Священное безумие

1.

     Людвиг зашел в вагон поезда, в котором сидели скучные пассажиры, что жалели своих жен и детей, что мчались в никуда просто потому, что им все уже надоело в жизни. В вагоне было полно людей, которые говорили о том, что девочки ходят на дискотеки лишь для того, чтобы найти себе член, который удовлетворит их по всей программе. В купе, что было около туалета, курили матросы, в карты играли пенсионеры у окна, малыши шутили и дразнили взрослых, а за окном уже наступал вечер, но все хотели праздника, а потому и пригласили табор цыган сюда, дабы те их развлекали и не давали скучать.
       Огни домов отражались в пруду яркими красными полосами. Четырнадцатый вагон самый последний, он есть хвост поезда. Вдруг в купе Людвига зашел господин пожилой с сигарой в зубах, задыми купе, протянул руку сам себе и пожал ее. Он сел напротив парня, а потом стал слюнявить палец, а потом потушил об него сигару. Шипит, дымится, последний дымок.
- Я Пурпурный Демон или же Вертер! Гей, гей, гей! Я господин великий и безупречный!
       Сказал он это самое и достал из чемодана смятые газеты. Он выбрал одну из газет и стал читать ее вслух. За окном проносились села, дома, вдали светились малые огни населенных пунктов. Дрожал на столе стакан с чаем, а по полу ползали сонные тараканы. Красная занавеска закрывала пол-окна. Вот в поле стоит трактор, а в небе луна бежит себе без всякого страха. Крики доносились из купе около туалета. Это народ веселился, как только мог. Там шли признания в любви и долгие разговоры о вечной жизни без греха. Мимо Людвига проходили люди с погонами  и подносами. Чай тут шел на ура. Все повторится с утра. Снова идет по кругу эта карусель.
- Мой долг сказать вам правду, - молвил Пурпурный Демон, - вот что пишут в газетах! Пальмы и елки горят в городах в юной части острова. Бабушка крестила внучку, но неудачно, внучка сбежала из дому, а бабушка с горя выпала из окошка. Любитель ездить в горы нашел там себе девушку, которая стала его женой. Вместе теперь они рожают детей на горе и теперь там целый клан образовался. Вся гора в детях, кругом писк и трепет, кажется, что они хотят вернуть свою молодость, мол, в детях нашли они ее. Человек, в карманах которого камни, у которого серое лицо, без бровей  – это тот, кто убил недавно старуху миллионершу, что жила на улице Роз.
      Тут женщина с верхней полки начала истерично хохотать, а потом. Успокоившись, сказала, хватаясь за свои ляжки:
- Пурпурный Демон, вы всего лишь симулякр! Ведь я знаю, что это вы убили моего сына, который ехал на заработки в Германию. Вы его пустили на «запчасти». Скажите мне правду! Вы тот, который убил моего сына! В моей голове масса идей, они летают там и сям в надежде, что их кто-то впустит в свою голову. Вы симпатичный демон! Я лишь Арина по жизни своей.
       Людвиг увидел за окном блиндаж, тот самый блиндаж, в котором раньше сидели люди с гранатами и дежурили транспорт врага день и ночь. Теперь там пусто.  Два парня сидели на крыше блиндажа, свесив ноги, а вокруг них спали кони. Кони видели сны. На них садились вороны. На скамеечке у блиндажа лежал человек, согнув ноги в коленях. На него падали лучи утреннего солнца, а он все лежал, наверное, это был человек еще тех времен. Так крепко спать могут лишь сурки.
- Арина, а чего у тебя выражение лица такое недовольное? – спросил ее Демон.
- Вчера на вокзале меня о том же спросил диспетчер. Даже предложил свою помощь. Я сказала ему, что я спокойна и мне ничего не нужно.
- А ты используй это выражение для выгоды своей, дабы скопить денег для постройки храма любви, где люди будут жить по духовным законам космоса.
- А на моем лице все написано, я вот иду по улице, а пить хочу, денег нет, я тогда всякое людям говорю. Верят. Я же скорбная. На лице все могут прочесть.
- Слова, слова, кругом слова, а девочки-конфеточки летают на звездочках.
     Вдруг Арина истошно кричит на весь вагон, ибо вспомнила жуткую историю из своего детства. Она решила рассказать ребятам, ибо ей стало страшно, что эта история бродит в ней уже не один десяток лет:
- Сестричке, которой было всего два с половиной годика, малышка хорошо уже бегала и не отставала от нас. Девочка была удивительной красоты: серые глаза, чёрные длинные ресницы, белые длинные вьющиеся волосы, круглое маленькое личико, к которому загар солнечный не приставал, шутя, детвора называла её Белкой. Так в этот жаркий день она сама уснула во дворе в корыте, в котором стирают бельё. Мы с Михасем убрали её невестой: вокруг головы положили венок из живых цветов, которые собрали у себя на клумбах. Она всё время крепко спала аж до вечера. Украсив её цветами, мы забыли о ней, а так как она не плакала, то ничего не просила у нас, то мы и позабыли о ней. А под вечер вспомнили о хозяйственной живности, потому что те настоятельно о себе напоминали, а о Катеньке никто и не вспомнил. Пришли с поля родители, застав нас за хозяйственными делами, похвалили нас и стали расспрашивать о новостях:
- Где же Катруся? – спросили они. – Отдайте ее нам, ироды!
- Она спит! – ответили мы хором, - ей сладко спать, она блаженствует во сне лишь только.
- О, Боже, как спит, где? – взвыли они хором и упали на землю, закрыв свои глаза руками.
