Ко Дню матери. Не падай духом, сынок!

Уже двенадцать лет прошло, как умерла моя мама.
Но со временем боль утраты не утихает, а наоборот становится отчетливее и резче. То же самое мы чувствуем, когда скорый поезд увозит дорогого нам человека: чем дальше от станции он отходит, тем сильнее сжимается сердце. И уже нельзя ни догнать, ни остановить. Несмотря ни на что дорогие нам люди, ушедшие из жизни, в наших мыслях, воспоминаниях, продолжают находиться рядом с нами. Тем более, если этими дорогими людьми являются наши матери.
Мама была открытым для всех человеком. Про таких обычно говорят: «Душа нараспашку». И все равно мне трудно по¬добрать слова, чтобы рассказать, какой чистой была ее душа.
Сколько хорошего ни написал бы я теперь о маме, все это ничто в сравнении с парою ласковых слов, какие нужно и можно было говорить ей при жизни. Боже, как часто запаздывают наши забота и внимание к матерям! Не потому ли это происходит, что мы редко задумываемся о том, что наши мамы - не вечные? А когда улетают они белыми птицами в небеса, мы бежим следом, как бессердечные детишки из сказки, размазывая по щекам безутешные слезы ...
Я долго думал, как емко и кратко написать о своей матери, чтобы рассказ этот уместил в строгие рамки зарисовки - ничего не выходило. Настолько многогранной была ее личность и сложной - судьба.
Не имевшая ни высоких постов, ни государственных наград, мать была истин¬ной труженицей с большой буквы и от природы необыкновенным человеком.
"Я прошел всю войну, повидал много женщин, но такой преданной, как у тебя жена, не встречал", - сказал однажды моему отцу седой полковник. Это признание прозвучало более чем шестьдесят лет назад. Тогда мама с ребенком на руках приехала в воинскую часть, где служил отец, чтобы быть с ним рядом. Мыла полы, стирала на чужих людей, чтобы прокормиться.
Верность и преданность мать пронесла через всю свою жизнь. Немного не дожила она до Золотой свадьбы. Как и многие ее сверстники, родившиеся в тридцатые годы, мама встретила на своем пути немало трудностей. Познала и голодное детство,  и сиротство, и ранний труд.
Чтобы заработать кусок хлеба, подростком подвозила фляги с водой на ферму, то¬пила печь в школе. Но вместе с тем обладала какой-то особенной, неуемной жаждой жизни и стойкостью духа, присущие, пожалуй, большинству людей ее поколения.
В тяжелые (как мне казалось) для меня периоды жизни мать всегда вдохновляла своим жизнелюбием, утешала словами. Даже в последние часы ее жизни, находясь у ее изголовья, я читал в глазах мамы (из-за болезни у нее отнялась речь): "Сынок, ты что-то совсем скис. Посмотри на свою мать: когда-нибудь у меня опускались руки? А ведь в жизни было столько всего ... "
Смотрю на нынешнюю молодежь, "ныряющую" в заросли конопли, и горько становится на душе. Невольно приходят на ум лермонтовские строки "богатыри – не вы". Глядя на мать, особенно в последние десять лет буйства антинародных реформ в стране, как никогда раньше восхищался ею и людьми ее поколения. Они поднимали страну. Недоедали, но были счастливы. Такого упадка духа, как у современной молодежи, у них не было. Им некогда было бездельничать и искать мнимых удовольствий.
Мама очень любила речку, рыбалку. Для нее они были нераздельными понятиями. Где бы мы ни жили, непременным увлечением моих родителей была рыбалка.
Помню, в Северном Казахстане, когда отец был на работе, мать приготовит обычно ужин, накопает червей и с нетерпением ждет его возвращения домой. Ни машины, ни мотоцикла отец не водил, зато хорошо "управлял" велосипедом. Посадит мать на багажник этой незамысловатой техники - и поехали рыбачить. Возвращались поздно, и непременно с уловом. Быстренько готовилась уха.
"Я только на речке и отдыхаю от всего", – говорила мама. А еще она любила петь. Песни, частушки под гармошку она просто обожала. Часто рассказывала про деревенские вечеринки (жила она тогда, в селе Хапово Здвинского района), о том, как собирались парни и девчата на селе, пели частушки и плясали.
У меня есть записная книжка, в ней более трехсот частушек, которые однажды продиктовала мне мать, ни разу при этом, не сбившись и не повторившись.
Как-то на улице заиграла гармонь. Мать остановила гармониста: «А ну-ка, сыграй мне цыганочку с выходом. Как она плясала! А ведь шел ей седьмой десяток лет. Было что-то цыганское в ее душе. Мать любила песни цыган, завидовала их кочевому образу жизни. "Эх, сейчас бы в кибитку с моим Воло (так сокращенно она называла моего отца, Владимира) – да по всему миру! – восклицала порой мать. – Надоели мне четыре стены, давят".
И надо сказать, по маминой прихоти мои  родители раз десять меняли местожительство. Однако это были не какие-то легко¬мысленные поступки: у отца, несмотря на столь частые переезды, не было перерыва в трудовом стаже. На новом месте семья всегда заводила хозяйство.
Хрупкая на вид, мама имела отважное сердце. Когда мне было лет двенадцать, как-то возвращались мы домой из Кирова с пересадкой в Челябинске. До нашего поезда оставалось еще много времени, и я уговорил маму сводить меня к Дому железнодорожников, где находился паровоз-памятник, исторически связанный с именем В. И Ленина.
Стояла осень. Было уже темно, но мы нашли в незнакомом городе то, что искали. Правда, рассмотреть паровоз-памятник так и не удалось. С другой стороны его послышались маты и жуткие удары. Рядом находился парк. Мы заглянули под паровоз. В свете фонарей парка было видно, что разъяренная толпа парней избивает лежащего на земле человека.
– Перестаньте! – крикнула мать. Но ее никто не услышал. Тогда она кинулась к дерущимся парням:
– Ребятки, перестаньте! Что вы делаете?'
Те остолбенели в буквальном смысле этого слова, увидев перед собой худенькую женщину. И – отступили. Мы подняли мужчину, кое-как усадили на скамью в парке.
– Если бы не вы, – сказал он немного погодя моей матери, – эти подонки, наверное, убили бы меня. Закурить попросили, а я действительно не курящий ...
Мать не раз разнимала пьяные драки и никогда не обходила стороной несправедливость.
 – Зачем тебе это надо? – часто спрашивал я ее. – Неужели не страшно за свою жизнь?
– Страшно, – отвечала она. – Но может быть, когда-нибудь кто-то спасет и вас, моих сыновей. Я иначе не могу.

... Мама уходила из жизни молча - так, видно, было угодно судьбе. Но если бы она могла говорить, я знаю, она бы сказала мне на прощанье: "Не падай духом, сынок, жизнь продолжается!"