Маяковский

                1.

Владимир Владимирович Маяковский родился в июле 1893 года в грузинском селении Багдады,  где его отец был лесничим. В 1906 г.,  после его внезапной смерти, семья переехала в Москву. Здесь жизнь у Маяковских складывалась трудно, денег не хватало,  пришлось устраивать на квартире дешевый пансион для студентов. Эти постояльцы, из которых многие сочувствовали революционным идеям, вовлекли гимназиста-Маяковского в подпольную деятельность. Он вступил в партию большевиков и вел социалистическую пропаганду в Лефортовском районе. В 1908 году, несмотря на молодой возраст,  Маяковского ввели в Московский комитет партии большевиков. А в марте того же года его арестовали. Месяц он провел в тюрьме, но потом был освобожден как несовершеннолетний и отдан на поруки матери. Исключенный из гимназии, Маяковский поступил в Строгановское  художественно-промышленное училище. Летом 1909 года его вновь арестовали за соучастие в организации побега тринадцати политзаключенных и на этот раз обошлись строже – юный революционер был заключен в одиночную камеру Бутырской тюрьмы, где провел 11 месяцев. Это время Маяковский позже назвал «важнейшим временем» в своей жизни. Все 11 месяцев он запоем читал. Кроме политических книг и классики он проглотил множество современных журналов и альманахов. Только тогда он, можно сказать, впервые познакомился с современной поэзией и сам взялся сочинять. Эти первые слабые стихи  не сохранились. («Спасибо надзирателям, - писал Маяковский, - при выходе отобрали»). Тем временем в январе 1910 по недостатку улик следствие против Маяковского было прекращено, и он вышел на свободу.

    К подпольной работе он больше не вернулся, поскольку решил, что призвание его заключается в другом. «Хочу делать социалистическое искусство!» – сказал он одному из прежних товарищей. Тот только посмеялся в ответ, но оказалось, что Маяковский не шутил. Он снял комнату в Соломенной Сторожке (пригород Москвы) и начал самостоятельную жизнь. Деньги добывал случайными заказами: разрисовывал схемы, планы, писал объявления. В 1911 году поступил в Училище живописи, ваяния и зодчества. Здесь он вскоре познакомился с художником Давидом Бурлюком, который сколачивал вокруг себя группу художников и поэтов, собираясь выступить как глава нового направления в искусстве. (Позже это направление получило название футуризма).  Послушав первые стихи Маяковского он однозначно определил: «Да вы же гениальный поэт!» и с этого времени уже не отпускал его от себя.  Маяковский бросил училище и вместе с футуристами принялся колесить по стране: побывал в Петербурге, Харькове, Киеве, Тифлисе. Все их выступления были направлены против «мещанского болота» и имели целью скандализировать публику. Проходили они под свистки, ругань и бешенные овации зала. В 1912 году  вышел программный альманах футуристов «Пощечина общественному вкусу», где были напечатаны первые стихи Маяковского «Ночь» и «Утро». Декларация, открывавшая этот сборник, провозглашала «непреодолимую ненависть» к существовавшему до футуристов языку и право поэта на изобретение новых слов. Взирая «с высоты небоскребов» на современную литературу, футуристы предлагали всю классику «выбросить с парохода современности». Цвет, линия, форма рассматривались футуристами как некие самостоятельные категории, которыми оперирует художник и которые должны интересовать его сами по себе, а не как выражение различных жизненных явлений. То же и в поэзии. Слово в стихе, как утверждали футуристы, теряет смысловую функцию, свойственную ему в обыденной речи, оно интересует поэта исключительно как сочетание звуков, как самоценное, «самовитое» выражение неких эмоциональных оттенков, вызываемых звучанием слова или его видом на бумаге, которые варьирует и комбинирует поэт по законам скорее музыкальным, а не в соответствии с правилами осмысленной человеческой речи. Главной мишенью нападок футуристов служили символисты, с которыми у них происходили постоянные литературные бои.