       Мама Катруси, взяв ребенка на руки, поняла, что её любимая Катруся мертва, уже холодна. Во дворе раздался громкий рёв и крик - взрослые плакали от горя, а мы, малышня от страха. Я не помню похорон, от страха я спряталась в курятник, и проплакала там, пока не возвратились все из кладбища и не вспомнили обо мне. Мы с Михасем за ужином не глядели друг другу в глаза, нам тогда казалось, что в смерти Катруси виноваты мы, нам было по лет пять. После этой трагедии нам родители запретили играть вместе, старших начали больше загружать работой и лишь я и Михасик, ибо мы самые малые, играли вместе по-прежнему. Нашу дружбу разорвала смерть, к сожалению, в раннем детстве.
       Людвиг вышел в тамбур, дабы там забыть о том, о чем поведала Арина, ибо эта история навязывала бредовую реальность сносной тяжести небытия.
Демон же смотрел в окно на работающий крематорий, а после промолвил:
- И чего молчишь? Моли о пощаде, я вижу твою танковую дивизию, что мчится во тьме, ты живешь в ином мире. Из твоей груди крик раздается страшный. Ты мертвая, ты страшная, мумия ты!
- Я репетирую припадок, буду падать так в нужных местах, и меня всегда накормят и напоят. Я пью за тот день, когда человека не будет на земле! – ответила Арина весело.
     Тут вдруг Арина зажала в руке стакан вина, а потом выпила залпом его, ибо надо было так по сценарию жизни сделать.
- Пью решительно за то, чтобы ветхий человек исчез навеки! Мир – это история, рассказанная идиотом, – скорбно произносит Арина, - конец истории уж настал, аминь, товарищи!
Вдруг Арина хватает себя за горло руками и кричит:
- Задыхаюсь! Воздуха мне! Я уже не верю, не прошу, не боюсь. Да, вот мой кодекс «вольтерьянства». Где-то в моем рту виднеются повозки цыган. Да ладно, но я расскажу вам еще одну историю детства. Да, это большое детское горе, когда умирает твой друг. Почему я любила Михася больше всех на свете. К нашей избушке  родители Михася  прилепили свою избушку, использовав поперёчную стенку нашей хаты. Таким образом, вышла одна длинная изба с одним двором и одним огородом. По воскресениям все  жители ходили в церковь, брали с собой детвору, кто постарше. Средние  должны  были  нянчить  самых  маленьких, то  ж  Михась  присматривал  за  Катрусей, я за  Иванком. Но дети есть дети и нам самим хотелось играться во дворе – бегать, прятаться, игрушек  не  было  ни –каких, поэтому  «голь на выдумки  полна…» Иванко  был  для  меня  нагрузкой,
Катруся  была  нагрузкой  для  своего  братика. Михась  был  худенький, но  шустрый, лицо длинноватое, волосы  светлые, курчавые, глаза красные, обрамленные длинными  чёрными  ресницами, брови  чёрные. Для меня он был самым любимым существом, ведь он делился со мной всем: конфетами, пряником, кусочком хлеба, лоскутиком  цветной материи, гвоздиком, палочкой, кефиром, сметанкой, стёклышком, фантиком и тд. Я знала о том, что этот маленький сосед проявил ко мне интерес ещё с пелёнок, он уже тогда хотел спать со мной, но родители мои были против, мол, мал ты еще, сынок, погоди, будешь взрослым, а тогда уж и заберешься на свою кралю. Когда обе матери сидели рядом на завалинке и пили водку, на  коленях малыши, то Мишенька всё пытался перебраться ко  мне, хватал меня за попу, тянул мою ногу к себе, и тогда  родители клали нас на землю и, наблюдая за нами. Предки же вели свой безумный разговор о духах воды, делились своей любовю: целовались и трахались прямо у нас на глазах. Ходить мы ещё не умели и ползали на четвереньках  наперегонки, Михасик ползёт первым, я – за ним, если  я  отстаю, то он возвращается и тогда я уже первая, а он за мной. Когда мы наползаемся, коленки и руки станут зеленными, родители  нас поднимают на руки и  заносят в дом, где мы целуемся и обнимаемся. Так  проходили жуткие годы детства и  мы, повзрослев, пошли в первый класс, несколько дней нас приводили бабушки по очереди. Но я сказала, что хочу сама ходить с Михеем в школу. Мои прогулки в школу были самыми  интересными в моей жизни: во-первых, нам понравилась спать в кустах дикой акации, во-вторых, жрать ягоды и грибы, жарить на костре ломтики хлеба и сала, давить сапогом червей и улиток. Девочек в классе было больше, чем мальчиков. Михей уже тогда зажимал меня в сосновом бору, он снимал с меня юбку и разглядывал меня со всех сторон, но без секса пока еще дело было. Мне хотелось ощутить его член в себе, но он медлил почему-то, а я ждала, ждала его прикосновений, но он был еще маленьким, а потому не смел в меня войти. Что это было? Любовь? Секса мы еще тогда не знали, жаль, конечно, но одиночество отхватили с головой. Если Михей не дай Бог заболеет, то я начинаю горько плакать и готова убить учителей, которые в школе просиживают штаны, мешая жить нам, детям.
      Рядом с домом протекала глубокая и мощная река, в которой тонули школьники, что шли по узкому мосту, ибо там был ветхий и убогий мост, но всех все устраивало. Никто не считал утопленников. Всем было все равно, ибо еды не было на всех. Как-то раз мой дружок разделся догола прямо на узком мосту, снял с меня всю одежду, он обнял меня сильно и крепко, то был класс шестой где-то, я ощутила его напрягший мускул, что был между ног, я еще ничего не поняла, но он уже вошел в меня. И после так всегда было, это называется так: мол, он переносил меня через узкий мост, а чтобы я не боялась высоты и рева реки, он трахал меня легко и быстро, держа мое тело в своих сильных реках, таким образом, мы уходили из мира взрослых. Мы могли легко упасть вниз, но чудо есть, а потому мы и не падали в пропасть. Я лишь смеялась, когда ощущала его мощный член в себе, а грозная река уходила из зоны моего внимания. Сначала он бросал мою одежду в пропасть, туда же летели и сумки с учебниками, потом он входил в меня, а после мы уже не шли в школу, ибо там было скучно.
