Заморыш

            
 
   Она родилась в сентябре 1945, аккурат ровно после девяти месяцев, как вернулся её отец покалеченным с фронта. "Полчеловека", – называла отца её непутёвая мать: контуженный, с недействующей рукой и ногой, с отсутствующим одним яичком с этой же левой стороны его израненного тела. А вот поди ж ты, семечко уцепилось крепенько и родилась она – так похожая на отца – Галька.
   Как и положено, инвалиду фронта дали пенсию, сущие три рубли с мелочью.  Вот если бы руки не было бы совсем, как и парализованной ноги, была бы другая категория пенсии.
   Семейство Василия Захарова: жена, двое довоенных старших детей, и вечно голосящая из-за отсутствия молока в груди матери Галька – на государственную отцову пенсию могли бы прожить только неделю. Отец Василий и дня не сидел дома, пошёл наниматься сначала на починку всякой хозяйственной мелочи к вдовицам, да одиноким старухам за скудный заработок – за пару яичек, за горсть бобов либо гороха, жменю ли мучки, что дадут в знак благодарности фронтовику-односельчанину за нехитрую работу, но сделанную Василием из последних сил.
  Потом весной подрядился отец пасти оставшихся коровёнок в деревне. Плата тоже была натурпродукцией.
   Он очень мучился головными болями, его постоянно трясло. Работа пастухом изматывала по сути дела одноногого человека. В жару одолевал гнус, в дождь не спасали самые кущи от затекающей за шиворот воды, а какого-либо дождевика-плаща не было и в помине.
   И хотя в деревню немного пришло мужиков с фронта, матери Гальки никто не завидовал: лишний взрослый рот.
   Он чувствовал тихую злость жены на свою никчёмность и страдал молча, отдавая из скудного своего заработка почти всё в семью.  Только дочери жалели своего бедного папку, стараясь незаметно прижаться к нему мимоходом. И эта вот их тайная ласка также тайно принималась отцом: он нежно шептал их имёна, приобнимая дочерей единственной своей рукой.
    За каких-то два с небольшим года своего вечного недоедания, работы на износ, Галькин отец превратился из "полчеловека" ещё в его половину. А вечные простуды, которые и лечить-то было нечем и некогда, плавно перешедшие в туберкулёз, завершили жизнь славного фронтовика, красавца - богатыря в прошлом.
   Но и тогда Галькина мать сильно не опечалилась, а почувствовала что-то сродни облегчению. Но, как оказалось, облегчения не последовало: пенсия по потере кормильца не дюже отличалась от мужниной.  Избу надо было уже самой готовить к зиме, прохудившуюся крышу латать и заготавливать дрова.
    Пришлось снова, как в годы войны, матери идти работать (пока муж был жив, с рождением их Гальки, она уже и забыла про общественную работу).
    А дрова они приспособились ещё с первой дочерью и сыном заготавливать следующим способом: чтобы не платить за деляну (лишней копейки не было и в помине), усердно всё лето собирали хворост, упавшие после грозы лесины (за которые не штрафовали объездчики). Всё это стаскивалось в сарайчик, давно не видавший никакой живности, и там хранилось.  Конечно, таких запасов на всю зиму не хватало, потому и приходилось длинной кочергой, зацепившись ею за замёрзшие нижние ветви берёз у недальнего леса, добывать себе топливо и поздними морозными вечерами (чтоб никто не видел). В такие экспедиции отправлялись обычно всем семейством – не так страшно.
   Будыльём да щепками топились летом: их русская печь быстро нагревалась и успевала охватить жаром чугунок с картошкой.  В их скудном рационе неизменно присутствовала крапива, лебеда, пучки, кислица, щавель и дикий чеснок – черемша. Летом вся семья была занята сбором ягод и грибов, которые не только сушились на зиму, но и успешно продавались для местной интеллигенции: жены директора школы, да председательши сельсовета.
    Так и перебивались.
     Галька росла заморышем: большие синие глаза блестели от бесконечного   желания что-либо схватить и отправить в рот (однажды таким образом она чуть не съела белену, да старшая сестра успела в последний момент выхватить из её рук цветок белены с горошком внутри).
    Галькины губы постоянно кривились в готовности зареветь во весь голос.  Почти точная копия своего отца, она не вызывала приятных воспоминаний у своей матери. Ей вечно доставались тумаки по поводу и без повода, и от матери, и от среднего братца – мамкиного любимца, и лишь только старшая сестра иногда украдкой одаривала её нечаянной лаской: то дружеским хлопком по спине, то мимолётным поглаживанием Галькиных соломенных редких волос.
    Жалела Гальку и соседка – старуха суровая, но справедливая,– баба Фрося: поманит к плетню, отделяющему их дворы, и маленькую картофелину в мундире сунет в её руки в цыпках, а то сухарик сразу в рот втолкнёт.  И такая была это радость, такое блаженство, что что там Гальке лишний тумак братца, случайно увидевшего бабкину жалость, что там его же ябедничество матери и лишняя от неё затрещина!
     Видя эту вот жалость к своей дочери, приспособилась мать отправлять Гальку к хлебозаводу, который выпекал хлеб для казённых учреждений: больницы и детского дома. Все колхозники пекли себе хлеб сами. Но почему-то мамкиных трудодней недостаточно, чтоб из выданной осенью пшеницы, размолотой домашними жерновами, муки хватало на весь год. Как ни пыталась мать разбавлять квашёнку картохой, хлеб бывал на их полусиротском столе к весне не часто. В такие дни и отправлялась Галька к хлебозаводу просить подаяние.