   В 1913 г. небольшим тиражом был выпущен первый сборник стихов Маяковского «Я».. В том же году он написал трагедию «Владимир Маяковский», которая была поставлена Маяковским в Петербургском театре «Луна-парк» ( он был и исполнителем  главной роли). Как и все ранние вещи Маяковского трагедия эта была странной, необычной. Фактически на сцене была поставлена футуристическая поэма, героями которой были метафоры (среди ее героев Старик с черными сухими кошками в возрасте нескольких тысяч лет, Человек с двумя поцелуями, Женщина со слезой и пр.). Поэт говорил: «Разбейте днища у бочек злости, ведь я горящий булыжник дум ем». А на сцене уже стояла бочка с надписью «злость» и герой пил из нее и закусывал бутафорским булыжником. Первым значительным произведением Маяковского, обратившим на него внимание современников, стала его поэма «Облако в штанах», вышедшая в 1915 году. Маяковский говорил, что это четыре крика: долой! буржуазному обществу. (Долой вашу любовь! Долой ваше искусство! Долой ваш строй! Долой вашу религию!). В начале 1916 года появилась вторая поэма Маяковского «Флейта-позвоночник». В это время поэт уже был мобилизован в армию и служил чертежником в Военной автомобильной школе. В 1916 году Горький в своей «Летописи» опубликовал отрывки из его третьей, антивоенной, поэмы «Война и мир» (целиком поэму не пропустила цензура).

                2.

Февральскую и Октябрьскую революцию Маяковский принял без всяких колебаний – сразу и безоговорочно. («Принимать или не принимать? Такого вопроса для меня (и для других москвичей-футуристов) не было, - писал он. – Моя революция»). 25 октября 1917 года он находился в самом центре революционных событий – в Смольном. Вскоре он приехал в Москву. Здесь у футуристов было «Кафе поэтов», с эстрады которого Маяковский каждый день читал завсегдатаям свои стихи. Возвратившись в Петроград, Маяковский сотрудничал в газете «Искусство Коммуны», заседал в коллегии  изобразительных искусств Наркомпросса, читал лекции, снимался в кино, рисовал рекламные плакаты, много выступал на митингах, перед матросами и солдатами. (Митинговый ритм звучит во многих его стихах, и прежде всего в одном из популярнейших стихотворений тех дней «Левый марш»: «Разворачивайтесь в марше! Словесной не место кляузе. Тише, ораторы! Ваше слово, товарищ маузер. Довольно жить законом, данным Адамом и Евой. Клячу истории загоним. Левой! Левой! Левой!».) В том же 1918 году Маяковский написал первую из своих больших пьес «Мистерия-буфф». Она была поставлена Мейерхольдом в Театре музыкальной драмы к первой годовщине Октябрьской революции и была с большим интересом принята новыми зрителями – простым народом: рабочими, солдатами и матросами. Множество выражений из пьесы вошли в разговорный обиход, разнеслись на пословицы и поговорки.

   Весной 1919 года Маяковский переехал в Москву, где пошел работать в Художественный отдел Российского телеграфного агентства. В то время яркие красочные плакаты РОСТА (их называли окна РОСТА) с короткими рифмованными  подписями заменяли петроградцам газеты и сатирические журналы. Маяковскому принадлежали почти все тексты «Окон». В иные дни ему приходилось писать до восьмидесяти тем в день. «Вспоминаю, - писал Маяковский, - отдыхов не было. Работали в огромной нетопленной, сводящей морозом мастерской РОСТА. Придя домой, рисовал опять, а в случае особой срочности клал под голову, ложась спать, полено вместо подушки, с тем расчетом, что на полене особенно не заспишься и, поспав ровно столько, сколько необходимо, вскочишь работать снова». Сам он нарисовал около трех тысяч плакатов.     Приемы и образы, найденные в них, Маяковский перенес в большую поэму «150000000», напечатанную в 1920 году.

