Люська фазенда

 
  Слово в руках мастера — это не просто средство общения, это пуля. Бах — и ты ранен. Иногда навылет, иногда по касательной, но всегда с глубоким чувством социальной несправедливости. Моя знакомая Люся по прозвищу Фазенда владеет этим арсеналом виртуозно. Её юмор — это не шутки, это зачистка территории от излишков чужого самомнения.
Почему Фазенда? Да потому что Люся так упоительно вешала лапшу про свои гектары под Саратовом, что у всего международного курса в иерусалимском ульпане «Бейт а-Ам» развилось косоглазие от попыток представить рабыню Изауру с саратовским говором. Видно, Люся в своё время слишком близко к сердцу приняла мексиканские сериалы и решила, что фазенда — это не просто недвижимость, а определённый статус.

В ульпане, где стены пропитаны запахом дешёвого кофе и надеждами на светлое будущее, Люся была главным «экспонатом». Особый интерес у неё вызывали два аргентинских бизнесмена. Бедные латинос приехали учить иврит для серьёзных дел, а встретили Люсю.
Её английский был весьма скуден, но для охоты хватало трёх фраз. Главный калибр — грозное: «Ар ю мерид?». В переводе с люсиного это означало: «Есть ли у тебя кольцо?». Бизнесмены при виде Люськи шарахались от неё как от проказы.
Нашу американскую училу иврита, женщину любопытную до неприличия, Люся свято заверяла, что репатриировалась по Закону о возвращении. Кто именно в её роду «вернулся» — история умолчит даже под пытками испанской инквизиции. Возможно, кот Васька, который вместе с ней депортировался из холодного Саратова. Впрочем, один из её пяти бывших мужей вроде бы числился, с её слов, евреем. Или просто поцем — в люсиной системе координат эти понятия часто сливались в экстазе. Сама Фазенда любила трагически вздохнуть:
— Пять поцев разрушили мою молодую, цветущую жизнь!
Глядя на Люсю, я в этом сильно сомневалась. Судя по её аппетиту к жизни, это она прошла по их судьбам как израильский танк «Меркава», не заметив препятствий.

Наша общая подруга Светка была женщиной монументальной. Мы сблизились ещё в «Бейт а-Аме» и держались друг друга годами, пока Люська не совершила свой «великий исход» в Торонто вместе с новым «еврейским поцем-анестезиологом», прихватив с собой состарившегося слепого кота Ваську.
Светкина борьба с весом напоминала затянувшийся арабо-израильский конфликт: много шума, огромные бюджеты на диетологов и временные перемирия в районе овощного прилавка. За свою жизнь она сбросила столько килограммов, что ими можно было бы загрузить средних размеров грузовик и отправить гуманитарной помощью в Африку. Но проблема в том, что все эти «сволочи» неизменно возвращались, причём с процентами по овердрафту. Как философски замечала сама Светка: «Диета — это всего лишь короткий и очень злой перерыв между грандиозными обжираловками».

Единственным неоспоримым достоинством Фазенды, помимо её змеиного языка, была способность творить кулинарные шедевры. Её фирменные голубцы были официальным допуском в гурманский рай без очереди и досмотра. Они собирали нас частенько на её кухне. Светка, млея от восторга и окончательно капитулировав перед калориями, уплетала голубцы один за другим, причмокивая от чистого удовольствия.
— Да... — выдохнула Светка, облизывая вилку с видом счастливого младенца. — Ты, Люська, в случае чего откроешь здесь «голубцовую». Не пропадёшь! С таким талантом тебя никакой кризис не возьмёт.
Люся изящно промокнула губы салфеткой, посмотрела на подругу с ледяным спокойствием хирурга перед ампутацией здоровой конечности и негромко обронила:
— Свет, слышь… когда выходить будешь, ты уж глянь аккуратно, чтоб в дверях не застрять. Я косяки менять не планировала. У меня квартира съёмная, а «гурманский рай» в мою страховку не вписан.
Для Светки, чей вес — это незаживающая рана, фраза про дверные косяки прозвучала так, как если бы её после секса оповестили о том, что партнёр болен венерическим заболеванием. Но у люськиного «ядерного» юмора никогда не было предохранителя. Она била под дых просто для того, чтобы проверить, работает ли ещё гравитация. «Хорошая шутка должна быть как пощёчина: резкая, звонкая и оставлять след надолго» — этот девиз Люся вытатуировала бы себе на языке, если бы там осталось свободное от яда место.

Её визиты в мою клинику — это вообще отдельный вид высокого искусства, плавно переходящего в низкий жанр. Выходя из кабинета, она могла на весь коридор с нервными пациентами громко бросить:
— Фу-у... Тут у вас пахнет так, будто кто-то только что умер. Или, наоборот, слишком оптимистично воскрес!
Что она имела в виду — медицинскую стерильность, мой новый французский парфюм или общее состояние израильской медицины, — я уточнять не рискнула. В её присутствии даже фонендоскоп начинал вибрировать от страха.

