Про Луну, Дачу, Мышей и Людей

Я ничего не загадывал и не планировал: просто сел в машину и поехал за город, на дачу. По дороге слушал радио. Вдруг передали, что сегодня — начало астрономического лета и Луна этой ночью подойдет к Земле на тридцать тысяч километров ближе.

«Ничего себе!» — подумал я. Но следом сообщили, что до Луны — триста пятьдесят тысяч километров, и я понял: тридцать тысяч — это пустяки. Стало неинтересно. К тому же при выезде из города я влетел в яму, и про Луну тут же забыл.

Машина быстро миновала пригородные поселки, прилепившиеся к шоссе, словно щенята к мамке-дворняге. Промелькнул дубовый лес, и вскоре я уже ехал по пустынной трассе.

Десять километров, двадцать пять… Интересно, почему районные дороги делают такими странными? Здесь хорошо устраивать экзамены по экстремальному вождению: повороты под девяносто градусов, крутые спуски в никуда. Тем не менее, подпрыгивая на бесконечных латках, я радовался отсутствию ям, которые были здесь еще недавно.

Всего пятьдесят километров пути — и я в другом измерении. Облака, подвешенные кем-то до самого горизонта, желтеющие колосья пшеницы и ветер, наполняющий дыханием летнее пространство.

«Хорошо, что май стал летом, — думаю я, — теперь больше времени, чтобы радоваться теплой бесконечности».

Мне никогда не нравилось, что с началом июня всегда приходило и разочарование: Земля вот-вот «повернется на другой бок», и дни станут короче.

Наш дачный кооператив, пожалуй, самый неухоженный. Сколько председателей сменилось, а воз и ныне там: ни нормальных дорог между участками, ни освещения. Ирригационные работы по снабжению садоводов водой когда-то заглохли, и водопроводные трубы так и остались лежать по всему поселку, словно скелет доисторического исполина.

Но мне здесь нравится. Здесь я сам по себе, в первозданной глуши, на краю поля и неба.

Пара ступенек, дверь на веранду. Поворачиваю ключ и захожу внутрь. Здесь жарко, особенно с тех пор, как мы спилили сливу. Она росла прямо перед входом. Лет пять назад случился такой урожай, что ветки согнулись до земли. После этого дерево стало чахнуть и вскоре совсем засохло. Единственное, что оно давало — это тень, но мы решили от нее избавиться.

Дверь в дом после зимы всегда открывается тяжело: она разбухает и с трудом выходит из коробки. Но летом древесина высыхает, и я открываю ее без труда.

У моей мамы талант — создавать уют из ничего. Когда заходишь в дом, визуально становится легко. Но именно что визуально. Я ложусь на кровать и понимаю, что от ее треска затихают даже кузнечики.

«Что случилось?» — тревожно переспрашивают они друг друга в некошеной траве. «Ничего, — отвечает самый осведомленный, — приехал хозяин. Молитесь, чтобы он не пошел на рыбалку».

Но кузнечики могут спать спокойно: я давно не ловлю рыбу — с тех пор, как увидел, как ее убивают. Не то чтобы я вегетарианец, просто лучше этого не видеть. Говорят, рыбы не чувствуют боли. Скорее всего, это неправда: приходить в этот мир и уходить из него — всегда больно.

Я лежу на кровати, и солнце настойчиво заглядывает в западное окно. В доме прохладно, глаза закрываются сами собой…

Вы спите днем? Если нет, то вам не понять, а со мной случается. Дневной сон — как манная каша: почти безвкусный, но полезный. Я засыпаю, и мозг начинает вращать рукоятку странного кинопроектора. Днем обычно снится всякая ахинея: вот я на санках еду по траве, по сторонам мелькают лопухи, затем — подсолнухи, повернувшие головы не к солнцу, а ко мне, и под конец — невероятной величины клубника. Все это похоже на кинодекорации. Но во сне это нормально. Я не обращаю внимания на происходящее, продолжаю ехать в своих санях — всё разрешится само собой, стоит мне открыть глаза и увидеть в окне бледную располневшую луну.

Теперь можно выходить на улицу. Над миром повис летний вечер. Кузнечики по-прежнему стрекочут в густой траве, но теперь — от радости. Безумное ярило ушло за тополиные посадки, и наконец можно дышать.

Я выхожу за пределы участка — тут тише и прохладнее. Оглядываюсь на Луну и вспоминаю прогноз. Не знай я его, никогда бы не подумал, что она приблизилась к Земле. «Надо же!» — думаю я, глядя, как она становится всё ярче.

Где-то совсем рядом начала свой отсчет кукушка. Хочется спросить ее о будущем — и не хочется. В двадцать лет можно спрашивать и слышать в ответ что угодно. Сейчас боязно: вдруг скажет что-то не то? Поэтому я просто слушаю, как ее голос стелется по высокой траве и спускается к заросшему пруду.

Темнеет. Луна вырастает над миром. Я вижу странный рельеф ее поверхности и гадаю: видит ли кто-нибудь оттуда меня? Там наверняка пусто и неуютно. А здесь — летний вечер.

Какое-то время я пытаюсь сделать фото, но в темноте получается плохо. Лучше просто запомнить. Тогда не нужно настраивать ночные режимы и вспышки — нужно просто запечатлеть в памяти, как Луна висит в июньских сумерках, и позже попробовать рассказать об этом.

Луна в перигее…

С наступлением темноты всё умолкает. Только Она становится ярче. Но я иду спать. В доме потеплело. Я ложусь, тихо ворочаюсь, боясь потревожить уснувших кузнечиков. Всё стихает. Погружаясь в томные воды сонной реки, я уже почти засыпаю, но под шкафом просыпается мышь.

Я слышу ее грызню всё отчетливее. Кровать, по словам мамы, вполне нормальная, однако стоит мне перевернуться, как мышь замолкает. Очевидно, соображает: продолжать точить деревянную ножку или сматываться от рухнувшей с неба Луны. К тому же матрас пробит какими-то поперечинами, безжалостно выдавливающими мои ребра наружу.

В общем, я скриплю кроватью до трех часов утра. Только когда светает, забываюсь сном. Мне тут же снится армейский старшина — он недоволен моим бездельем. Даже во сне я вежливо прошу его уйти подальше. Затем снится брат со связкой ключей. Он что-то говорит, показывает их мне, и в конце концов я лечу с обрыва.

Насчет обрыва я в курсе: падение во сне — к денежным тратам. Завтра нужно платить за участок. Хотя, скорее всего, это «завтра» уже наступило.

Медленно открываю глаза. Комнату заливает свет. Это новый день, и я совсем забыл, что сегодня Троица. Праздник уже спешит навстречу садоводам с холма близлежащего поселка. Звук колоколов пугает кукушку, считающую чьи-то года, и тает в высоком небе.

— Праздник, ничего делать нельзя, — говорит сосед, направляясь к местной самогонщице бабе Шуре.

Я на мгновение задумываюсь: не присоединиться ли? Но вспоминаю мышь, кровать и решаю, что сегодня буду трезвым. Потому что пора ехать домой.