   После окончания гражданской войны окна РОСТА перестали выходить, но вплоть до 1922 года Маяковский  делал плакаты для Главполитпросвета. Он писал о продналоге, о борьбе с голодом, о новых тарифных ставках, о кооперации и развитии торговли, позже он сочинил много рекламных стихов (вроде: «лучше сосок не было и нет – готов сосать до старости лет» (реклама сосок); или: «Даете солнце ночью! Где найдешь его? Купи в ГУМе! Ослепительно и дешево». (реклама электролампочек)). Веселые двустишья Маяковского тогдашние москвичи находили на обертках конфет, на цибиках чая, на папиросных коробках. Вообще, для Маяковского не существовало  «непоэтических» тем. Он считал, что поэт - это чернорабочий революции («Я, ассенизатор и водовоз, революцией мобилизованный и призванный…», - писал он о себе), и его должны вдохновлять не «вечные», отвлеченные проблемы, а насущные, те, которые в данную минуту стоят перед страной. («Я буду писать про то и про это, но нынче не время любовных ляс…»). В поэзии Маяковский был настоящим новатором. Он беспредельно раздвинул ее границы и заговорил в стихах о таких вещах, которые еще недавно казались совершенно невозможными в искусстве и недостойными художественного изображения. Трепетное отношение к поэтическому творчеству было ему чуждо и смешно. Задачи творчества, считал он, диктуются жизнью - поэт получает социальный заказ  и выполняет его со всей возможной добросовестностью. Маяковский говорил: «Я от партии не отделяю себя и считаю себя обязанным выполнять все постановления большевистской партии». Поэзия – это тоже производство, и, как любое производство, она не терпит халтуры. («Поэзия – та же добыча радия. В грамм добыча, в год труды. Изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды»). И действительно, у Маяковского не найдешь стертых трафаретных образов, избитых рифм, вставленных для размеров слов, скучных, повторяющихся словосочетаний. Он никогда не позволял себе писать плохо и не отдавал в печать скороспелых, незаконченных стихотворений. Стих, в его понимании,  – это оружие (Он писал: «В курганах книг, похоронивших стих, железки строк случайно обнаруживая, вы с уважением ощупывайте их, как старое, но грозное оружие»). Ему так же было непонятно, что такое отсутствие вдохновения. Сам он мог писать («делать») стихи в любом месте и в любой обстановке. Он в полном смысле слова работал беспрерывно: мог сочинять в поезде, в вагонах трамвая, в сутолоке редакций, даже между выступлениями. В любой момент он умел сосредоточиться на стихотворстве, а потом снова разговаривать и шутить. Писал он обычно на ходу в маленьких записных книжках. Причем черновики его почти не имеют поправок – стих формировался у Маяковского в голове, а потом сразу ложился на бумагу.

   В то время шли горячие споры о том, каким должно быть новое социалистическое искусство. Сложилось несколько группировок писателей, по-разному отвечавших на это вопрос. Маяковский включился в этот спор, организовав в 1923 году выпуск своего журнала «Леф» (то есть Левый Фронт). Всего вышло семь номеров. Среди прочего здесь были опубликованы поэма Маяковского «Про это», несколько стихотворений и первая часть поэмы «Владимир Ильич Ленин».   В 1925 году из-за дрязг и разногласий издание журнала прекратилось. Кроме «Лефа» Маяковский сотрудничал еще в десятке газет и журналов. Печатали его много и охотно, в том числе в центральной прессе. Сборники его стихов выходили регулярно. (Говоря в поэме «Во весь голос» о «ста томах» своих «партийных книжек» поэт нисколько не преувеличивал). Обычно, прежде чем опубликовать какое-нибудь новое произведение, Маяковский по много раз читал его с эстрады. Постоянное живое общение с потенциальными читателями было для него жизненно необходимо, и он много ездил по стране со своими выступлениями. (Маяковский сам писал, что продолжает этим прерванную традицию «трубадуров и менестрелей».) Эти выступления – ярчайшая часть его биографии. Обычно вечер начинался докладом на какую-нибудь тему. Например: «Мое открытие Америки» – о поездке в Америку или «Даешь изящную жизнь!» – о борьбе с мещанским бытом. Или: «Как делать стихи». Потом шло чтение стихов и ответы на записки. Но часто программа нарушалась. Уже во время доклада Маяковский начинал читать стихи, парировал реплики в зале. Его выступление больше всего напоминало митинг.

