Оптимист

Из-под подошв кроссовок, как из-под колес буксующего трактора, хлопьями вылетала весенняя грязь.  Мои ноги повиновались лишь сами себе  и давно уже грузно отсчитывали шаги, силясь нащупать  какой-то утраченный навык.  Выбежав из леса на булыжную дорогу,  я остановился,  оперся руками о колени, в бессилии согнулся пополам.  Скорым поездом пронеслась мысль, что, наверное, именно так, себя чувствует выброшенная волной на берег рыба.  Разве, что, рыбы не берут с собой на пробежку начатую пачку «Marlboro» и поэтому, вряд ли будут захлебываться сосновым воздухом после первого километра.
 "ДОЛ" – гнутые из металлической полосы  буквы, было первое, что удалось увидеть на стоящих чуть поодаль ржавых воротах.  Судя по полусгнившим деревянным постройкам и стенду с изображением  выцветшего пионера, который намеревался быть детям в пример, раньше, за этими воротами располагалась самая лучшая страна, с самой сильной армией, где адрес не дом и не улица, где у каждого советского ребенка,  хочет он того или нет, обязательно было много  друзей. Дети узбеки – друзья,  дети казахи – друзья,  грузины - тоже друзья.  Пятнадцать республик одних только друзей. Это было написано в букваре и в эту правду хотелось верить. Какие они теперь, эти мои друзья. На каких языках, кроме русского, уже могут говорить, носит ли узбекский пионер шапочку домиком, а грузинский папаху и черкеску. Раньше, за надписью «ДОЛ (Детский Оздоровительный Лагерь)», существовало,  что-то большое и теперь уже несбывшееся, то, что куда-то  безвозвратно ушло, ничего не предложив себе взамен.  Все имеет свойство заканчиваться, я отдышался.
Рядом  с ржавыми воротами  стояла  будка с давно забывшим о своей работе сторожем.  Из-за сторожки выглянул лохматый пес. Оптимист, так я назвал этого пса, увидев задыхающегося человека,  радостно завилял хвостом и начал движение в мою сторону.
  Оптимист всегда бегал со мной и в то же время сам по себе. Иногда,  он, пропадал из поля зрения, потом обязательно выныривал где-нибудь впереди на дороге, весь перемазанный в грязи и с чувством  превосходства, более сильного бегуна над более слабым, продолжал наш совместный кросс. 
Бегали молча.  Я - в потрепанном трико с вытянутыми коленями и пока еще крепких, но уже успевших устать кроссовках, Оптимист - с порванным правым ухом и в своей навечно выгоревшей  и от того рыжей шерсти плотно лежавшей на спине комками,  переходившими к низу  в многочисленную гирлянду грязных сосулек. 
Разумеется, в такой  незатейливой экипировке, будь мы хоть чемпионами мира в беге по пересеченной местности,  не суждено было нам с Оптимистом попасть  в какую-нибудь хоть немного приличную  рекламу спортивных костюмов или даже самого паршивого одеколона для настоящих мужчин.  Разве, что на фоне окружавшего нас  леса,  с кое-где торчащими  из сухой травы и мха пивными бутылками  и пакетами,  можно было попасть в какой-нибудь социальный ролик про мусор.
Но, не подумай уважаемый читатель, что все в окружавшей нас с Оптимистом атмосфере было так печально, например дорога, по которой мы бегали, с белым вытертым временем рифленым булыжником, местами с легкостью,  могла бы попасть, правда, не в рекламу, а в какой-нибудь  фильм про войну или даже про рыцарей  средневековья. На своем веку повидала она и рыбацкие тележки, грохочущие своими грубыми  деревянными колесами, и сапоги советских солдат, вышедших по ней же к Вислинскому заливу. Нашу труженицу дорогу трудно было чем-либо удивить. В любом настроении встречала она бегунов, не требуя от них особой красоты или пафоса.
