Тринадцатый... глава 1

Финалист премии «Писатель года» 2016 год.

+18
1
Евангелие от Иоанна, глава 15:13:
«Нет большей той любви, если кто положит душу свою за други своя».

По приказу: «На выезд!» - привычно, обычно, ребята,
И вертушка на взлёт, и разгул диких бешеных гор,
Под ногами земля, а в руках крепкий ствол автомата,
И багаж за спиной, и глаза в одну точку в упор.
Нас подбросят винты, для разведки привычно в дорогу,
Тишина оглушит, и надёжней здесь друга плечо.
Про себя, кто-то молча помолится тихому Богу,
Кто-то резко вздохнёт, чертыхнётся опять горячо.
Не ругайся, молчи. Если выпало - значит так надо,
Крепче руки на ствол, знаешь сам, что получен приказ,
Знаешь сам - жизнь дороже, какие тут к чёрту награды,
Это время опять, видишь, выбрало всё-таки нас.
А закон у разведки один - молча тенью по краю,
И по связи послать: «Всё в порядке, на месте, приём».
И вживаясь в приказ: «Выполняем», (так близко до рая),
Только сердце стучит: «Всё в порядке, ребята, живём».
Нахлебались уже, по нутро навозили «Груз 200»,
И заряжена жизнь разрывной на прицеле ствола,
«Нас не надо жалеть», греет душу лишь маленький крестик,
И молчит тишина там, где тенью разведка прошла.

     Он не понял, как это случилось: что-то сильно ударило и толкнуло его вверх, резко кольнуло в бок и обожгло. Рядом били автоматы, запах жжёной осенней травы забивал дыхание, отборный русский мат заглушал звериные отголоски боя. Какие-то секунды он ещё крепко держал автомат, стреляя в зелёнку, и вдруг почувствовал, что слабеет. Его прошиб холодный пот, и он стал медленно заваливаться на землю. Бушлат на боку был мокрым и липким. Он провёл по нему рукой и поднёс её к глазам, это была кровь. Под бушлатом горело и рвало. Сознание было в расплывчатой зыбкой пелене, и ему казалось, что всё вокруг стало необычно тихим. Сквозь эту пелену, каким-то приглушённым эхом, он отчётливо услышал злой рёв Вайса: «Воля-я. Ванька-а. Рома, давай его в кусты-ы». И проснулся.
     Тишина перед рассветом. Сонная ночь медленно сползала за край горизонта. Там было ещё темно, а на противоположной стороне лёгким очертанием занималось новое утро. Высоко, в безоблачном и светлеющем просторе, бороздил небо одинокий самолёт, оставляя за собой белый затейливый след. Он стоял, и его будоражило предчувствие чего-то красивого и необычного. Тонкая полоска зари слегка тронула макушки высоченного склона, круто убегающего вниз к речке. Ещё мгновение, и рассвет вошёл в новый день, пробивая края земли яркими лучами. Огромный шар раскалённого солнца медленно накатывал на макушки деревьев, раскрашивая кроны в необычный тёплый свет.
     Это была окраина большого сибирского города, тихое и уютное местечко. Внизу раскинулся частный сектор, разный и довольно обычный для сегодняшнего времени. Крыши добротно устроенных домов соседствовали с маленькими покосившимися домиками, накрепко вжатыми старостью в землю. Неподалёку от дома виднелись тёмные очертания давным-давно отслуживших своё бараков, построенных ещё в годы войны. Вокруг них торчали башенные краны, обещающие новые и современные многоэтажки. А впереди, насколько хватало взгляда, был необъятный простор неба. Он стоял на балконе десятого этажа и смотрел на спящую тишину, которая звенела в рассвете.
