Куда уходят умирать собаки

Время клонилось к вечеру. Люди тянулись с работы сгорбленные многочасовой преданностью делу. Человеческий поток рассеивался по харчевням и пивным. Я шел домой голодный, потому что обедом пожертвовал во имя идеи. Моя самоотверженность теперь отзывалась спазмами желудка и плохим настроением. На углу, в узком окне большого здания, торговали скорой пищей. Я решился на хот-дог и стал уплетать его в сторонке. К середине бутерброда, я вдруг вспомнил о своем стареньком спаниеле, который целый день сидит один и, небось, извелся весь, тоскуя по хозяину. В этот миг меня передернуло, и я подавился куском сосиски. Спасибо прохожему старику, который выручил меня ударом костыля. Я вернулся к жизни, не успев отбросить ласты. Пока я тужился в благодарностях, дедушка медленно растаял в толпе. Странное дело, он не стал со мной говорить, а ведь люди, выдержанные временем, так любят потолковать о жизни. Внутри меня все вдруг ощетинилось, необычная тревога схватила существо за жабры, что-то вынудило меня швырнуть остатки хот-дога случайному коту и поспешить домой. Встречные люди, казалось, прятали глаза и расходились в стороны. Во всем мне чудились только дурные признаки. Я посчитал это наваждением, потому что иного допустить не мог.
Лифт, как всегда, нуждался в починке. Он застрял в горле шахты на пятом этаже. Мне нужен был восьмой. Я стал взбираться по лестнице, а внутри меня пульсировали приливы и отливы. Когда одолевала лень, я замедлял темп и пытался думать о смысле жизни. Семейство Зайцевых не стало со мной здороваться. Разношерстный коллектив торопливо прошмыгнул мимо, собрав глаза в кулак. На шестом этаже из-за ветхой дерматиновой двери появилась старуха Марфа Петровна - известная скандалистка. Она молча проводила мои ноги до следующего пролета лестницы. От нее повеяло холодом и запахом сырой земли.
Я вертел ключ в замочной скважине непривычно долго, потому что вдруг забыл, в какую сторону он открывает. В квартире царила тишина. Только часы с кукушкой мерно постукивали. Мой приятель не бросился ко мне на шею, он даже не соизволил выйти в прихожую. В комнате его тоже не было. На потертом кресле, где пес читал газеты, лежали его пенсне и огрызок бумаги. На белом листке было выведено «Я ушел умирать. Не ищи.» Тотчас на меня навалилась незримая глыба. Желудок сжался до едкой боли. Я чувствовал, как он выпускает соки и начинает себя пожирать. Меня едва не вырвало при мысли о хот-доге. Но резкое опустошение вряд ли облегчило бы мои страдания. Я не был готов к очередной потере. Я окаменел на месте и чувствовал, как пульсируют виски, и закладывает уши. Сначала она, теперь - он. У меня никого не осталось. Она ушла в новую жизнь, он - в новый мир. Оба ушли, незаметно хлопнув дверью. 
Когда напряжение спало, и ноги лишились оков, я подошел к письменному столу и вытащил из ящика трубку. На скорую руку я нафаршировал ее вишневым табаком, раскурил и подошел к окну. Город все еще грелся под солнцем. Автомобили, как жуки, копошились в проездах. Коробки домов стояли помпезно и сонно. Дым вызвал заметное головокружение. К горлу подступил комок обиды. Почему я теряю самое ценное, почему не теряю, например, лицо, кошелек или ориентиры? Почему я теряю живых существ? Мне жутко захотелось оказаться рядом со своим спаниелем: напомнить о себе, пожать лапу на удачу в ином мире, прикоснуться к умирающему телу, выдавить из себя остатки тепла. Пыхтящую трубку я погасил под краном. Облил голову холодной водой и бросился вон. Сбегая по лестнице, я вновь повстречал семейство Зайцевых. На этот раз они взбирались вверх. Самые тучные шли напролом, а тощие, напротив, прижимались к стенам. Они, как и прежде, боялись взглянуть мне в глаза. Теперь я понимал, почему. Они, видимо, знали, какое горе меня постигло, но старались держаться от меня подальше, чтобы не накликать на себя сочувствие. Сострадание у иных исчерпывает силы, поэтому наиболее продвинутые стараются быть равнодушными. Возможно, Зайцевы подозревали, что разряди они воздух парой теплых фраз, у меня в ту же минуту подкосятся ноги, я рухну на пол и буду лежать, брызгая слюной и слезами, а им придется принимать во мне показное участие. На нижних этажах я едва не сбил с ног Марфу Петровну, которая тяжело взбиралась восвояси. Ее лицо побурело, но глаза так и не встретились с моими.