Лязганье метала, цепляющего булыжники,  от неумелого вождения автомобиля,  способно было прервать любые мысли.  Казалось, что кто-то, силясь оседлать дорогу, нещадно мстил машине.
Мы с Оптимистом, не оглядываясь, но ориентируясь на шум, предусмотрительно прижались к обочине дороги, продолжая свой суровый марафон.
 - Эй, ты, слушай,… скажи…, - доносилось откуда-то сзади.
Оптимист,  делая вид, что ничего не услышал, продолжал бежать. Я тоже, последовал его примеру, нырнув глубже под и так свисавший до глаз капюшон спортивной куртки.
Серебристый джип "Тайота", поравнялся с бегунами и начал подрезать процессию.  Теперь не замечать его  присутствия можно было лишь, выдав себя за слепого  бегуна с собакой поводырем.
«Извините, вы не скажете, как проехать…», -  ожидал я услышать из-за медленно опускающегося стекла машины, но вместо этого услышал что-то невнятное и судя по интонации наглое, заканчивающееся наречием, принятым в кругах любителей зимней рыбалки.
Как ясновидец,  читающий мысли, вынырнул я из-под  капюшона, и переспросить вопрос.
- Извините, что-что, вы хотели спросить? – переспросил  я, всеми силами пытаясь вложить  в слово "ВЫ", весь тот огромный груз прочитанных книг, который приходилось носить с собой по жизни.
-  Красивые места, мля…? - повелительным тоном начальства отчитывающего подчиненного, виновного во всех смертных грехах, произнесла высунувшаяся из окна машины симпатично накрашенная белокурая мордашка.
- Что-что, извините? – опять осекся я, уже уяснив, что наряду с физиологическими достоинствами,  умение излагать свои мысли не является сильной стороной личности моей новой знакомой.
 - К турбазам, как проехать? Или санаторий, ну этот… мля,  как он там… - из недр салона машины вдруг вмешался в диалог мужской голос.  Голос обладал тем магическим свойством, после которого, обычно сразу, представляются заснеженные просторы магаданского края и сами собой, начинают напеваться сентиментальные песни из золотой коллекции русского шансона. 
- А, турбазы!?  Есть, есть…, - прозаикался я, - Есть, турбаза «Сосновый Бор», стоит прямо на берегу залива. Может она вам подойдет?
- Звучит вроде неплохо. А что там?
- Вам лучше самим подъехать, посмотреть. Тут недалеко. Вот следующий съезд с дороги направо, видите?
- Ага.
- Где дорога плохая.
-Ну.
-Вот, по нему до конца и не сворачивая. Дорога там сильно разбита, но я думаю, вы на джипе справитесь. Если хотите, мы с Оптимистом  с радостью, покажем вам путь. Оптимист ко мне!
Я открыл дверь машины,  жестом приглашая собаку в салон. Оптимист, виляя хвостом и теряя по пути отваливающиеся куски грязи, начал свое незатейливое движение. 
Мои новые знакомые,  не стали дожидаться, приближения Оптимиста и сразу поспешили к базе отдыха «Сосновый Бор»,  открыв своим путешествием путь во вторую часть истории.
Мы, с Оптимистом, тоже, свернули с дороги, но немного раньше, в том месте, где в сплошной стене, сооруженной из зарослей леса, появлялась, взятая в кольцо березами, небольшая болотистая полянка. Если не боитесь пожертвовать сухими носками, то можете смело, идя след в след с нами, перейти  эту полянку, и вот, вы уже прямо в сердце  березовой рощи. Здесь идеальное место для березового сока.  Оно ограждено от посторонних глаз, и пробраться сюда со стороны полянки, по лежащим в воде пластом камышам, без знания фарватера, очень затруднительно. Березам воды вокруг хватает, и сок бежит, как из крана.
