отношений, что были у нас с Зоей Васильевной и с вами. Вы ведь так хорошо ко мне относились…
        – Мы и сейчас относимся к тебе хорошо, – поспешил сказать я. – Особенно Зоя Васильевна за тебя переживает.
         – Спасибо, – тихо сказала она и машинально спросила: – А как у Серёжи дела? – и тут же, спохватившись, почти выкрикнула: – Нет, не надо, не отвечайте.   
         – Хорошо. Не буду. Признаться, вижу я его очень редко. Вылетел птенчик из гнезда, оперился. Зачем ему теперь отец?
         – Ну это вы зря… Он к вам очень тепло относится.
         – Относился, когда был с  тобой. Впрочем, не будем об этом.
         Но о чём ещё было говорить? Что-то вспоминать? Но любое воспоминание могло причинить ей боль.
         – Над чем сейчас работаете? – спросила, чтобы как-то отодвинуть подальше тему неприятного для неё и некорректного для меня разговора об их отношениях с моим сыном.
        – Что-то неожиданно отвлёкся от документалистики, да и в романе застрял на одной из сложных глав. Да что там говорить – могут ли быть лёгкими главы, если жизнь сама по себе сложна? Ты, должно быть, слышала, что с женой мы практически расстались… Оформляем развод.
        – Ой, как жаль… Зоя Васильевна такая хорошая. Я её искренне полюбила, – сказала Анечка.
        – Разве я сказал, что она плохая? Нет, дело не в том совсем.
– И неужели нельзя ничего поправить? У вас такие были хорошие отношения?
– Милая Анечка, всё это являлось ширмой, не более того. Так что я в поиске.
– Ну, дай вам Бог, – сказала она. – А мы, кажется, приехали?
Дом, постройки семидесятых лет, стоял в самом начале Чертановской улицы. Я въехал во двор, остановил машину. Анечка поблагодарила, и я заметил, что расстаётся она со мной не без некоторого сожаления.
Удивительно, но ведь прежде мы практически с ней не разговаривали, потому что они приезжали всегда с Сергеем, причем, всегда в то время старались чем-то помочь. Анечка часто настраивала и отлаживала мой компьютер, с которым я только начинал знакомство.   
Она попрощалась и медленно пошла к подъезду. Я не стал её догонять и специально открыл багажник, якобы что-то перебирая. Она же, остановившись возле подъезда, прежде чем открыть дверь, ещё раз поблагодарила меня за то, что подвёз через все эти заторы и пробки, и, наконец, скрылась из глаз.
        Я же, забежав на несколько минут домой, поехал на новую квартиру. Теперь уж всё смешалось и точнее сказать: «я забежал на старую квартиру, а потом поехал домой». Мы развелись, потому что вместе уже стало тесно от взаимных претензий и обид. Впрочем, и тут точнее сказать – от её претензий и обид, которых накопилось с три короба за годы прожитые и которые исправлять было поздно, да и нельзя исправить то, что неисправимо. Разводиться долгое время нужды не было, а жить вместе не было смысла. К чему изводить друг друга понапрасну?
        Итак, я приехал домой, в свою квартиру и приехал в несколько расстроенных чувствах. Там всё было устроено заботливыми руками Анечки.         Именно там она стала замечать вихляния Сергея. Он всё время пытался сбежать, вырваться на свободу и оказаться в некоей Обираловке, после революции названной городом Железнодорожным, сохранив при этом свою сущность, по крайней мере, по отношению к Сергею со стороны одной из молодых представительниц сего населённого пункта.
        И я, и жена, и мать жены – бабушка Сергея – и другие родственники были против его женитьбы на Карине Дудульман из этой самой Обираловки.
Но он упрямился, продолжал встречаться, терзая тем самым Анечку.
