Бес в ребро в обе стороны

  БЕС В РЕБРО В ОБЕ СТОРОНЫ

Частенько на просторах интернета натыкаешься на стоны о том, как мужчины с седеющими висками и стремительно падающим тестостероном вдруг открывают в себе неудержимую тягу к юным красоткам. Седина в бороду — бес в ребро. Всё по классике. Но у этой медали есть и другая, куда более занятная сторона. Иногда закон земного притяжения почему-то начинает действовать наоборот, и совсем юные мальчики с разбегу влюбляются в женщин... скажем так, с жизненным багажом. И ладно бы с чемоданчиком от Louis Vuitton — нет, с целым прицепом прожитых лет, воспоминаний, ошибок и побед.

Да, случается и такое. И вот вспомнилась мне одна история.
К концу восьмидесятых Советский Союз уже уверенно катился под откос. В большинстве домов по холодильникам гулял такой сквозняк, что впору было надевать на продукты шарфы. В магазинах тянулись бесконечные очереди к пустым прилавкам. Икры, мяса и рыбы не было вовсе, зато память о них ещё жила. Вспомнили старый анекдот?

У нас, в Тбилиси, на полках сиротливо пылились лишь консервы неизвестного происхождения и столь же загадочного возраста. Килька в томате и котлеты в томате — представьте себе! — считались настоящим деликатесом. И только в тех грузинских семьях, куда родственники из деревень ещё привозили фасоль, овощи, фрукты, домашний сыр, а иногда и живность, теплилась настоящая жизнь.
На этом фоне любовь выглядела не меньшей роскошью, чем докторская колбаса. Но, как известно, сердцу совершенно безразличны очереди, талоны и содержимое холодильника. Оно выбирает само. Порой настолько странно, что остаётся только развести руками.

Мы собрались большой тбилисской компашкой в Москву. Ехали, разумеется, не в Большой театр на «Лебединое озеро», а, как водится, «закупиться». Венгерские эмалированные кастрюли, польское хрустящее печенье в жестяных банках, югославские сапоги на «манной каше» и, конечно, заветная копчёная колбаса — словом, весь джентльменский набор приличного совкового счастья.

Главным источником и верховным жрецом этого счастья была Маргарита. Маргаритка (как ласково звала её я) была женщиной грузной, невысокой, но с теми остатками былой царственной красоты, которые безошибочно выдают породу сквозь любые набранные килограммы. Познакомил нас дядя Ачико — великий Арчил Гомиашвили, тот самый канонический Остап Бендер и лучший друг моего покойного дяди Ромы, в честь которого я позже назвала своего первенца.

Вообще-то, если быть до конца честной, дядя Ачико в искусстве советского коммивояжёрства мог дать сто очков вперед даже Маргуше. Но он вращался на совсем иных, заоблачных орбитах, где котировались не кастрюли и палочки сервелата, а монументальный, штучный дефицит. Именно через него, к бессильной зависти всей партийной номенклатуры, добывалась роскошная чешская мебель и тяжелые китайские гарнитуры ручной работы, пахнущие заграничным лаком — те самые, за которыми простые смертные стояли в очередях десятилетиями. Ачико был гроссмейстером союзного масштаба, но и Марго на его фоне не выглядела серой мышкой.

Маргаритка входила в ближний круг Галины — дочки самого Брежнева. Двери самых высоких номенклатурных кабинетов открывались перед ней… нет, не легким стуком руки. С ноги. Её знали и в Москве, и у нас, в Тбилиси, почитая как святую покровительницу советского дефицита. Через неё доставали то, что казалось невозможным. И если нужно было не просто раздобыть финский сервелат, а гарантированно устроить любимое чадо в престижный вуз — шли к Маргаритке. Цена вопроса, конечно, кусалась и была вполне сравнима со стоимостью новеньких, сверкающих лаком «Жигулей».

При всём моём статусе и «красной книжке» — удостоверении, которое мне выдали ещё на стадионе «Динамо» без лишней бюрократии и партсобраний, — скромной государственной зарплаты катастрофически не хватало. Чтобы держаться на плаву, я подрабатывала частной практикой: на дому готовила абитуриентов по химии и биологии. Был среди моих учеников сынишка одного райкомовского начальника — парень весьма средних способностей, но с поразительным, почти трогательным старанием в глазах. Маргаритка изящно взяла это дело в свои пухлые, унизанные бриллиантами руки — и вуаля: Второй мед, поступление со стопроцентной гарантией. Цена вопроса — три тысячи рублей, не считая представительских расходов в виде ящиков коллекционного коньяка и дефицитных заграничных конфет в коробках.

Перед самыми экзаменами родители парня тряслись как осиновые листья на ветру.
— А вдруг сорвётся? Маргарита, душенька, вдруг не возьмут? — бледнея, шептала мать, заламывая руки.
— Возьмут, — лениво и монументально спокойно отрезала Маргаритка. — Мы платим не за знания вашего мальчика. Мы платим за мою уверенность.