      Мы ходили босые по снегу, ибо нам было все равно. Весной, когда снег таял, то было много воды, мы шли в лес, дабы наслаждаться друг другом в березовой роще, но если  попадалась большая лужа, то Михей ставил меня раком и изо всех сил внедрял свой поршенек в мое лоно без всякого стыда.
     В школе я все-таки учились на отлично, хотя и прогуливала больше половины предметов, писала красиво и чисто; нас учительница хвалила и ставила в пример другим. Михей же все списывал у меня, а после уроков в туалете мы запирались и такое вытворяли: наши стоны и охи были слышны на всю школу. Но у меня была беда – я оказалась беременной, я сильно плакала, ибо не хотела рожать, так сильно ревела, что заболела, поднялась температура и  я  лежала снопом, не ходила в школу. Но Михей во время моей болезни давал мне на дому уроки  пения и музыки. Рассказывал, как трахал учительницу музыки, пока я не могу разделить его любовь, он сношал ее на «отлично», а директрису он так отстегал плеткой, а потом дал ей отсосать, что она ему в табель за первую  четверть выставила по всем предметам «пять». Михей, увидев мою  реакцию на сказанное, понял, что я ревную его к взрослым самкам. Я стала красной и ревела дико, а он лишь мирно улыбался. Я с горя выпила банку «Тройного» встала с кровати и дала пощечину Михею. После этого он ушел в школу, дабы там полизать клитор бедной техничке, что мыла нам полы и парты. Она была старой и плешивой, грязной и рыжей, но Михей говорил мне часто звездными ночами о том, что некрасивых женщин не бывает на белом свете. Да, он ушел от меня к техничке, раздел ее в подсобке, а она лукаво усмехнулась, а он, с просьбой повысить ему самооценку оценку, снял с себя одежду. После он прислонил ее к двери, она стояла к нему спиной и ждала его движения. Он облизал ей шею и спину, а после потрогал пальцами ее соски, они набухли, казалось, что она уже кончит вот-вот, ибо Михей лихо жарил ее сзади, и она забыла про свою горькую участь, ведь мужчину она уже не знала лет двадцать. Она ведь тоже была отличницей, но ее не взяли в институт только потому, что она хотела идти на войну. Михею пришлось бедной женщине объяснять, что он всегда будет с нею ласковым и нежным, что будет ночами посещать ее каморку и дарить ей свое тело, ибо сладкие минуты, проведенные с женщинами, для него дороже всего на свете. Техничка сказала ему трогательно: «Михей, твою мать, пойми, хлопец, у меня нет музыкального слуха, я баба самая обычная». Михей же потрогал языком ее клитор, он был соленый и огромный, она раздвинула ноги, лежа на столе, попискивала от счастья, а потом расплакалась и прошептала: «Парень, ты меня так трахаешь как никто и никогда не трахал, спасибо тебе, сынок!». И техничка, чтобы успокоить возбужденного Михея взяла у него в рот, а после сказала, что ему в жизни будет везти с женщинами, ибо он мастер секса, так что все у него будет хорошо. Да, после секса с техничкой Михей уже перестал ходить в школу, ибо заболел. Она его заразила невесть чем, вот же глупая баба! Он решил дома отлеживаться. Я пришла в класс и сказала всем, что Михея техничка заразила какой-то дрянью. «А если я  умру, то  и  он  умрёт, ибо мы спим вместе уже два года. И после той ночи с техничкой, я отдалась ему на сеновале» - вот что я крикнула учителю. Родители, конечно, ничего бы  этого не знали, если бы учительница не пришла к нам домой. Я тоже тяжко слегла после сношений с Михеем, он меня заразил чем-то, а ведь он не виноват! Он и сам не знал, чем его наградила техничка. Слава Богу, что я скоро  выздоровела, и наши сексуальные игры шли дальше. Я пройдусь по краю лезвию бритвы. Я крови не оставлю на пути. След мой снег заметет, вы меня не найдете никогда!
       Вот Людвиг видит все и решительно думает себе о том, что ему надо раз и навсегда высказаться, дабы не были они так веселы. Он зашел к случайным попутчикам и вновь уставился на их красные лица, а потом тихо произнес, глядя в окно на умиротворенный пейзаж:
- И так, завтра не наступит никогда! Я жажду пить из ручья морские потоки. Я больше не живу глупостями. До утра масса времени, а потому я все вам скажу, что наболело, накипело, так что слушайте меня, крольчата.
- Слушаем! – хором молвили пассажиры, - мы гадкие лебеди всего лишь, покинем этот бренный мир.