        Но случалось так, что он неожиданно встретил любовь детства, девушку прекрасную. Они познакомились, когда ему было шестнадцать, а ей четырнадцать лет. Было разное в их отношениях, но теперь всё вспыхнуло с новой силой, и он женился при полном нашем одобрении.
       Может быть, ещё поэтому я, случайно повидав Анечку, в тот день был как бы не в своей тарелке. Тем более, всё в этой квартире напоминало её. Она старалась создать уют, нередко с грустью признаваясь моей жене, что понимает – делает и оборудует всё не для себя. Она считала, что рано или поздно Сергей приведёт сюда ту самую Карину.
        Ещё в ту пору, когда он метался между Анечкой и Кариной, я сказал ему:
        – Ну что тебе ещё нужно? Анечка просто прелесть. И красива, и умна, и стройна, хоть ты и говоришь, что знаешь только одну тощую на весь мир, именно тощую худобу. Не в худобе красота женской фигуры.
       Когда критиковали Карину, он всегда ершился и дерзил. Вот и в тот раз заявил дерзко:
       – Нравится? Вот и женись на ней сам.
       – Не говори глупости. Хотя, впрочем, я бы с удовольствием, если бы такое возможно было.
       Конечно, это было глупой шуткой, да и кто знал, как всё повернётся в дальнейшем? Но в тот день, когда подвозил Анечку, я внезапно вспомнил об этой его шутке.
          Я долго не ложился спать. Ходил возле книжных шкафов, открывая то одну, то другую книгу. Я искал ответа у поэтов.
          Да, моё состояние можно было выразить словами Генриха Гейне: «Не знаю, о чём я тоскую, покоя душе моей нет…».
          Часто мы равнодушно воспринимаем чужое горе, чужую беду, чужую печаль, когда они где-то вдалеке, когда мы слышим о них по рассказам. Но соприкосновение с горем не многих оставляет равнодушными.
   Жена часто говорила: «Мне Анечку жалко. Ей так тяжело. Она так переживает, наверное. Ведь два раза обманута в лучших надеждах… Но Сергей говорит, что никогда бы на ней не женился, что, если бы ему позволили, женился бы на Карине». Впрочем, так он говорил до встречи с нынешней своей женой.               
Я прилёг на кровать, выключил свет – даже обои со звёздным небом были её изобретением, и здесь до сих пор словно присутствовал её дух. Мне казалось, я ощущаю его.
А ночью мне приснился сон. Она вошла в квартиру в белом воздушном платье. Она обошла все комнаты, что-то поправляя и подправляя в каждой. Я хотел идти следом, но не мог сдвинуться с места, я хотел протянуть к ней руки, но руки были, словно каменными. Я звал её, но не слышал своих слов.
Но лёжа в спальне, я видел, как она что-то сделала на кухне, потом прибралась в гостиной. И, наконец, вошла ко мне, обворожительная, стройная, милая, хрупкая. Взгляд был ясным, радостным, счастливым. Она позвала: «Серёжа!». И в глазах было столько любви, столько мольбы, а потом столько печали неизъяснимой. Ведь никто не ответил. И глаза сразу потускнели, и она сразу поникла, а ещё через мгновение исчезла совсем.
Я приподнялся на кровати и долго смотрел на зашторенное окно. За окном, пробивая занавеску мерцающим светом, покачивался на ветру уличный фонарь. А может, это был и не фонарь вовсе, а луна взошла на очистившимся от туч небе.
И действительно, утром брызнуло своими лучами солнце, и сменился пейзаж. Нет, он не стал прежним, осенним, но, по крайней мере, засветились заиндевевшие деревья, а от этого уже стало как-то немного веселее, стало спокойнее.
Я снова обошёл квартиру и, взяв мобильный телефон, послал Анечке короткое сообщение:
                С добром утром, Ангел Милый!
                Пусть сверкнёт твоя краса
                В солнечных лучах игривых.
                И печали полоса
                В твоей жизни пусть растает,
                Как вчерашний, мокрый снег,
                А сердечко путь оттает
                Для грядущих сладких нег.