Прошли годы. Тот мальчик, к слову, вырос во вполне приличного, толкового терапевта и до сих пор успешно практикует в Институте хирургии имени Вишневского. Так что, как ни крути, а инвестиции партийного папы себя полностью оправдали
С Маргариткой у нас сложились не просто деловые, а глубоко доверительные, почти родственные отношения.

В ту памятную московскую поездку нашу пёструю тбилисскую компанию разбавлял один крайне колоритный холостяк — Колька, школьный друг моего приятеля.
Коля был красив той сокрушительной, породистой красотой, какая случается, только если Господь Бог при его создании наполовину вдохновлялся грузинскими князьями, а наполовину — статными русскими полковниками. Женщины вокруг него укладывались в штабеля без всяких усилий с его стороны, но Колька презирал лёгкую добычу. Он предпочитал влюбляться сам — страстно, безудержно, с кавказским пожаром в крови и полным отсутствием инстинкта самосохранения.

— Ах, эта Ленка... — выдыхал он, блаженно закрывая глаза. — Она… она как персик! Только зрелый, налитой, сочный!
Ленка была замужней племянницей всесильной Маргаритки и шла «в комплекте» с солидным прицепом — шестилетней дочерью. Она была чертовски, до умопомрачения хороша собой, но старше Коли добрых лет на десять. Впрочем, двадцатидевятилетнего Кольку этот возрастной люфт вообще не смущал. Да и Ленку, как выяснилось чуть позже, тоже.
— У тебя голос… густой, как у старой радиолы, — млел Колька, прижимая её ладонь к своей горячей груди. — От твоих синих глаз и бесконечных ног меня просто выключает из сети.
— А ты у нас — как скорая электричка, — смеялась Ленка, лукаво прищуриваясь. — Сначала гремишь на всю платформу, пускаешь искры, а потом хоп — и уходишь в сиреневую даль.
— Могу и вернуться, — жарко шептал он ей в губы. — И на этот раз — с билетом в один конец.
Я была живым, заворожённым свидетелем этого романа, развернувшегося прямо на баррикадах наших московских закупок. На удивление, курортная вспышка молниеносно переросла в нечто монументальное. Дальше всё закрутилось со скоростью экспресса: московская прописка, роскошная свадьба, общий ребёнок. Началась классическая жизнь благочестивой интеллигентной семьи с крепкими грузинскими традициями: уроки музыки для детей, фитнес для мамы и новомодное раннее развитие.
Колька времени зря не терял и под чутким руководством клана быстро пошёл в гору. Алкогольный бизнес в эпоху перемен, безграничные связи тёти Маргуши, чёрная «Волга» с блатными номерами и, как  вершина советского успеха, добротная дача в Жаворонках. Жизнь не просто удалась — она зацементировалась. Незадолго до своего отъезда на ПМЖ я успела побывать у них в гостях...
В Жаворонках меня больше всего поразила Ленка — вернее, её фантастически свежий, цветущий вид. Двумя детьми — подрастающим общим мальчишкой и дочкой от первого брака — безропотно занималась её мать. Сама же Ленка с остервенением неофита занималась исключительно собой: лучшие косметологи, массажисты и элитный фитнес-клуб.
Её стройное, упругое тело и симпатичное еврейское личико с серо-зелёными глазами очень быстро взял в оборот местный фитнес-тренер. Мальчик с идеальными кубиками пресса и полным, абсолютным отсутствием душевных рефлексий.
— Леночка! — томно флиртовал этот полубог из тренажёрного зала, растягивая её на мате. — У вас ягодица… ну как пельмень! Такая упругая! Нет-нет, не подумайте, не варёный! Крепкая, аккуратная, прямо из морозилки!
Ленка оборону держать не стала — напротив, ответила тренеру бурной, лавинообразной взаимностью. Она буквально потеряла голову, рассудок и остатки осторожности. А Николя — потерял семью.
Когда позже мы встретились с ним и я спросила с глазу на глаз: «Коль, ну как у тебя с ней?», он тихо, растеряв всю свою кавказскую спесь, ответил, глядя в пол:
— Ленка-то?.. Влюбилась, как дурочка. Разводимся мы.
Тем не менее, Колька поступил как настоящий мужчина, рождённый у подножия Кавказских гор. Он благородно обеспечил Ленке и её молодому трЭнеру (кто знает идиш, тот поймёт весь цинизм и тонкость ситуации) уютное гнёздышко — просторную однушку в самом центре Москвы.
— Всё-таки она мать моего сына, — вздыхал он, поправляя воротник дорогого кашемирового пальто. — Да и девочка, которую она от него вот-вот родила, между прочим, неуловимо на меня похожа. На наши, грузинские гены.
Вот уж где я посмеялась от души, до колик в животе! Гены — штука, конечно, упрямая, но не до такой же степени абсурда!
Так что, дорогие мои, если прогестерон уходит в минус, в волосах мелькает краска, а в межбровье просится свежий ботокс — это ещё далеко не вечер. Это всего лишь затянувшийся антракт перед бурным третьим действием. Бес — он ведь парень гибкий и невероятно предприимчивый. Он бьёт в ребро без выходных, праздников и перерыва на обед. И, как показывает жизнь, абсолютно в обе стороны.
Н.Л.©