Вечерние размышления о бесконечностях

Космос и океан – две бесконечности; одна вся в звёздной пыли ясными ночами, другая свёрнута в голубой шар. Есть и третья – сеть железных дорог, наброшенная на пространство земли; её стальным нитям прошита вся моя жизнь, с самого детства, прошедшего под стук колёс на стыках; возвращаясь из поездок дома закрывал глаза в своей кровати и оказывался в вагоне, продолжающем греметь и покачиваться.

Бесконечность – фон ограниченной жизни. Всё познаётся в сравнении; сравниваем, пока есть время.

Родился рядом со станцией Мучная, в Приморском крае, именно что на краю земли. Через четыре месяца семья перебралась в Свободный. Несколько раз перемещался в центральную Россию, через Москву в Пензенскую область, к дедам-бабкам. Две недели в пути, через всю страну; с востока на запад, потом обратно на восток. Сознательная жизнь началась среди сопок, оврагов, гарнизонных строений, около выкрашенных тёмной зелёной краской пушек, рядом с пустыми внутри самолётами замершими на территории десантного полка.

Пятьдесят седьмой: в московском дворике смотрю в ночное небо на звёздочку, что плывёт среди неподвижных – первый спутник. Читать ещё не умею, книжный космос ждал своего часа, а звёздочка уже мерцает и сигнал спутника начал отсчитывать время там, наверху.

В Москву переехали, когда мне было пятый год: отец учился в академии имени Фрунзе. Здесь же пошёл в школу, но закончил первый класс в Коломые, куда прибыли поездом под Новый Год. Там впервые услышал о бендеровцах и запомнилась учебная воздушная тревога – окна занавешены и на улицу ни шагу.

Летом, на грузовых машинах, с двухмесячной паузой в Ефремове, переехали в Тулу. Спустя два года перебрались в Рязань. Каникулы проводил в бревенчатом пятистенке со стариками, всё в той же Пензенской области.

Про океан читал, море осваивал на бесконечных песках Анапы. Последнее школьное лето провёл у подножия гор южного Крыма, в Гаспре. Тот Крым погрузился на дно, как Атлантида.

Закончив три школы одновременно – кроме обычной ещё вечернюю математическую при пединституте и заочную при МФТИ – подал документы в московский Физтех. Конец июня, вступительные экзамены. Общежитие, в комнате два старшекурсника, океанологи. Студенты всю ночь резались в преферанс и пили, не воду, конечно. Окно было открыто; спал на брезентовой раскладушке без матраса; вернее, пытался спать, мёрз.

Утром первый экзамен, письменная математика. Голова чугунная, думать невозможно. Исписал понапрасну кучу бумаги. Время истекло. Сдал работу, ушёл на стадион. Солнце светит, жарко. Снял рубашку, сижу на скамейке: небо, деревья, беговая дорожка, по ту сторону череды деревьев шум проходящей электрички. Посидел немного, нерешённое решил.

На устном экзамене преподаватель, взявший в руки мою работу, скис, без большого энтузиазма предложил побороться за тройку, что-то там всё же было написано. Справился со всеми задачами, которые он дал. Экзаменатор развёл руками, поставил тройку за письменную работу, пять за устный экзамен. С этим можно было продолжать.

На собеседовании, уже принятый в институт, на вопрос, чем хотел бы заниматься, ответил – океанологией, была такая специализация на нашем факультете. Не взяли; группа считалась престижной, после пятого курса студенты отправлялись на несколько месяцев в кругосветное путешествие.

Факультет аэрофизики и космических исследований. Воздух и вода оказались схожи. Моя специальность была связана с летательными аппаратами, покидающими атмосферу. Океан далеко внизу.

В институте получал пятёрки и четвёрки по математическим предметам, тройки по физическим. С физической интуицией у меня совсем плохо. Математика ближе, но относительные успехи в этой области были связаны скорее с умением сдавать экзамены, чем со знаниями.

Долгие шесть лет проходил курс подмосковных электричек и поездов между Москвой и Рязанью.