     Когда-то, в такой морозной предутренней ночи февраля, а может в завывающей и метельной, он и родился. Думая иногда о своем появлении на свет, он представлял себе это так: конечно же, у «руля» стояла уставшая за смену тётка в белой шапочке, которая приняла его в этот мир. Наверное, она сильно шлёпнула его по заднице, и он, громко рявкнув ей в лицо, залился от обиды зычным басом. Его помыли под струёй тёплой воды, и он тихо засопел от удовольствия, потому что «водолей», обязательно привязали на руку бирку, чтобы не потерялся, и унесли в другую комнату. Там лежали в кроватках такие же младенцы. Девчонки молча спали, а две-три, особенно беспокойные, тонко попискивали, требуя своё. Это точно. Мальчишки кряхтели и морщили смешные носы, по-мужски ворочаясь и устраиваясь поудобнее. А он громким голосом орал всем: «Привет. Это я». А наутро было первое свидание с мамой, и он - руки в брюки, с ликующей в венах кровью припал к маминой груди. И может быть тогда, гордо вскинув бровь и смачно облизнувшись, он и сказал ей...
Ты знаешь, мам,
Ты слышишь, мама. Пля-я,
Тебе скажу, пока закаты все уснули,
Ты знаешь, ма, на сердце руку, не тая,
Уж, если доведётся мне под пули,
Ты веришь, я пойду с коротким: «Пля!».
И если так случится, что на входе,
У врат апостолы. При встрече - на колени,
Скажу: «Простите, я одет не по погоде,
И весь багаж мой: автомат, берет и тельник».
Я им скажу: «Отмерьте - за и против,
И не жалейте моего вы февраля,
И отделяйте же скорее - дух от плоти,
И расступитесь,
Пропустите уже, пля!».

     Когда он родился, у матери с отцом была уже шестилетняя сестра Катька. Рос он сбитым и здоровым пацаном. Помогая матери, Катька качала его в коляске и деловито приговаривала: «Чё орёшь? Маме пелёнки надо стирать, и обед варить. Она и так ничего не успевает, синяя уже вся. А ты орёшь днём и ночью. Никому спать не даёшь». Катька рассказывала ему, что он прислушивался к её голосу, замолкал на минуту и выдавал новую порцию рёва. Он смутно помнит, как они с Катькой играли в прятки. Прячась от неё у забора, он разодрал тогда руку старым ржавым гвоздём, торчащим из прибитого штакетника. От вида крови он дико ревел, а напуганная и растерянная Катька стояла рядом и тоже ревела. Шрам на левом предплечье до сих пор напоминает ему о том случае. Катька часто лупила его мокрой тряпкой, когда мыла пол, а он мелькал у неё под руками и строил рожи, шлёпая босыми ногами по мокрым половицам. Будучи уже взрослой, сестра в шутку упрекала его, что из-за него у неё не было никакого детства.
     Самые яркие моменты из детства иногда всплывали у него в памяти. Его семья жила в уютной деревушке с домами в пять маленьких улиц, с небольшой речушкой, бежавшей откуда-то в тёмный омут. Из омута речка убегала дальше по оврагу, впадая вскоре небольшим притоком в реку Обь. По противоположному берегу омута тянулись белоствольные берёзы, ближе к воде стояли разлапистые кусты черёмухи, а по краю жались друг к другу густые заросли верб и гибких ив. Из ивовых прутьев сельчане делали добротные метёлки на длинных черенках и подметали ими дворы. Ранней весной в кустах выскакивали синие медуницы, вслед за ними ярко-оранжевые огоньки. Под берёзами появлялись кукушкины слёзки и саранки - небольшие белые цветы с луковицей в земле. Они копали эти луковицы, чистили и мыли тут же в омуте, потом ели их сами и угощали девчонок. Особой забавой для ребятни было красноголовое татарское мыло. Они усиленно тёрли его цветы в ладошках, пытаясь добыть липкую пену. Измазав ей щёки и руки, они тут же лезли в омут и купались на мели, набивая песок в трусы.
     Черёмуха была головной болью всех мам деревеньки. Облепив её ветки и наевшись от пуза спелых черёмуховых ягод, с измазанными лицами и рубахами они возвращались домой. Слушая «охи» мам по поводу стирки и причитания про «грязных поросят», уставшие, помытые и переодетые, они падали в кровати и засыпали крепким сном. Мамы боялись отпускать ребятню к этому омуту, что-то тревожное было в его зелёной воде. Они пугали ребят тем, что в омуте однажды утонул какой-то дядька Юра, и отпускали их только со старшими, наказывая приглядывать в оба глаза.