- Я тут решил, что мой старик учит меня уму. Я год уже к нему на занятия хожу. Толку с того? Что я делаю там и тут? Учусь, но чему? Уму? Да нужен ли мне ум? Старик такой седой весь, похож на японца, а я к нему бегаю на лекции. Я вошел в тело. Прочно сижу в теле. Чтобы выйти из тела мне надо быть в теле. Я жажду чего-то необычного. Кто я? Я сбрил свои волосы. Я лысый теперь. Смешно ли вам глядеть на меня? Я словно накуренный. Постоянно смеюсь со всего. Говорю не в масть. Я буду дальше ходить к старику на лекции, может быть, стану кем-то, а то и не стану никем. Не все ли равно? Социум меня мало волнует. Горы мне не нужны. В горах каждый станет духовным. А в городе лишь единицы могут быть на высоте. До встречи со стариком я любил уходить от себя. Я тратил школьные деньги на женщин. Родители не били меня, но хотели, чтобы я не водил домой проституток. Мои друзья – это наркотики, бильярд, оргии. Я считал себя в те дни отморозком, но и теперь считаю себя им. Моя машина была самой быстрой в городе. Я мог обогнать любого водителя. Мне было легко обогнать полицейские машины. Все мог в те дни. Родители давали мне уйму денег. Я был свободен, ибо был богат. Мой страус был смешон. Я завел его для того, чтобы смеяться над ним. Его голова уже была засыпана жарким песком. Под песком жили те, кто якобы не существует. Они говорили мне бодро: «Парень, так держать! Ты достиг уже всего, ты на высшем уровне, а теперь можешь уйти из этого мира легко и быстро». Я же после этого завел себе много страусов. Они жили у меня на участке. Им было там уютно, но на этот участок приходил сам Хмель. То был богатый паренек из соседнего дома. Он напаивал меня пивом и вином ежедневно. Ящик водки уходил за пару дней. Забот никаких, ведь родители дают мне надежный приют от житейских проблем. Девушки нет, ибо есть алкоголь. У нас с Хмелем было чувство избранности. Мы уничтожали мир повседневной прозы, дабы уйти от всего известного. Дабы демоны не забирали нашу сперму во снах. Дабы летать над землей, не ощущать гравитации, дабы тело уплыло куда угодно, но лишь бы подальше от этого мира. Мы видели все словно в калейдоскоп. Хмель брал мою шею руками и целовал меня в лоб, а потом мы сидели день и ночь за столом, и пили до тех пор, пока не полетит по небу поезд в горный аул с центрального вокзала. Поезд кричал и мяукал, а мы ехали на машине в сторону гор и однажды даже упали с горной трассы в реку, но выжили, ибо мы боги. «Наше убежище – это водка, деньги, а женщины пока нам не интересны, а вот слава и почет и подавно» - говорил мне дерзко Хмель. Голый Хмель шел по улицам города, а за ним шел я следом. Мне было хорошо, но и страшно в тоже время. Я думал, что ужасно глуп, а на самом деле был дико мудр, но родители мои бросили меня на произвол судьбы: перестали спонсировать мои увлечения алкоголем и гонками. Родители мои стали скупыми, но я их молил о том, чтобы они дали мне денег на мои дела, а они были угрюмы и молчаливы. Я понял тогда, что творил мерзкие дела. Бросил же школу, ибо там ад. Пьянствовал по многу дней подряд. Проституток от скуки зажимал в подвалах и бомбоубежищах. Отец был вне себя, когда узнал, что я разбил его новый джип. Я просто пьяный влетел в огромный дуб, что рос на въезде в город. Мои страусы все передохли, ибо я не кормил их. Все, теперь я и сам стал голодать. Я все равно еще пуп земли, хоть и голодный и грязный. Все вокруг все равно любят меня, ибо я король вселенной. Абстрактное зло манило меня. Я Мальчиш-плохиш всего лишь. Из военной истории, кажется так, где тот предал красных солдат за банку варенья. Мой эгоцентризм в ту пору обрел чудовищную мощь. Я украл у отца из его офиса пару сотен банкнот и пропил все это за пару дней. Всего лишь хотелось мне веселья в те дни. Совесть и слава – это все дрянь. Сила и мощь – это все! Деньги мне нужны лишь для кутежей. Мания величия – это все ***ня. Игрок лишь я, а мой кубик вывел меня на трассу, где я стою и жду попутки в страну без флагов и границ, где жители ходят голыми по черным улицам и пьют водку без устали день и нощно. Хмель молотит огромными кулаками по двери машины, которая должная нас увезти на край земли. «Открой, скотина!» - дико орет он водителю иномарки, а потом берет камень и разбивает им лобовое стекло. Водитель в ужасе уезжает. Все пороки человечества были ничто по сравнению с тем, что мог пророчествовать Хмель, но что он по сравнению со стариком, который уже год учит меня чему-то там загадочному и таинственному. Анекдоты я не любил. Играть в нарды тоже. На деньги никогда не играл, ибо не имел денег в руках, ведь когда деньги были, то я тут же их пропивал. Моя аскеза преумножала зло в мире демонов. Я проводник всего злого и ужасного. В бильярд лишь играть любил на стакан вина. Я хотел совершить зло: убить родителей. Я всем говорил, что они меня не любят, а потому я убью их. Люди думали, что я шучу. Дьявол пришел в мой сон и велел убить родителей. Я взял нож и пошел в спальню, где они должны спать, но их там не было, а в кровати лежал вместо них старик, который сказал, чтобы я больше не ходил в демонические миры, а я смеялся, глядя на его детское личико. Старик сказал мне спокойно о том, что все будет путем, чтобы я не думал больше о вещах, что находятся вне тела, а думал лишь о теле, и только о нем.
 
2.

      Людвиг выпил чаю, что принес ему проводник. Потом Арина взяла его за руку и поцеловала в губы, сказав при этом сладко:
- Ты чудо! Ты буря и натиск. Альфа и омега, ты просто жалкий неудачник.
      Людвиг же засмущался, а потом начал вновь говорить о своих подвигах славы.
- Мой старик мне говорил о том, что благодаря его практикам, я смогу выйти из мира людей в мир ангелов. Если бы не он, то я бы вляпался в историю ужасную. Я бы нашел себе бабу не изящную и сварливую. Мой ум не помог бы мне в укрощению строптивой. Я бы работал день и ночь, но ей бы все мало было. Ей бы золотой рыбкой быть, а мне бы пиво пить по утрам. Мне бы мира не видать, но пиво пить по утрам. Я бы пил горькую сам или с дружками своими закадычными, но был бы не сильно у них популярен, ибо слыл любителем Платона и Ницше. Я бы на север махнул тогда, дабы там денег подкопить. На север без оглядки! Я бы там денег приобрел на строительства дома, машину бы там купил. Приехал бы обратно в город, а жена бы меня снова пилила. Я бы снова пил. Дочки две росли бы. Мечтали бы быть феями, но я бы им дал небесных высей. Дочки видели бы, как я летал над миром кометой, высунув язык, а доктора бы меня не смогли бы уложить в желтый дом.