Я знал номер её телефона, и отправил сообщение, радуясь, что останусь неузнанным. Мне как-то неловко было ей писать такие послания. Пусть думает, что есть кто-то, кто хочет сказать ей ласковые добрые слова. Ну не я же, в самом деле, должен быть таковым добрым молодцем.
Мне вспомнился сон. И снова захотелось написать что-то такое сильное, доброе, вечное. Но ничего не писалось.
Я продолжил работу над рукописью будущей книги, постоянно прерываясь, потому что думал о ней, об этой хрупкой девчушки, на плечи которой легло столько обид и печалей.
Осуждал ли я сына? Наверное, такого права не имел. Сам-то каков был?!
И вспомнилась мне первая моя любовь, любовь ещё курсантская. Как я легко забыл её, когда встретилась светловолосая голубоглазая красавица, необыкновенно яркая и впечатляющая. А потом я был тут же забыт этой красавицей. Вспомнилась другая девушка, милая, нежная, и вдруг подумалось мне, что она чем-то очень походит на Анечку – только возраст у них разный. Татьяна – так звали её - ведь была на год или два моложе меня, Анечка же на 21 год…
А с другой стороны, что жалеть о столь давно ушедшем. Ведь неизвестно, как бы всё сложилось у нас с той самой Татьяной. Только вот подумалось мне, что принося кому-то боль, мы вполне можем ожидать, что такая же боль постигнет и нас самих. Просто в юности мы не думали об этом. Я помню, как мы встречались с Танечкой, какие добрые и тёплые были у нас отношения. А потом я вдруг встретил ту свою красавицу писанную, растаял и перестал встречаться с Танечкой. И вот однажды она мне позвонила и задала вопрос таким тихим голосом, так проникновенно, так пронзительно:
– Скажи честно, ты любишь меня или нет?
Я опешил и пытался подобрать слова. Не подобрал и ответил:
– Нет…
Тут же хотел что-то и как-то пояснить, но она сказала:
– Извини, – и повесила трубку.
Даже тогда, будучи ещё молодым лейтенантом, я смог понять, что сделал что-то не так, что поступил как-то неправильно. Ну а с красавицей той, ради которой я расстался с Танечкой, у меня ничего не вышло. До сих пор помню, как мы возвращались на электричке с дачи, и Татьяна заснула у меня на плече, а когда мы на вокзале стали выходить, я увидел у неё на щеке две отпечатавшихся моих звёздочки. Теперь, когда вспоминаю, даже сердце замирает… Не знаю почему.
А между тем поезд отстоял положенное время в Бологое, и снова сначала плавно, затем резко стал набирать скорость, вдавливая нас в кресла. 
– Вы любили жену? Ведь всё-таки женились же почему-то? – спросил я у своего собеседника, поскольку молчание затянулось.
– Теперь это уже не важно. Не знаю. Казалось, что любил. Право, не знаю теперь ничего. А вы? – вдруг спросил он у меня неожиданно.
           – Вы знаете, – ответил я ему, – почему столь внимательно и с замиранием сердца слушаю вас?
           – Почему же?
           – У нас очень похожии ситуации. Я тоже расстался с женой и тоже встретил другую женщину и страстно полюбил её. Я тоже сделал предложение и пока ещё не получил твёрдого ответа. Я старше вас, да и любимая моя старше вашей Анечки. Есть проблемы… Когда вы сказали мне, что у вас всё решится сегодня на вокзале в Москве, признаюсь, загадал: если у вас будет всё в порядке, значит и меня ждёт ответ, который сделает меня счастливым. Впрочем, я с нетерпением жду продолжения.
          Мой собеседник некоторое время сидел без движения. Потом сказал.
          – И так, я послал первое сообщение по мобильнику. Ответ был полным удивления и вопросов. Анечке было, конечно, интересно, кто автор тех строк. Я ответил, что не могу открыться, и тут же послал ещё одно стихотворение:      
  Я не хочу признаваться в любви,
Пусть о ней скажут глаза мои,
Пусть о ней скажут мои стихи –
Огненной лавой льются они.