Дорога к омуту проходила мимо деревенского кладбища, заросшего по краю ограды густой полынью и лебедой. Спрятавшись в пыльной траве, они с бандитским настроем поджидали деревенских девчонок. Увидев их, они выскакивали из травы и со страшным рёвом неслись за девчонками по накатанной дороге, обжигая босые ноги на разогретой солнцем до невозможности земле. Девчонки с диким визгом ссыпались с горы прямиком к омуту, а они со свистом и улюлюканьем летели вслед гордые и довольные.
     Как-то раз, когда им было лет по пять, взяв по краюхе хлеба и натырив ранних огурцов в школьном огороде, они с дружком Серёгой убежали к омуту ловить маленьких рыбёшек - гольянов. Детский день - короткий день. Время пролетело быстро, и они не заметили как засиделись на берегу до вечера. Наловив штук по двадцать рыбной мелюзги, они весело топали домой и не знали, что мамы сбились с ног, разыскивая их добрую половину дня. Одна из сердобольных старушек видела, как они с Серёгой уходили в сторону омута, и доложила мамам. Он хорошо помнит свою первую и единственную в жизни порку, тем ивовым прутом, что несвязанные ещё в метёлку аккуратно стояли в сарае и ждали своей очереди. Прут был гибкий: обвиваясь вокруг тела, он больно стегал кончиком по коленкам. Нет, он не ревел. Он терпел, стиснув зубы, только слёзы сами катились градом и даже капали со щёк на землю. Плакал он не от боли, а от обиды. Ему казалось, что он такой герой, потому что принёс для кошки Муськи столько рыбёшек. А его - прутом! Мама бросила прут, села на крылечко и заплакала. Размазывая слёзы и сопли по щекам, он никак не мог понять, почему она плачет. А мама сидела и плакала. И тут обида захлестнула его. Ему казалось, что он теперь никому не нужен. Совсем. И тогда он твёрдо решил бежать из дома.
     Мама посидела ещё немного, встала и пошла доить корову. Забежав на кухню, он положил за пазуху хлеба, взял кружку и решительно пошёл к сарайчику. Мама молча забрала кружку и стала цедить в неё молоко. Так было всегда, каждый вечер. Он стоял рядом и терпеливо ждал, бросая тоскливые взгляды на потолок. Вверху, на старой чёрной балке, стояло аккуратно сплетённое ласточкино гнездо. Птички тревожно выглядывали из него, беспокоясь по-своему, по-птичьи. Они давно жили в их сарайчике. Прилетая весной из тёплых краёв, ласточки заселяли свое гнёздышко и откладывали малюсенькие яйца. Он часто заглядывал к ним в домик, доставляя птичкам тревогу своим любопытством. Ласточки с криком вылетали из сарайчика и бились в дверях, ругая его наперебой, когда он, подставив лестницу поближе, карабкался к их гнезду. И тогда из глубины двора мама кричала ему: «Ванька, не трогай ласточек». Обнаружив однажды кладку, он бережно трогал её и убегал, и в ласточкином мире наступал долгожданный покой. Когда вылуплялись крошечные голенькие птенцы со смешными раскрытыми ртами, он радостно сообщал дома об этом важном событии и носил им хлебные крошки. Ели они их или нет - об этом он не задумывался. Как-то, уплетая за обе щеки мамину пшённую кашу с маслом, он спросил:
- Мам, а птенцы будут есть кашу?
- Нет, - огорчила его мама и улыбнулась.

     Взглянув на птичье гнездо, он вытер под носом свою детскую обиду и взял у мамы протянутую ему кружку. «Зачем ты меня набила?», - подумал он, стоя за маминой спиной, и залпом выпил молоко. Пожалев, что это было в последний раз, он резко повернулся и вышел за ворота. Куда идти, он не знал. Возле плетня за огородом лежала большая куча хвороста: каждое лето отец готовил там дрова на зиму. Вокруг кучи поднялась густая лебеда, ещё невысокая, но в ней можно было спрятаться. Он пролез к куче. Притоптав немного траву, он нарвал небольшой пучок и, кинув его под голову, лёг на спину.