    Во второй половине 20-х годов поэтический талант Маяковского достиг своего расцвета.   К десятилетию Октябрьской революции он написал поэму «Хорошо!», которую считал программной вещью, вроде «Облака в штанах»для советского времени. Но, славя социалистические преобразования, Маяковский никогда не закрывал глаза на многочисленные «темные стороны» действительности, на всяческие проявления «мещанства» и «буржуазности». В разные годы им было написано огромное количество  сатирических стихов. (В том числе и высмеивавших новую коммунистическую бюрократию. Самое известное из них «Прозаседавшийся» напечатано весной 1922 года. Кроме него было много других: «О дряни», «Взяточники», «Служака», «Столп» и т.д. – целая сатирическая галерея советских бюрократов). Борьбу с мещанством и бюрократизмом Маяковский продолжал и на театральных подмостках.  В 1928 г. он написал сатирическую комедию «Клоп». (Пьеса была поставлен в театре имени Мейерхольда. Музыку к нему написал Шостакович, а декорации были выполнены Кукрыниксами). В 1929 г. появилась еще более острая пьеса - «Баня».

   К несчастью, жизнь Маяковского оборвалась на взлете: в апреле 1930 г. он неожиданно для всех  покончил с собой. О причинах его самоубийства было высказано множество предположений, но единой версии по сей день не существует.

МАЯКОВСКИЙ В ВОСПОМИНАНИЯХ СОВРЕМЕННИКОВ

****
Огромный, с круглой, коротко-остриженной головой, он скорее походил на силача-крючника, чем на поэта. Читал он стихи совсем иначе, чем было принято у нас. Скорее по-актерски, хотя – чего актеры никогда не делали – не только соблюдая, но и подчеркивая ритм. Голос его – голос митингового трибуна, – то гремел так, что стекла звенели, то ворковал по-голубиному и журчал, как лесной ручеек.
                (Одоевцева)

***
Своей лирики он всегда как будто стыдился – «в желтую кофту душа от осмотров укутана», – и те, кто видел его на эстраде во время боевых выступлений, даже не представляли себе, каким он бывал уступчивым и даже застенчивым в беседе с теми, кого он любил.
Мало кому известно, что Маяковский в молодые годы чрезвычайно нуждался. Это была веселая нужда, переносимая с гордой осанкой миллионера и «фата». В его комнате единственной, так сказать, мебелью был гвоздь, на котором висела его желтая кофта, и тут же приютился цилиндр. Не было даже стола, в котором, впрочем, он в ту пору не чувствовал надобности. Обедал он едва ли ежедневно. Ему нужны были деньги, ему нужен был издатель всех его тогдашних стихов, накопившихся за три года.
Иногда какая-нибудь строфа отнимала у него весь день, и к вечеру он браковал ее, чтобы завтра «выхаживать» новую, но зато, записав сочиненное, он уже не менял ни строки. Записывал он большой частью на папиросных коробках: тетрадок и блокнотов у него в то время, кажется, еще не было. Впрочем, память у него была такая, что никаких блокнотов ему и не требовалось: он мог в каком угодно количестве декламировать наизусть не только свои, но и чужие стихи и однажды во время прогулки удивил меня тем, что прочитал наизусть все стихотворения Блока из его третьей книги, страница за страницей, в том самом порядке, в каком они были напечатаны там (в издании «Мусагет»).
Я не встречал другого человека, который знал бы столько стихов наизусть. Иные стихи он напевал с оттенком иронии в голосе, словно издеваясь над ними и все же сохраняя (и даже подчеркивая) их музыку, их лирический тон. Как это ни странно, он особенно часто в ту пору напевал наряду со стихами Саши Черного «поэзы» своего антипода Игоря Северянина. Он любил стихи Ахматовой и издевался не над ними, а над своими сантиментами, с которыми не мог совладать...