        Я обращусь за подмогой к ветрам,
        Жар призову своего пера,
        Чтобы грозу от тебя отведя,
        Божьего каплей согрели дождя.

Если бы ветром волнующим стал,
Кудри б с любовью твои заплетал,
Если бы облачком летним я стал,
Дождиком тёплым тебя умывал.

         Если бы солнечным лучиком стал,
         С трепетом нежным тебя согревал,
         Зависть ношу я к волнам морским –
        Дерзость какая дозволена им!

Если бы стать той морскою волной!
Если бы стать мне зверушкой земной!
Ёжиком добрым свернуться у ног.
Если бы мог! Если б только я мог!

     Но я не смею признаться в любви,
     Пусть о ней скажут стихи мои.

На сей раз она ответила коротко: «Спасибо!».
Я сам не знал для чего, но продолжал писать, а между тем вскоре получил ещё одно подтверждение, что Анечка действительно не только ни с кем не встречается, а просто сторонится мужчин. И вы знаете, у меня постепенно стали проявляться к ней всё более и более сильные чувства.
Если все началось с сочувствия и сострадания, то вскоре я стал всё чаще и чаще вспоминать шутку своего сына. «Женись!». Легко сказать, но как сделать? Я постоянно думал о ней, и постепенно сердце моё наполнялось любовью, хотя я не видел её и не встречался с ней. Быть может, переписка по мобильной связи в какой-то степени этому способствовала, быть может, я чувствовал, что мой долг каким-то образом загладить то, что сделал сын. Нет, не то… Ради этого не женятся. А я ведь думал именно о женитьбе. Но когда родилось следующее стихотворение, я уже мог признаться себе в том, что в душе моей родились настоящие чувства, и я решился на встречу. Послал сообщение как бы от этого самого незнакомца-поэта, предложив встретиться и сходить в кино. Кинотеатр же выбрал близ Дворца бракосочетаний. Открываться мне до времени не хотелось, но план у меня был вполне конкретный и дерзкий план. Она согласилась.
Я подъехал загодя, остановил машину так, чтобы хорошо просматривалось место встречи, и чтобы мне было удобно внезапно выйти и предстать пред Анечкою с великолепным букетом цветов. Я купил двадцать девять роз – столько сколько ей было лет.
Признаться, очень волновался. Наверное, почти также как волнуюсь сейчас, тем более мы уже промчались мимо Вышнего Волочка и скоро будет Тверь, а там уж рукой подать при такой-то скорости.
Она появилась и робко огляделась. Пришла минуту в минуту, и потому у меня не было ни секунду на размышления. Я рванулся из машины, но тут же чуть замешкался, осторожно вынимая букет цветов.
Она услышала звук открываемой двери, увидела меня и остановилась, с удивлением наблюдая за моими действиями. Думаю, что она не сопоставляла назначенное ей свидание с моим появлением и с моим букетом.
Я пошёл к Анечке, но было такое впечатление, что она ещё не осознаёт, что причина моего здесь появления заключается именно в ней. Она хотела что-то сказать, но я опередил:
– Анечка, милая, – начал я. – Стихи посвящал тебе я. А это... Здесь двадцать девять роз. Пусть они сотрут всё то печальное, грустное, всё то плохое, что случалось с тобою за твои двадцать девять лет, осветив своим ярким светом грядущее.
– Спасибо… Неужели это всё мне? И столько красивых слов и цветов. Это вы назначили встречу?
– Анечка, – снова сказал я. – Очень тебя прошу, ничего не говори и, главное, меня не осуждай. Дурного не задумал, но прошу тебя пройти со мной в одно место… Это здесь, метрах в пятидесяти. Ты можешь выполнить такую просьбу?
Она промолчала, а я, взяв её под руку, повёл по хорошо расчищенному асфальту в сторону того заветного заведения, которое уже посетил заранее и в котором обо всём договорился, чтобы не стоять в очереди.
Она шла покорно, как под гипнозом. Когда же мы приблизились к широким стеклянным дверям, за которыми сияло море света, она прочла, что это за заведение, и, отшатнувшись, попятилась.
Я осторожно, но в тоже время с твёрдостью взял её под локоть и сказал:
– Это только предварительный шаг. Он тебя ни к чему не обязывает. Ещё будет время подумать, но его нужно сделать сегодня, потому что я срочно уезжая в командировку.
Она продолжала стоять на месте как вкопанная.
Я повторил:
– Очень тебя прошу! Очень.
           – Так неожиданно, – сказала она, но, повинуясь, вошла в помещение через дверь, которую я распахнул перед нею.
          Заявление мы подали. Мне казалось, что она делает всё как бы под гипнозом, да ведь и я не до конца осознавал, на какой шаг толкаю её и иду сам.
          Через несколько минут всё было окончено, мы вышли на улицу и направились к моей машине. Я открыл дверцу и усадил её, затем, обойдя машину, сел за руль.
          – И куда теперь? – спросила она, пытливо посмотрел мне прямо в глаза.
          – Я заказал столик в одном милом ресторанчике. Нужно всё-таки отметить.
          Она не возражала.
          Нас усадили одних, в удобном месте, и едва нашли вазу для такого количества цветов. Она молчала, не зная, видимо, что сказать, а потому заговорил я, излагая своё видение вопроса. Я сказал, что уезжаю немедленно, сегодня же ночным поездом в длительную поездку, связанную с новой книгой, что вернусь за несколько дней до свадьбы, что сразу после Дворца бракосочетаний, мы будем обвенчаны в Храме – там уже тоже всё оговорено.
– А теперь шампанское! И ещё раз прошу принять всё так, как ты до сих пор приняла.
           – Вы же за рулём?!
           – Через несколько минут сюда подъедет мой товарищ. Он сядет за руль, мы завезём тебя в Чертаново, а затем заберём вещи, и он доставит меня на вокзал. И вот ещё что… Держи ключи. Держи, держи – это ведь твои ключи.
          – Были моими…
         – В твоей воле, чтобы они не были, а стали снова твоими и навсегда. Если хочешь, живи там. Я же знаю, что тебе очень нравится та квартирка, где всё сделано твоими руками. Возвращаться в Москву я буду через Питер. Дам телеграмму, сообщу номер поезда, вагона… Если ты примешь решение, которое сделает меня счастливым, то встретишь меня на вокзале… Если нет… Ну что ж. В этом случае я выйду на пустой перрон. И никогда уже не появлюсь на твоём пути.
          Она хотела что-то сказать, но я снова попросил помолчать и не давать пока никакого ответа:
          – В конце концов, дай мне пожить надеждой на всё самое лучшее. Эта надежда позволит мне горы свернуть. Я приеду с рукописью такой книги, которых ещё не писал. Так что помолчим…
         Она кивнула и улыбнулась.
          А через два часа я уже был в поезде.