- Надо было покрывало у тебя взять, - буркнул он с обидой, повернув голову в сторону дома.
На землю опускались плотные сумерки, а в небе уже проглядывали первые звёзды. Он вспомнил, как спросил однажды у мамы:
- Где ты меня взяла?
- Пошла в огород за капустой, а там мальчик лежит, я и забрала его себе, - пошутила мать.
- А там есть ещё ребятишки?
- Ну, не знаю. Надо посмотреть, - с серьёзным видом ответила мама.
И он решительно ушёл тогда в огород. Поднимая капустные листья, он сосредоточенно заглядывал под них, и его белобрысая макушка долго мелькала на огородных грядках. Вернувшись на кухню, он грустно сказал маме:
- Нету там больше никого.
     Глядя широко открытыми глазами в небо, он лежал и думал: «Хорошо там. Вот были бы у него крылья, как у ласточек, он бы и улетел туда. Да вон хоть к тому облаку». Ему стало интересно: а как там, в облаке? И почему из него идёт дождь? И как он там держится? Как получается гром, и почему сверкает страшный огонь? Он лежал, распахнув глаза в небо, думал о своём и не заметил, как уснул. Спал он, и совсем ещё не знал, что этот интересный мир принадлежит терпеливым.
     Может крепкий сон не пришёл ещё к нему, только проснулся он от крика: где-то в стороне слышался тревожный мамин голос: «Ваня-я». Было почти темно, по небу рассыпались далёкие звёзды, полукруг луны косил на него своим жёлтым глазом. Вокруг стрекотали кузнечики, от ветра чуть слышно шелестела трава. Ночная свежесть заметно опустилась на землю: сибирское лето бывает жарким днём и прохладным ночью. Он почувствовал, что стало холодно до мурашек. Нет, страшно ему не было. Ему стало жалко себя, такого несчастного и бездомного. И он тихо заскулил. Мама звала его, а он лежал в траве и скулил всё громче и громче, пока не перешёл на откровенный рёв. Она нашла его. Он слышал её шаги, слышал, как быстро идёт она по траве. Вскоре, её руки подняли его вверх и прижали к себе. Он уткнулся носом в мамину грудь, пахнущую коровьим молоком, и засопел от счастья. Он ей опять нужен. Отца тогда не было дома, он работал на сенокосе и готовил сено для их коровы Маньки. Больше его никогда не наказывали.
     Отец работал на тракторе и всегда был пропахшим чем-то мужским - машинным и дорожным. Летом, почти каждый вечер, он сидел на деревянной скамейке у ворот и ждал, когда из-за далёких берёз покажется трактор отца. И тогда он во весь дух мчался к нему навстречу, пытаясь добежать быстрее, чтобы дольше проехать до дома. Обыкновенный трактор казался ему огромным и мощным. Его гусеницы жадно врезались в землю, рёв и скрежет железа глушил посторонние звуки. В кабине у отца были разные педали, маленькие и большие рычаги, а трясло так, словно он ехал по камням. Отец брал его на колени и давал рулить, и он тут же становился серьёзным и сильным, представляя себя за рулём мощного боевого танка на поле страшного боя.
     В кабине с отцом ездил лохматый рыжий пёс Тобик. Пёс гордо сидел рядом с отцом на сиденье, выкинув изо рта добрую половину розового языка, жадно дышал и облизывался. Увидев его, Тобик весело махал хвостом, прыгал и пытался лизнуть прямо в нос, и иногда у него это получалось. В сумке у отца всегда находилось что-нибудь вкусное, оставшееся от обеда. Отец уверенно говорил, что это передал ему в лесу зайчик и велел обязательно съесть. Он сидел и жадно ел этот зайкин подарок. Это могла быть простая краюха хлеба, щедро натёртая чесноком и посыпанная солью, вприкуску с мелко нарезанными кусочками домашнего сала. За день этот запах въедался в каждую крошку хлеба, и от этого был ещё вкуснее. Запив всё остатками молока из бутылки, он рулил до самого дома - счастливый и довольный. Ещё он помнит, что у отца в кабине стоял небольшой деревянный жбан с деревянной же заглушкой. Сверху на крышке было сделано отверстие, из которого торчала резиновая трубка. В жбане всегда была холодная вода, и пить её можно было через эту трубку.