Я выскочил из подъезда и на минуту замешкался, не зная, в какую сторону бежать. Первое, что мне пришло в голову, - это парк. Туда мы чаще всего ходили гулять. Бежал я истово, будто озаренный, наращивая темп. Испуганные люди отскакивали, освобождая путь, а маленькие дети начинали рыдать. Однако для меня в тот момент не существовало знаков препинания. Я мчался на всех парах, ничуть не заботясь о чувстве комфорта своих ближних. Я едва не угодил под грузовик. Железная махина вовремя успела затормозить и уткнуться мне в руку своей холодной мордой. 
В парке я вел себя как полоумный: метался по зеленым лабиринтам, звал пса по имени, ретиво нырял в кусты, рыскал палкой среди цветов.
- Ты это чего? - возмутился пушистый дворник, дымящий цыбаркой. - Не положено тут так!
- Вы моего пса не видели? - кинулся я к нему. Мужичок отшатнулся, боясь нападения, и приготовил метлу, чтобы ею перетянуть, если что.
- Мне откуда знать, который твой?
Я горячо стал описывать своего спаниеля: такого вот роста, с ушами, черным носом, глаза осмысленные, но близорукие, ему требуются очки, чтобы просматривать свежую прессу, хвост не обрезан и вял в силу возраста и проч. проч. проч. Написал-де записку, что ушел умирать, но это ведь в корне не верно.
- Таких мной не наблюдалось, - отрезал дворник. - Умерить нужно эффект и мозгами раскинуть, по-другому никак. И нечего тут по кустам шастать. Собаки тут не помирают.
- Спасибо, - сказал я и почувствовал, как мои плечи опали, паника замедлилась, и я обреченно поволок ноги к выходу.
- Ну помер так помер, что уж тут! - крикнул вдогонку дворник.
У ворот я вспомнил озеро, где мы частенько блуждали, давя комаров и нюхая ветер. На самом деле, озером был обычный городской пруд, маленький и грязный, которому мы ради личного восхищения приписывали свойства дикого водоема. Я забыл о том, что мог сесть на автобус и скоро прибыть на место. Я мчался также истово, как и прежде. И вновь люди разбегались по сторонам, вновь плакали дети, а какие-то мужики провожали меня взглядами и что-то ворчали. Один даже сказал громко: «Спер чего-то».
По озеру плавали тощие утки, по берегам валялись ржавые холодильники и автомобильные покрышки. Кое-где пробивался камыш. Людей было мало, собак - тоже. Начинало темнеть. Я бродил вокруг водоема и тревожил взглядом окрестности. Следов своего спаниеля я так и не нашел. Утомленный, я присел на скамейку и, мне показалось, задумался. Когда я задумался над своими мыслями, то понял, что думаю ни о чем. Я всегда подозревал, что думаю не так как другие. Один человек возьмет, задумается, а потом возьмет и скажет. Я возьмусь - только напряжение в голове, мозг сожмется, вздрогнет пару раз, и в результате - никаких выводов. Словно и не думал вовсе.
По дорожке медленно и вкрадчиво, стараясь не вспугнуть текущий момент, шла пожилая чета.
- ...может, к Степановым?
- Так Федор Тимофеич ведь помер.
- Совсем?
- Полгода как.
- А хороший был мужик.
- Ольга Яковлевна теперь слегла.
- Не ходит?
- Не ходит. Только внуки за нею ходят.
- Как бы нам такого не было.
- Пить меньше надо…
Когда старики скрылись из виду, и легкий ветер потревожил мою шевелюру, на меня вдруг нахлынули смыслы. По моему черепу, как по карнизу, застучали капли провидения. Хорошо все-таки, что я не нашел своего пса. Возможно, он очень счастлив. Мой спаниель сейчас там, где не смущают взгляды родных, где некому принять участие в его последней слабости, там, где не отводят глаз и не рыдают о самих себе. Он сейчас один на один со своей гибелью, как дикий зверь, лишенный к себе жалости и полностью уверенный в своей смерти.