Вертер грубо вмешался:
- Кто твой старик? Кто твоя защита? Уж больно твоя история мою напоминает. Вот смотри: я из лордов происхожу, но я нищ, ибо моя жена все пропила. Я был женат, но толку? Я жил в старом замке, а мои дочки были монашками. Я сделал из них аскетов. Дочки видели мои подземные оргии и наматывали себе на ус, что это отрада и вдохновение, когда горят кресты ночами, а бабы лижут мне ***, ибо так велела моя воля. А вино рекой льется, они же отказывались в начале и от оргий и от храма, а потом стали на сторону католиков и жаждали моей смерти. Они злобой жгли меня до костей. «Здоровые девы вымахали» - думал я себе, глядя на их огромные икры и груди, обтянутые рясой и четками. «Учитесь у аббата, учитесь!» - велел я им, когда они решили покинуть замок, дабы идти в странствие в один монастырь. Я же спивался у них на глазах. Аббат же, не выдержав моих дочек, повесился с горя. Они его просто изнасиловали так люто, что он от греха не мог никуда деться, даже исповедь не помогла. Они его ****и целую неделю в алтаре, а прихожане пили вино в храме, дабы забыться и улететь. Я рядился в черные одежды, и пугал крестьян ночами стучась в их окна. Ругань жесткую слышали в храме верующие, ибо я только так мог выразить себя там. Дочки же ушли в подполье. Стали жить подвалах замка. Их не манило море и юг, им нужен лишь был мрак и молитва. Они не плакали никогда ибо, любят покой и одиночество. Они не плакали никогда, ибо бог умер, так зачем плакать? Кто услышит твой плач? Кому ты нужен на земле и на небе? Дочки испытывали невыносимую жажду иного мира. Их манили ангелы с голодными животами и демоны с красными лицами, что пьют солнце из бокала. Моральное уродство есть лишь жажда эпатажа, но мои дочки были вне этого всего, ибо это все очень человечно. Я носил им в подвал мясо коров и кроликов, а они ели с большим аппетитом мои подачки. Я носил юбку, ибо в душе был шотландцем. Мои каблуки были велики. Я в черных сапогах на каблуках чуть ли не в палец длиной был безупречен. Я дал моим дочкам кнут в наследство, пусть им бьют себя и чертей, что бродят по улочкам в окрестностях замка. Я душил зеленого змея, но он вновь воскресал. Я вышел из своего разума и вошел в разум дочек, но там лишь тьма, а я тьму боюсь, потому я вышел из их разума и снова в своем пребываю. Младшая вовсе не любила школу, а потому лишь мечтала о вампирах всю жизнь, а старшая любила учить уму детей, а потому стала учителем младших классов, но все равно, так и ни разу не работала в школе. Во снах им снился общий муж, то был Христос. Они насиловали его, а он истекал синей кровью. Младшая любила мышей. В ее уголке жила серая мышь, что пищала ночами и махала хвостом, когда слышала звон церковный со стороны села. Дочки сжигали картины в камине и тысячи фунтов стерлингов, а их мать пила вино уже десяток лет подряд. Я же бил ее ножом ночью, ибо слышал голос из бездны, после сидел в тюрьме, а там и святость мне уже не страшна стала. Библия есть книга для тех, кто слаб умом. Человек без желания бездны есть лишь манекен. Без ненависти человек – мертвец. Без жажды убивать человек не более, чем труп в отпуске, несколько дат, ничего не говорящее имя. Ночь лишь манит меня.
       Арина сложила свои остатки еды в платок, зажмурил глаза, прикусила язык, и выбросила в окно свою сумочку, а сумочка попала прямо в кошку, да, по перрону шла рыжая кошка, что должна была по ее идее съесть мышку, что спала под лавкой.
- Молодец! – молвил Людвиг, - так держать, твои мысли видны мне за километры черных дорог, от которых веет утренним туманом и восходом солнца в декабре!
- Еще бы! – ответила девушка весело, - я всегда люблю спасать бедняг т катастрофы. Вот я рисую храмы и врата в вечность звездными ночами, дабы стать собой, может быть, буду собой, а не кем-то еще, но кто может точно знать, кем буду я завтра? Я книжки художественные читаю запоем, мало мне их! Надо больше! Я бы хотела детей иметь. Будет у меня сын или дочь. Сильное желание это у меня. Оно дает мне силы жить. Мой новый виток жизни будет. Материнский инстинкт во мне силен. Счастье от рождения ребенка обрушится на меня как лавина и затмит всю печаль и меланхолию, что окутала меня в последние дни на этой земле. Мирские заморочки – в печь! Животные и растения мои друзья. У меня будет много детей, а посему и много счастья. Любовь есть дети. Я не раб мира. Современный мир убог и жалок. Я боюсь своих сновидений. Там лишь кровь и бардак. Без детей я ощущаю пустоту и хочу уйти из жизни. Сколько счастья и радости в детях! Кабала до гроба мне не нужна. Я не иду в ногу с серыми генералами. Просторы мне открываются. Счастливые дни наступают. Веселые песни звучат в вишневом саду. Силу рода буду укреплять. Живу по совести во славу рода и в гармонии с природой. Однажды я стала продавать книги, но вышло так, что заняла много денег на раскрутку магазина, а потом дело провалилось, ибо я неудачница. Я решила убить кредитора, а потому меня и схватили слуги дьявола и бросили в темницу. Я вышла из тюрьмы. Теперь я с вами тут сижу и болтаю обо всем без иллюзий. Мои предрассудки запарили уже, мне просто тошно от них. Христианство меня чуть было не убило, но я лично выбросила все мысли в этом ключе на свалку, так что теперь я свободна от его цепей. Ложь чувствую сердцем. Не выношу ложь. Мое дело - правое. Я сошла с пути господних, дабы стать иной. Я сведущая в том, что знаю и в том, чего не знаю. Рисую клыки Иисуса по ночам и на флейте играю в садах. Пианино бабушка купила мне и я сижу утром за ним, дабы убить время. Пою в церковном и немецком хоре. Я потеряла интерес к жизни уже давно. Мечтаю покончить с собой. Не люблю людей и жизнь. Да, я такая.