     На соседней через огороды улице, в маленьком домике с выбеленными снаружи стенами, жила его бабка Наташа. Сени у бабки были завешаны пучками сухих трав, и от них стоял особый запах лугов и доброго деревенского уюта. К бабке ходили молодые мамки с ребятишками: она заговаривала их от грыжи, от испуга, от ночного крика. Он любил ходить к бабке, у неё всегда пахло от печки чем-то печёным и вкусным. Аромат горячих булок и томлёная в кастрюльке каша, наваристые щи в небольшом чугунке и щедро политые сливочным маслом блины в большой сковороде. Как тут не забежать?
     Оглядываясь на бабку, он тырил из заветного бабкиного шкафчика крупные подсолнуховые семечки, приготовленные на семена. Лёжа у окна на деревянном сундуке, застеленном самодельной накидкой из сшитых разноцветных лоскутов, он тихонько щёлкал эти семечки, отправляя шелуху за сундук. Раздобыв из бабкиных запасов огромные сухие головки огородного мака, он отрывал им макушки и, запрокинув голову, яростно выбивал в рот вкусные маковые семена. Обычно, бабкины семенные запасы к весне сильно худели, им наносился непоправимый урон или они просто заканчивались. Почему она его тогда не ругала? И только спустя годы бабка скажет ему однажды: «Ванька, так я же тебе нарошно туды накладывала. А запас на семена у меня в другом месте был».
     Ходить к бабке приходилось огородами, так было ближе. Да только были у него тут злейшие враги - соседские пчёлы. Разозлившись, он иногда стрелял по ним из рогатки и, почему-то, никогда не попадал в цель. Пчёлы грозно гудели над головой, а он, делая «на старт» от своего огорода, пулей пролетал соседский и бегом до бабкиного. Однажды, эти зверюги всё-таки подкараулили его, и две-три, особенно злые, вцепились в макушку. Отмахиваясь от пчёл, он с жутким рёвом улетел обратно домой. Мамы дома не было, она была на вечерней дойке. А к бабке ему сильно хотелось. Он взял из шкафа цветастое мамино покрывало, замотался в него, оставив маленькую щёлочку для глаз, и пошёл. Было страшно, пчёлы гудели над головой и ушами, а он упрямо шёл вперёд. Когда он ввалился к бабке, та сидела на маленьком деревянном стульчике у окна и вязала. Он не понял, почему она залилась долгим тихим хохотом, откинувшись головой на окошко. Сняв с носа старенькие очки, бабка вытерла слёзы и спросила: «Ты откуда, герой?». Запинаясь, он торопливо рассказал бабке про пчёл и показал свою съеденную макушку. Бабка слушала и смеялась, тихонько прижимая его к себе. Встав со стульчика, она взяла пузырёк из своего шкафчика и смазала ему те шишки на голове.
     Любил он свою бабку Наташу. Очень любил! Частенько, усаживая её на тот самый маленький стульчик, он объявлял ей о начале концерта. Из-за ситцевой в цветочек занавески, где на вешалке висели бабкины куртки и пальто, он торжественно объявлял концерт, читал ей детские стишки, плясал и пел любимые песни, раскланиваясь после каждого номера. Бабка смеялась, хлопала в ладошки и даже заказывала на «бис» особо понравившийся номер. Он исполнял его, объявлял об окончании концерта и просил бабку, чтобы она ещё громче хлопала, как в телевизоре.
     Забегавшись по своим пацанячьим делам, он залетал в бабкин домик, вдыхал воздух, пропахший печёными лепёшками, и кричал с порога:
- Ба, ты где? Я жрать хочу. Прям, как зверь.