Коловорот из набора "Мастерок", что я предусмотрительно захватил из детства, с легкостью умещался в кармане спортивной куртки, по соседству с огрызком пластмассовой трубки и теперь не без труда вгрызался в березу. В лет семь, восемь, я, неоднократно, терзался вопросом, зачем ребенку  нужен этот деревянный ящичек с названием «Мастерок», напоминавший какое-то хитрое издевательство над столярным мастерством. Особенно меня угнетали пластмассовые отвертки, которыми разве что можно было поковырять в носу и то, однажды. Остальной же инструмент, тоже, не уступал в пригодности. Здесь был и миниатюрный рубанок, с тупым узким лезвием, и короткая ножовка с крохотными прямыми зубчиками, вырабатывающая в пилящем малыше, неимоверное чувство усердия и целеустремленности.
Вымывая стружку из просверленного отверстия, начал капать мутный сок молочного цвета. Затем, цвет стал прозрачным, и я приладил к березе трубку с пластмассовой бутылкой из-под «спрайта», что до этого момента покоилась в другом кармане моей куртки.
Попасть в нашу березовую рощу, можно было, не только промочив ноги. Если оставить за спиной полянку, все сомнения и начать продвигаться прямо, преодолевая заросли берез, кустарника, то споткнувшись пару раз об замаскированный в сухой траве валежник, можно выйти на широкое поле, постепенно превращающееся в берег залива. Обычно здесь очень чувствуется ветер и можно, ни без удовольствия наблюдать, как он пригибает кое-где виднеющиеся деревья боярышника и доносит из ниоткуда, обрывки человеческих фраз, отчаянно матерящихся людей.
Вдалеке виднелись две колеблющихся точки. Одна, что побольше, была серебристой, другая – черной. Движения черной точки поражали воображение своей суетливой хаотичностью, она, то описывала круг вокруг серебристой точки, то сливалась с ней, затем опять отделялась.  Серебристая точка, не баловала мой взор разнообразием вариантов, а совершала довольно резкие и однообразно прямолинейные движения, как советский первоклассник, решивший без отрыва карандаша от бумаги  нарисовать пятиконечную звезду, вперед-назад, вперед-назад.
Затем, черная точка приблизилась к серебристой, растворилась в ней и, повторяя чернеющий инверсионный след  дороги, начала движение в направлении обратном от залива.
" Красивые места…", - подумал я вслух и сделал единственно возможный глоток холодного березового сока.
С каждым  шагом в сторону залива  чувствовался  усиливающийся ветер.  В сосновом бору его можно было определять лишь по раскачивающимся верхушкам сосен, здесь же на открытом пространстве, он чувствовал себя хозяином положения. Оптимист вырос в этих местах и знал, что залив не похож на море. Зимой залив обычно молчит, слушая, как шумят камыши, а летом гладит берег своими мягкими волнами. Сегодня же залив был не похож на себя, как бывает, не похож город, на поселок городского типа. Сегодня это было настоящее, бушующее море.
К  обрыву  берега, которым заканчивалось наше путешествие, грудами прижимало ледяные глыбы, еще недавно сковывавшие всю поверхность залива.  Они лежали белым валом вдоль всего берега,  нещадно уничтожаемые, вгрызающимися в них, мощными ударами волн.  Залив был как освободившийся джин,  который теперь, обрушился гневом на своих тюремщиков.  Ветер своими порывами  мешал стоять на берегу, а при ходьбе шатал в разные стороны и вел меня по берегу, как коктейль "Капироска" ведет постояльца бара на танцпол.  Подойдя к высохшему дереву, лежащему на земле, я, увидел пустую бутылку из-под дорогого вина, вероятно когда-то принесенную с собой, для обряда клятваприношения, какой-то влюбленной парочкой. Теперь же, на этом месте,  оказался человек качающий ногой по земле пустую бутылку из-под «Шардоне» и пес Оптимист, который став передними лапами на дерево, как какой-нибудь заправский капитан, всматривался вдаль горизонта, стараясь определить правильный курс.