3.
     Вертер стал хохотать после сказанного дамой. Она же открыла окно и выбросила прямо на поле кусок сала, дабы зайцы или волки доели его, море же за окном ее совсем не влекло, хотя море было и темным, но от него веяло рождеством и дедом морозом.
- Море такое кислое, я-то не буду спать уже, - ответила она горько, - когда они море проехали и показались огромные поля, наполненные дичью и хлебами.
- Вы просто меня радуете, уважаемая, - ответил он ей, - вы родственник мой. Моя Беатрчие. Чудо-то! Вы просто ангел! Вас мама ангелом звала в детстве. Я тоже вам мамой буду и отцом, сыном и дочерью одновременно. Мама, дай мне свою грудь, буду сосать ее, ведь я ребенок твой.
Арина обнажила груди, а дяденька стал их сосать жадно и трагично.
- Мило как, - хихикала Арина, - я снова в деле!
- Да, мадам, в деле, - ответил ей Пурпурный демон, - я ночевал с вами в палатке, вы помните?
- Еще бы! – страстно ответила Арина, - вы были дики и неутомимы, всю ночь мое тело горело от ваших ласк. У костра пили вино. Сияние звезд покой дали нам. Горные реки пели песни лета. Дети вселенной в нас дрожали. Птицы клевали наши туфли, а кошки ели наши брюки и плащи. То было паломничество по святым местам горных хребтов безумия и правдоискательства. Бревна летали над головой. Мы ели хлеба, что росли на ветках ивы, купались в реке, где на дне пылал очаг. Пальма манила меня. Я лезла на пальму за желудями. Чуть не упала. Слава богу, что не упала. Стояла на краю скалы и пела: «Я обычное все отвергаю. Я жажду лишь сияния. Я на луну веками лаю. Под трепетом солнечного шептания». Меня тогда подхватил северный ветер и унес черти куда. Меня там никто не услышит. Меня уже никто не поймет. Суета сует исчезла из моего поля зрения.
- О, далекая и близкая душа, ты родилась не тут, не на небе и не на земле, - молвил ей Пурпурный демон, - ты просто утонченная граница моего зрения, видения, мы не видим уз никаких. Страсти тела нам легко обойти. Страсти дурные нас утешают, когда ночь за окном, то молчим. Мои легенды о самом себе, мои проповеди, гимны солнцу, молитвы, песнопения – это все мое умиление. Земная жизнь уже пройдена. Я вышел за рамки кожи, рамки плоти, костей, костного мозга и всего остального в достижение сущности. Все миры, боги и демоны есть лишь мое творение. Рождение и смерть, пребывание в чреве и так далее. Вечная душа, а ни тело или ум.
- Эх, сударь, - пропела Арина, - я сошла с ума после общения с вашими сущностями. Все это весьма словно удар в сознание, а дальше – непонятно  что творится. Легче принять смерть, чем это. Плоть не слово. Слово не плоть. Черт веселый бежит по мостовой – это был один из снов моих. В нем я видела попа, что служил в церкви, что за рекой. Верные имена из бездны на стенах вырисовываются вагона. Страна деловых трупов за бортом осталось. Жить – значит пережить себя.  Вот видела сон, где ты был с рыжей бородой в одном деревянном доме на краю села. Второй этаж  был пуст, но ты там спал на полу. Я влюбилась в тебя в миг тот самый, когда ты пел во сне песню сверчка.
- О, да, кошка из табакерки, - хихикнул Пурпурный демон, - я видел рыжую бабу с веснушками в том сне. Мы с ней ходили по стройке и пили спирт из ведра, твоя мать велела, чтобы я не вводил в тебя свой член. Она следила за нами. Она шла следом. Я послал ее к черту, а она крикнула «ой» и исчезла.
- Зря ты так, - качает головой Арина, - моя мама добрая и наивная женщина. Она и мухи не обидит. Завтра пламя охватит поезд. Мы сгорим. Завтра будет все. Завтра лишь я буду ощущать себя свободной. Смертность есть конец личного имущества. Смерть есть противоядие от эго. Длинная белая рубаха мне к лицу. В шуме легче быть никем. Море – наша жизнь. Я вот тут машину хочу купить.
- Зачем? – спросил Пурпурный демон.
- Да вот я буду водителем, я устрою симбиоз с машиной, - ответила доходчиво Арина, - машина ведь живая. Каждые две недели буду ездить на СТО, мало ли что с ней может произойти! Черная змея нас ждем, я буду ехать к ней на машине. Она будет лизать наши загорелые тела. Ее слюна вернет нас в детство. Мы будем спасены. Меня порой пожирает собственная желчь. Все мы - странствующие обитатели нашего шаткого микрокосма. Это так неожиданно, что в этом поезде мы мчимся в никуда. Наш поезд черный. Чернее ночи. Мир тайна. Жизнь тоже тайна. И только так. Я желтую молнию видела в лесу. Она била через весь горизонт. Я плакала, ведь молния коснулась и меня. Радостно на душе! Когда идешь внутрь себя, то ощущение времени теряется и многое становится неважным. Идолы падают с грохотом под ноги, а догмы горят на осеннем ветру. Осень пришла в нашу обитель. Листья красные дарят нам покой космический, мы летим навстречу звездами и синим радугам. Гроза. Я на горе сижу. Вижу гром и слушаю тьму, что вокруг разлита. Гром бежит по холмам в красной накидке. Величие! Я прыгаю с горы вниз, дабы обнять гром. Поцеловать его худое тело.