      Придёт четырёхлетняя Галька к воротам хлебозавода, выждет для приличия полчаса и заплачет тихонько от подступающего к самому горлу аромата настоящего пшеничного хлеба, захлёбываясь и давясь слюной. Отгонит её кто-нибудь из пробегающих рабочих, а она опять под самые ворота и с новой силой завоет уже в полный голос:
– Хлебуська-а-а-а, – тянет она из последних сил. Выйдет к дверям покурить цыгарку главная пекарка – одноногая тётка Капа – фронтовичка, одна нога которой от колена была на деревянном протезе, ругнёт девчонку отборным матом, а Галька знай не уходит, а с новой силой затянет:
   – Ну хоть короську-у-у!– тянет ещё жалобней девчонка.
      Не выдержит бывалая фронтовичка Капа Галькиных, как она называет, «соплей» и тайно вынесет той бракованную буханку с пережжённой коркой либо, наоборот, с полусырую, сунет ей за пазуху, приказав при этом бежать домой по задам вдоль по речке и никому не попадаться на глаза.
     Галька несётся рысью, где приказано, при первой же возможности случайной встречи с односельчанином мгновенно падающей на живот и ревёт, якобы от боли. Кто обратит внимание на соплюху? У всех своих забот полон рот. Переждёт Галька мужика, идущего к лодке, старуху ли на огороде, да и вновь вскачь. А дома уже ждут свою добытчицу. И чувствует тогда Галька свою значимость в семье. И братец заискивающе смотрит в глаза, и мать отрезает не последний кусок хлеба ей к луковице. Буханку   растягивали на три дня. Делали с квасом тюрю. А там опять знакомый маршрут к пекарне.
      Летом следующего года старшая сестра Нина была отдана в няньки к дядьке – бакенщику – отцову младшему брату. Тот был при государственной должности, получал зарплату, держал хозяйство. Опять же река кормила: рыба не переводилась на дядином столе.
     Нина своим добродушным нравом, скоропоспешностью в деле, отзывчивая на любую просьбу приглянулась и дядиной жене. Было решено её оставить у себя на зиму, чтоб и училась там же, и продолжала помогать по хозяйству, и в пригляде за своими двоюродными младшими братьями-близняшками.
     Через три года пришла пора идти учиться и Гальке. За эти годы она чуть-чуть подросла, но заморышем быть не перестала, ходить к хлебозаводу было уже стыдно, да и опасно, в селе уже перешёптывались, и пекарка Капа свою должность терять не хотела.
 
    С отъездом сестры Нины Гальке в доме стало жить совсем невмоготу: попрёки да затрещины не прекратились, мать радивее в труде не стала: так и перебивались на полуподножных кормах.
    Пошла Галька в школу и убедилась, что хуже её одетой во всей школе и нет. Сумка её была сшита из линялых отцовых штанов. В ней постоянно проливалась чернильница, и потому была та сумка вся в кляксах. Все смеялись над ней, задирали малёху. На защиту брата она не рассчитывала, сестра Нина училась, как мы уже знаем, в другом селе.  И решилась тогда Галька на отчаянный шаг – пошла в сельсовет проситься в детдом. Сначала секретарь над ней посмеялась и прогнала домой, а узнав о голодном обмороке пигалицы на уроке физкультуры, сходила вместе с Галькиной учительницей к ним домой. Увидев, как живёт отважная девчонка и её братец, решили дать делу ход. Вспомнили при этом, что это дети фронтовика, а его бедолага-жена в силу своей какой-то природной нерадивости и вправду содержать детей лучше не может.
      В детдоме у Гальки началась совсем другая жизнь, полная радостей и огорчений. Скажем только, что ни разу не пожалела она, что прошла эту суровую школу, но всё же сытую, но всё же дающую надежду на счастье: и  школьной формой с двумя сменными фартуками, и чистой постелью, и библиотечными книгами, и приобретёнными друзьями.
      Как-нибудь при случае расскажет об этом Галина Васильевна мне в следующий раз.
      А сейчас она приглашает меня в свой собственный дом в хорошем районе областного города, хвалится своими прилежными в учёбе – в неё – внуками, своим добрым и хозяйственным мужем Коленькой и нет-нет, да и всхлипнет от нахлынувших воспоминаний.
     Её старшая сестра Нина за свой добрый нрав была вознаграждена долголетием.
     А мать Галины Васильевны умерла страшной смертью в возрасте шестидесяти пяти лет. Будучи в гостях у любимого сына в Алма-ате, после вечернего застолья вышла она во двор его частного дома по своей надобности, не зная, что огромный волкодав, так грозно рвавшийся на неё днём, ночью, спускаемый с цепи от воров, нападает бесшумно. Смерть её была мгновенна.
    Брат тоже не пережил возраста матери: его уже на пенсии настигла отцова болезнь – туберкулёз. Рано научившись курить в детдоме, всю жизнь он дымил папиросу за папиросой, не обращая внимания на затяжной кашель и спохватившийся лишь тогда, когда появилось кровохаркание. Это была уже последняя стадия болезни.
    Обе сестры приезжали из Сибири в казахский Город яблок на его похороны, как когда-то на похороны матери.
     Галина Васильевна, заканчивая свой рассказ, задумчиво вопрошает:
– Как ты думаешь, о чём думает человек в последние свои минуты жизни?–
И, не дождавшись ответа, закрывает глаза, пытаясь скрыть появившиеся слёзы.
    Тёплый ветер тихо их осушает, а я гляжу на её по-мужски натруженные руки и сглатываю послевкусие горькой повести жизни бывшего заморыша…