Он, казалось, был весь поглощен своей поэтической миссией. Заставлял меня переводить ему вслух Уолта Уитмена, издевательски, но очень внимательно штудировал Иннокентия Анненского и Валерия Брюсова и с чрезвычайным интересом вникал в распри символистов с акмеистами.
                (К. Чуковский)

***
Маяковский на эстраде и Маяковский в жизни – были два разных человека. В жизни он был печален и даже застенчив. Поведение Маяковского на эстраде – это форма его самозащиты от природной застенчивости.
                (Миндлин)

***
Я много раз слышал, будто бы Маяковский был человек грубый. Это глубочайшее заблуждение. В молодости он был человек в высшей степени застенчивый, постоянно преодолевавший свою внутреннюю робость. Я, сам мучительно страдавший от застенчивости, уже и тогда видел это с совершенной ясностью и ни на мгновенье в этом не сомневался. Часто резкость того, что он говорил, зависела именно от этой насильственно преодоленной робости. К тому же от природы был он наделен прелестнейшим даром насмешливости и безошибочным чутьем на всякую пошлость. Никогда не бывал он резок с теми, кто был слабее его. С детьми он всегда был нежен и деликатен.
Мне не раз приходилось слышать легенду, будто женщины редко влюблялись в Маяковского. Полагаю, что это совершенно неверно.
                (Н. Чуковский)

***
В углу его крупного, хорошо разработанного рта опытного оратора, эстрадного чтеца с прекрасной артикуляцией и доходчивой дикцией, как всегда, торчал окурок толстой папиросы высшего сорта, и он жевал его, точнее сказать, перетирал синеватыми искусственными зубами, причем механически двигались туда и сюда энергичные губы и мощный подбородок боксера. В его темных бровях, в меру густых, таких, которые, как я заметил, чаще всего встречаются у очень способных, одаренных юношей, было тоже нечто женское, а лоб, мощно собранный над широкой переносицей, был как бы рассечен короткой вертикальной морщиной, глубоко черневшей треугольной зарубкой. С недавнего времени он почему-то отрастил волосы, и они разваливались посередине лба на стороны, придавая несвойственный ему вид семинариста, никак не соответствующий тому образу Маяковского – футуриста, новатора, главаря, который сложился у меня с первых дней нашего восьмилетнего знакомства.

Между тем почти все время, за исключением самого начала и самого конца своей писательской жизни, он коротко стригся, иногда наголо, машинкой под нуль, и его голова – по-моему, иногда даже просто начисто выбритая – определенностью своей формы напоминала яйцо, о чем свидетельствуют фотографии разных лет.
У него было затрудненное гриппозное дыхание, он часто сморкался, его нос с характерной бульбой на конце клубично краснел. Он привык носить с собой в коробочке кусочек мыла и особую салфеточку, и, высморкавшись, он каждый раз шел в кухню и там над раковиной мыл руки этим своим особым мылом и вытирался собственной, особой салфеточкой. «Вот вам, товарищи, мое стило, и можете писать сами!»
…Маяковский пил немного, преимущественно легкое виноградное вино, в чем сказывалось его грузинское происхождение. Водку совсем не признавал. С презрением говорил, что водку пьют лишь чеховские чиновники.
По самой своей духовной сути Маяковский был поэт трагический и только на этом пути мог создавать действительно гениальные вещи. Тема вечной неразделимой любви и смерти всегда находилась в центре его творчества, его человеческой личности. Каждая его поэма – хождение души по мукам, гибель и затем апофеоз воскресения для новой, неслыханно прекрасной и справедливой, вечно счастливой, общечеловеческой жизни.

****
Надо было знать манеру Маяковского покупать! Можно было подумать, что он совсем не знает дробей, а только самую начальную арифметику, да и то всего лишь два действия – сложение и умножение. Приказчик в кожаных лакированных нарукавниках – как до революции у Чичкина – с почтительным смятением грузил в большой лубяной короб все то, что диктовал Маяковский, изредка останавливаясь, чтобы посоветоваться со мной. –Так-с. Ну, чего еще возьмем, Катаич? Напрягите все свое воображение. Копченой колбасы? Правильно. Заверните, почтеннейший, еще два кило копченой «московской». Затем: шесть бутылок «абрау-дюрсо», кило икры, две коробки шоколадного набора, восемь плиток «золотого ярлыка», два кило осетрового балыка, четыре или даже лучше пять батонов, швейцарского сыра одним большим куском, затем сардинок…

 (В. Катаев)


Модернизм и постмодернизм  http://proza.ru/2010/11/27/375