Демон же ответил ей кратко:
- Муха садится на вещь, но не на стул, не на стул. Костер толкает свою речь, слышен с полей гул. И вот тут долгожданный аул. Холод и дистанция…Кристальный Дух в ледяном море со стеклянными берегами. Кровавый лес не имеет веса. Я вижу небо под ногами. В небе плавают корабли и льды. Одни лишь дни остались у нас в руках. Мы эти дни нашли на дне морском. Они шли в сторону вечной зимы. 
- Вы жаждете иметь пьяную даму прямо в тамбуре? – спросила она у Демона.
- Нет, конечно, ибо ваш сын не умеет даже гвоздя дома забить, - ответил ей Демон, - твой взрослый мужик совсем ничего не умет делать по дому своими руками, а зато он умеет хорошо пить абсент и рисовать холмы, сидя за своим ноутбуком, прожигая окурками дыры на коврах. Я повешу вашего сына на первом столбе фонаря, знайте, он мне порядком надоел уже!
Арина расплакалась, ей казалось, что ее взрослый сын бродит в ее животе и рвется наружу, он кричит и задыхается от боли и холода.
- Я одна проживу без него, мне так будет гораздо лучше, поверьте мне, я знаю об этом кое-что, - ответила Арина сухо, - а если я, как мать не могу на него повлиять, то я могу дать вам волю убить его. Он меня в грош ни ставит! Мой сын пьянь номер один, а ты номер два!
    Демон берет ее под руку и выводит в тамбур, там ставит ее раком на табурет, сдергивает юбку и вводит в ее влагалище свой член без всякого смысла, а ведь ей хочется, чтобы родился тот самый сын, который будет потом учить ее жизни и раздирать ее тело по ночам.
- А чего ты злишься, если твой сын пьянь номер один, то ты его жена, следовательно, ты пьянь номер два, ведь муж и жена – одна сатана, - молвит ей Демон после секса, усевшись в купе, попивая чаек.
- Хорошо, я запомню ваши слова, - поправляя юбку, молвит Арина, - и когда он придет домой пьяный после очередного похода по местам силы, то я тут же ухожу к своей маме. И вы сами живите со своим сыном, если вам так нравится он, а я, между прочим, умею пить культурно, не напиваюсь до такого состояния, что и лыка не вяжу, я все-таки интеллигентная женщина! 
- В окно лети, прямо сейчас! – от ворот поворот дал ей Демон.
Людвиг вмешался в разговор:
- Не грубите сами себе, зачем соритесь?
- Я уйду и не вернусь к вам, вы злые люди, - плакала Арина, открывая окно, дабы выпрыгнуть.
Людвиг же спокойно молвил, видя, как она хочет выпрыгнуть:
- Секс есть горячая перегонка жидкостей тела. Мы рождаемся между фекалиями и мочой.
- Я уйду и не вернусь, знайте, что я спасала вашего сына от самого себя, - кричит Арина в ужасе, - но не смогла, ибо дело зашло слишком далеко, я проклинаю тот день, когда влюбилась в него и согласилась жить с ним под одной крышей. Больше вы меня не увидите, пусть ищет себе в интернете другую женщину, которая будет терпеть его беспробудное пьянство. Я умываю руки. Хватит! Надоело! Всего хорошего, тебе и Демону.
- Прощай, барышня, прошу тебя, убей себя, - хохочет Демон ей вслед.
- Ах, так! – визжит она и топает ножками, - да я была в той жизни Елизаветой. Я помню себя на балу, слуг, карету, любовников, парки, - это все мой Петербург. Мой зеркальный юнец забоится о том, чтобы я спала без дурных снов. Моя шкатулка с бисером и крысами дает мне благодатные мечтания о солнечном городе, что живет в моей голове без невзгод и печали. Я страстно ощутила, что я здесь была уже в той жизни. Мой хрустальный венок пах розами и свиньями, ибо я ощущала, что мне не хватает знаков внимания, люди мне не кланяются, а ведь я привыкла! Моя корона из пиявок и колючей проволоки. Я даже не знаю, как мне с этим жить, ведь даже сейчас, я иду по вагону, вижу пол, что вымощен белой плиткой и мне кажется, что я иду на бал, что меня ждет публика, кругом овации, шум и восторг, ибо я вся блистаю и вызываю зависть у придворных дам. Искать стоит лишь боли и страдания. Я хочу идти к безумию и его солнцам. Я вот ясно помню, как на  нашей улице Поточной жили-были другие  мальчишки, которые  учились  со  мной  в  одном  классе, но это  были  не  мои  друзья, ибо они не могли меня поцеловать даже, ведь я была худой и безумной. Я впервые в своей жизни укусила человека до крови. Я чуть было не откусила язык директору школы, ведь он решил меня целовать после уроков, а я не далась, а мальчишкам из класса тоже не далась. Покусала им руки и ноги до крови. Я начала  дружить  с  девочками, которые  жили  недалеко. Девочек я не любила, сама не знаю почему. Сейчас, вспоминая то время, выяснила  для  себя, что это  была зависть и  ревность. Во-первых, девочки были хорошо одеты и у всех были мамы, папы, дедушки и бабушки, что покупали им шоколадки и красивые платья. Все они были полненькие, розовощёкие, с черными лентами в косичках, с  сияющими глазками и улыбками до ушей. Я же вечно  грустная, ибо не могла забыть смерть матери. Я без лент  и  косичек, с  короткой стрижкой, худенькая и ниже  всех, выглядела совсем  ребенком. На кладбище жила одно время, там я сторожем работала. А это ведь восьмой класс. Во-вторых, за девочками ухаживали мальчишки, что лили на их животики сперму, а мне бы только книгами, тетрадками, вкусной едой, где бы поживится. Я была  отличницей, вела  себя примерно, ибо не думала о половых актах, не разговаривала на уроке, но мальчиков кусала, когда они меня целовать хотели. Я обозлилась не на мальчиков, а на девчонок и люто стала