          – Вот так история, – сказал я, поняв, что попутчик мой закончил свой рассказ, развязку которого мы должны узнать уже через несколько минут, поскольку поезд резко сбавил ход, и потянулся за окошком перрон Ленинградского вокзала. Мы направились к выходу. Попутчик мой заметно волновался, однако, держался молодцом. Вот и тамбур. Он вышел первым, и тут же замер в шаге от выхода. Я проследил за его взглядом. На перроне, чуть в стороне от людского потока стояла стройная молодая женщина в тёмном пальто и кокетливой шапочке. Мой попутчик пошёл к ней, и она сделала несколько шагов к нему навстречу. Они остановились в полушаге друг от друга и долго стояли так, глядя глаза в глаза. Я посчитал неловкими дальнейшие наблюдения и радостный зашагал прочь, думая только об одном: «Значит и у меня тоже будет все нормально».

          Прошло несколько лет, и судьбе угодно было вновь устроить мне встречу с моим попутчиком. Мы отдыхали с женой и маленьким сыном в одном из санаториев. И вот в один прекрасный день стало известно, что он приехал в санаторий. Мне захотелось его увидеть, и я предложил жене:
          – Алёнушка, давай заглянем к нему в гости.
          – Нет, нет, в номер идти неудобно как-то. Лучше в столовой или просто где-то на прогулке, – резонно заметила она.
          Мы решили выйти просто прогуляться по парку. Шли, разговаривая – тем у нас оказалось неисчерпаемое количество, и нам было нескучно наедине, хотя и прошло уже несколько лет после того, как мы венчались.
          И вдруг на боковой аллее я заметил старого своего знакомого. Рядом с ним была та самая молодая женщина, которая встретила его на вокзале, а возле них сновали два мальчугана, судя по их виду, погодки. Чувствовалось, что им всем очень хорошо вместе и они счастливы.
         – О, да у них, как и у нас с тобой, двоё детей! – воскликнул я.
         – Давай не будем их сегодня тревожить, - тихо сказала Алёнушка, уводя меня на соседнюю аллею.