Но настоящий триумф Люсиного «человеколюбия» случился в «Машбире». Стою я у стойки с косметикой, пытаюсь вникнуть в состав серума от «Шисейдо», как вдруг из-за спины, словно акула из бездны, выплывает Люська:
— Ой, привет! Сколько лет, сколько зим. Румяна выбираешь? — спросила она с таким видом, будто я пытаюсь закрасить следы тяжёлого похмелья.
— Нет, — говорю, — серум кончился.
— А-а... А я вот стою и думаю: чего ты такая бледная и серая, как мышь в обмороке?
— Да мне сейчас не до румян, — начинаю я оправдываться, как первоклассница, — к экзаменам готовлюсь, ночи не сплю...
— Понятно... Вечная студентка... Ну-ну... — Люся сделала театральную паузу, которую мог бы оценить сам Станиславский, и выдала резюме: — Так выглядят все недотраханные. Хотя... я бы на твоём месте на всякий случай к онкологу заглянула. Мужика тебе нормального надо, подруга!
Я аж поперхнулась слюной.
— Люсь, ты чего? Ты же была у меня на свадьбе полгода назад! У меня муж есть!
Люся посмотрела на меня с глубоким, почти материнским состраданием:
— Деточка, я же сказала — мужика, а не твоего инфантильного израильтянина.
Это люсино фирменное приветствие — гремучая смесь фальшивой доброжелательности и бытового садизма. После такой встречи хочется не серум покупать, а сразу абонемент в тир.

Личная жизнь Фазенды напоминала кипящий котёл, в котором она методично варила очередного избранника. Пять пробегов — и, что характерно, все пять «без прицепа». Люся умела расставаться филигранно: мужья уходили в туман, прихватив лишь зубную щётку и психологическую травму, а она оставалась при своей фазенде, при своих голубцах и при своём непоколебимом мнении о собственной правоте.

Обычно после первого же интима у Люси открывался «третий глаз» и начинался сеанс беспощадного ясновидения. О своём даре она рассказывала, лениво жуя жвачку:
— Я, — говорит, — познакомилась с мужиком на рынке. Карпа купила огромного. Внешне такой — ничего: не лысый и без пивного живота. На третий день у нас всё и состоялось. Ну, я ему в порыве страсти прямо в лоб: «Судя по всему, ты врач?»
— Да... — выдохнул он, ошарашенный моей проницательностью.
— Анестезиолог?
Мужик впал в ступор, решив, что встретил если не ведьму, то как минимум майора КГБ. Я потом её спросила:
— Люся, ты что, реально экстрасенс? Как ты его вычислила?
— Ха-ха! Какой там экстрасенс... — Люся отмахнулась. — Он до и после процесса мыл руки по пять минут, со щёткой, как перед полостной операцией. Хирургическая точность, нулевой выхлоп. Любовь — это когда руки грязные и всё спонтанно. А в постели — ну никаких ощущений. Точно под местным наркозом: всё онемело, но ничего не чувствуешь.
Мы хохотали до икоты, но это не помешало Люсе затащить несчастного «наркотизатора» под хупу. Перед свадьбой она лишь подмигнула: «Главное, чтоб в брачную ночь он сам не уснул от собственного мастерства». В итоге анестезиолог сработал чисто: Люся «уснула» для нас всех и «проснулась» уже в Торонто, где, я уверена, канадские двери до сих пор содрогаются от её ядовитых шуточек.

У Люси Фазенды были железные принципы: «Юмор для меня — это броня. А если она пробила собеседника — значит, шутка удалась». И пусть из всех признаков еврейства в её доме был только кот Васька. Зато он был стерилизован и почти кошерен. В отличие от хозяйки, у которой «стерильность» в словах не наблюдалась никогда. Ведь, как говорит Люся: «Если жизнь — это театр, то я в нём — единственный зритель, которому официально разрешено кидаться тухлыми помидорами».

Слово в руках мастера — это действительно пуля. Люсины «выстрелы» давно разлетелись по разным континентам, оставив в наших биографиях глубокие, местами рваные раны. Но, затягиваясь, эти шрамы почему-то начинают чесаться только от смеха. Теперь она практикует свою «стрельбу» в Торонто, и я искренне сочувствую несчастным канадцам, которым суждено столкнуться лбом с её «великим английским».
Ведь если слово — это пуля, то Люся — это пулемёт, который никогда не встаёт на предохранитель. Рядом с ней покорно тянут свою лямку двое: её «поц-анестезиолог», привыкший к жизни под вечным наркозом её характера, и старый слепой Васька, которому всё равно, на каком языке хозяйка проклинает этот мир. Для кота главное, что в миске есть еда, а для Люси — что в зале остался хотя бы один зритель, пусть даже он её не видит, зато всё слышит.
Н.Л.(с)