мстить им, особенно Оленке, самой высокой и самой красивой. В чём заключалась моя месть? Я сожгла ее любимый храм, где она молилась со своими предками. Храм тот стоял у реки, около лодок. Ночью я взяла соломы и накидала под деревянные стены, а потом зажгла спичку, все - пожар был обеспечен. Я спалила ей косу, но перед этим отрезала ей ее на уроке и выбежала из класса. Она плакала и бежала за мной, я же бросила ее косу в костер, что жгли рыбаки у реки. Я убила ее любимую кошку, что бродила за ней по пятам. Жила я двумя братьями и сестрой. Сестра моя была уже взрослая. Было ей двадцать шесть лет. Очень красивая. У нее была длинная черная коса и один зуб золотой. Как-то раз ее вызвали за село люди, которые хотели отвоевать независимость страны от советского союза. Она должна была быть связной у них. Но она не хотела, тогда ее убили в лесу. Когда наш сосед гулял по лесу, то наткнулся на труп сестры и по золотому зубу и длинной косе узнал ее, а после и выпил сто грамм, дабы пойти и моей матери обо всем рассказать. Он прибежал в наш дом и сказал матери о том, что Алёна мертва. Моя мать сразу же умерла от разрыва сердца. Мы думали, что она пропала без вести и поэтому не спешили хоронить ее, но они убили ее, подлые звери! Мне было тогда совсем мало лет, но я жаждала убить зверей, дабы за сестру отомстить. Отец нашел одну вдову и женился на ней, вот же глупый! Моего отца убили потому, что он был человеком умным и понимал, что советский союз не даст нашей стране независимости и, следовательно, любой бунт бессмыслен. Его завели за село и убили. А перед этим он сказал, что мама обязательно придет ночью. Он поставил на крылечке хлеб и воду и сказал, что это для мамы. Я всю ночь не спала – все смотрела на крылечко, но ничего не смогла увидеть и утром очень грустно заявила, что, наверное, ее вообще никогда тут не будет. Отец сел за стол и руками схватился голову и думал думу горькую. А я заметила, как он дрожал всем телом, и потом слезы на столе остались в стакане, когда он ушел. «Все мои друзья мертвы» - сказала я тогда сама себе. А тут и соседка Нюша позвала меня к себе и сказала о том, что мне надо идти с ней в лес. Она завязала мне глаза и повела в лес, а я думала, что она играется со мной, ведь я еще и красивой была. Не помню, сколько мы шли, но лишь знаю, что я страшилась неизвестности. Около получаса где-то, а потом когда она мне открыла глаза, то увидела на поляне бандеровцев в красноармейских  шинелях. Поляну вырубили посреди густого леса, и на каждом пеньке сидел военный: кто-то брился, кто–то играл на гармошке, кто-то читал книгу, кто-то смотрел на облака, кто-то о чем-то думал и выл по-волчьи на солнце. Ко мне подошел командир и отвел в сторонку и задал вопрос:
- Дитя, а жалеешь ли за отцом?
Боже мой, это был самый тупой вопрос, который можно было б задать человеку, только что потерявшего отца. И вот передо мной стоял тот самый убийца, один из этой шайки. Мне было жаль расставаться с жизнью, и я ответила, что если он враг народа, то не жалко, мол, я не горюю об отце, конечно, я лгала, но жить-то ой как хотелось! Он же ответил:
- Правильно, все так, ты давай, у нас станешь связной и без шуток, а не той уши надерем, как следует, изнасилуем в миг всей толпой!
Я сказала, что хорошо, а у самой ноги от страха дрожали. Я вернулась обратно и мои братья были ужасно рады, что я вернулась живой. На следующий день наше село перевезли со всем барахлом. Мачеха продала коров и захватила все ценности поехала, куда нас везли. Туда куда нас отвезли было не так красиво. Не было лесов и земли свежей. Старший брат был назначен помощником пастуха, но ему это не нравилось, и он сбежал обратно. Ночью залез в кузов грузовика и был таков. Он вернулся обратно, но там было все сожжено. Стало ясно, что на новом месте мачехе не ужиться. Она работала в колхозе дояркой и постоянно приносила домой ведро молока, но как-то раз, люди ее увидели идущую с этим ведром и начали выяснять, что, да как, по какому такому праву она разбазаривает народное имущество. Она начала говорить им, что как так у нее забрали коров на прижитом месте, а теперь просто обязана брать ведро молока после работы, мать стала орать на них. Потом у нее случилась мерзкая нервная болезнь, и  я провожала ее в больницу. После этого я начал жить у одной немки, и она учила меня по немецкому болтать. До седьмого класса немка меня учила, а потом меня забрали на работу, где я ждала своего князя. Я там считала что-то и все время смотрела в окно, и когда начальник увидел меня, смотрящую в окно на мужчин, то все вмиг понял, а еще иногда и плакала, когда смотрела в окно на школьников. Он спросил:
- Чего плачешь, дура? Хочешь репу сапать в поле что ли?
- В школу хочу! – кричала я и царапала себе лицо ногтями от боли, - вижу детей, идущих в школу, и мне самой так хочется тоже учиться, что мне невыносимо тут сидеть и видеть каждый день эти счеты и цифры на бумаге.
- Ок, мартышка, дам тебе я отгул! – пропел он мне в ответ.
      И я на следующий же день пошла в школу. Там было очень чудно. Мальчики меня поразили своими мышцами. География поразила меня еще больше: все эти страны, материки, океаны. Я непременно захотела стать географом. Мы с подружкой уже решили, что будем географами и мир увидим, найдем себе князей, станем богатыми и влиятельными барышнями.