Окончив институт, несколько лет работал «на космос»: громадные ангары с макетами ракет, электронные вычислительные машины, только-только пришедшие на смену механическим и аналоговым, проходные, первый отдел. На космодромы не ездил, занимался ерундой с математическим уклоном, учился программировать, проводил время в библиотеках. Отработав обязательные три года, ушёл в МЭИ, заведовать учебной лабораторией кафедры высшей математики.

Предполагалось, что буду делать кандидатскую диссертацию в области дифференциальных уравнений в частных производных. Хоть бы там занимались чем-нибудь дискретным, какими-нибудь алгебраическими полями! Математическая физика оказалась дальше космоса. Не став физиком, не стал и математиком, но почтение к физико-математическим дисциплинам сохранил.

На пороге перестройки, семь лет отработав главным инженером проекта АСУ в Госкомиздате СССР, перешёл в МИИТ, в лабораторию железнодорожно-водных перевозок. Два года ездил в Клайпеду, на паромный комплекс. Здесь грузовые составы распускали, собирая вагоны в плети, плети загонялись на палубы парома. Всё это наблюдал из окон станционных строений и расхаживая вдоль путей. Писал программы для товарной кассы и для диспетчеров на горке, планирующих и производящих роспуск составов.

Всё, что видел там, радовало сердце; железная дорога раскрылась в совершенно другом качестве, как если бы всю жизнь смотрящий на звёзды с земли вдруг полетел на космическом корабле, оказался бы на борту орбитальной станции. Железнодорожный космос оказался достижим и познаваем. Был пассажиром, полировал скамьи в залах ожидания, а теперь оказался с другой стороны: пути, станционные строения, горка, на которой составы разбивают на плети, мигающие лампочки на схемах у диспетчеров, первые персональные компьютеры на столах, ещё без жёстких дисков. Рельсы обрывались на причале, вагоны покидали землю, отправлялись дальше на пароме, огромном, как заводской корпус.

Командировки несколько раз в год. Длинный город, растянутый по ровному берегу залива. Небо над головой, розово-серые громады облаков тянущиеся линией вдоль моря; ледяной ветер в лицо, когда бредёшь с последней автобусной остановки на станцию; сосны, наклонённые в одну сторону; ложбины в дюнах, где можно укрыться от ветра и нежиться на солнце, вдыхая чистый морской воздух, пока не сожжёшь кожу. Зима и лето, песок и снег, море и деревья.

Собственная жизнь проста и ограниченна. Чтобы понять что-то, надо прожить несколько жизней. Не пару лет, а от начала до конца. Побывать математиком, астрономом, врачом, писателем, спортсменом. Это невозможно, но можно читать; книги помогают родиться, жить и умереть другим человеком.

Книга кончается, а ты всё тот же.

Каждый, с кем судьба сводит, к кому возвращаешься раз за разом – тоже книга. Разговариваешь, слушаешь, словно листаешь страницы, смотришь на проплывающие берега с борта баржи, сплавляющейся по реке времени: кто-то спускается в трюм, кто-то стоит у борта, колокол звенит на корме, туман стелется, луна всплывает над тёмной зубчатой стеной леса на берегу; ночь, плеск воды, шелест крыльев; рассвет, роса на поручнях; знойный день.

Давний мой знакомый по работе на паромной станции всю жизнь при железной дороге. Сейчас занимается перевозками, входит в директорат нескольких фирм, ведёт переговоры, разъезжает по Прибалтике, России и Европе, ухаживает за пчёлами на собственном хуторе в дельте Немана; дочери расселились по Старому Свету; старшая обзавелась семьёй в Париже, средняя вышла за каталонца в Барселоне, младшая учится в Лондоне.

Так просто придать сторонней жизни вид складный: подробности не имеют значения, трудные места пропускаются, сложное становится простым. Перелистывая книгу времени, возвращаюсь туда, где бывал, к тем, кто заполняет пустоту пространств, делая их обитаемыми.

Нельзя же возвращаться вечно.

День кончается, музыка затихает. И железная дорога, и море, и космос – всё отдалилось, и всё стало ближе. За окном, поверх бесконечной череды крыш, над шпилями башен, проступают змеящиеся рельсы, волна набегает на берег, прозрачные руки чертят в воздухе непонятные знаки.

Пора выключить свет и закрыть глаза.