Если бабка не отзывалась на его крик, то он хватал из накрытой белым полотенцем тарелки ещё тёплую лепёшку, отрывал от неё большущий кусок зубами и тут же летел к бабкиному огороду. Там он, что есть мочи орал ей в огородные заросли:
- Ба, ты где? Я жрать хочу. Как этот, как зверь прям.
- Ох, язви тебя, Ванька. Напужал до смерти, - бабка выныривала откуда-то из зелени, хлопнув руками по бокам, и причитала, вытирая лицо передником: - Где ты лазил-то, чертёнок неумыватый?
Она вылезала из огорода, бурча себе что-то под нос, наклоняла его лицо в бочку с водой и отмывала размазанную грязь со щёк и носа.
- Сморкай, давай. Поди-ка полный нос соплей уже накупал. И руки мой, - бабка вытирала ему лицо передником, между делом поглаживая и прижимая его голову к себе. - Толь с поросятами, где играл? Пошли в дом. Окрошку будешь?
- Буду.
Он летел в домик, садился за стол и терпеливо ждал, болтая ногами, когда бабка нальёт холодного молока и даст вкусных лепёшек и окрошки.
     Вот, что он любил, так это окрошку. Он помнит, как накрошив огромную ведёрную кастрюлю, мама спускала окрошку в глубокий погреб, выкопанный во дворе под раскидистой черёмухой. Набегавшись вволю и вспомнив об окрошке, он по-быстрому летел домой. Обычно, мама была занята на огороде или бегала по своим нужным делам. Отломив от буханки приличный ломоть хлеба, он брал чашку и ложку и лез в погреб. Лезть наверх с полной чашкой ему не хотелось. Присев на кирпичики, он наливал полную чашку, кидал в неё пару ложек сметаны из стоявшей рядом с кастрюлей банки, и наворачивал. Слопав хорошую порцию и хлеб, он плескал ещё поварёшку окрошки, ещё ложку сметаны, и ел уже без хлеба, про запас. А вечером из глубины погреба до него будет доноситься сердитый мамин голос:
- Ванька, паразит такой. Чашки вытаскивай из погреба. И закрывай окрошку, когда тут ешь.

     Их улица стояла первой от въезда в деревеньку. От дороги до домов тянулись большие поляны, густо затянутые травой-муравой, на которых собиралась деревенская ребятня. После сильного ливня поднималась влажная жара, солнце нагревало огромные лужи, и они становились тёплыми. Раздевшись до трусов, они носились по этим полянам босиком, измеряя доходившую иногда до колен воду. На полянах довольно мирно паслись и щипали траву стайки гусей и уток. Рядом с ними, в соседском доме, жил огромный серый гусь, который воинственно охранял своих гусынь и выводок маленьких смешных гусят. Гусята разбегались в разные стороны по траве, и тогда гусыня строго гоготала на своём гусячьем языке и они торопливой стайкой возвращались назад. Выгибая шею и перебирая красными лапами, гусь сердился и громко шипел на всех, кто проходил мимо. Он подходил к этому злобному гусаку и дразнил его, а когда тот разбегался, чтобы напасть, то пулей убегал во двор и закрывал калитку. Забежав в сарайчик, он брал ивовый прут и снова шёл войной на гусака. Однажды, раздразнив гусака до бешенства, он дунул до ворот и не успел. Гусак налетел на него, сбил с ног и стал щипать и бить его крыльями. Отбиваясь от налетевшего гусака, он орал во всю силу, пинался и брыкался, пытаясь поскорее вырваться. Конечно же, мама выбежала и спасла, только на теле у него остались тогда хорошие синяки от гусиного клюва. На следующее утро он вылез из ворот с толстым черенком от лопаты и гордо встал с ним наперевес перед гусаком. Гусак шипел, топтал ногами траву, но подойти близко не решался. Позже, их соседка сказала маме: «Ты уйми своего Ваньку, а не то - или он гусака, или гусак его».
     Летом, к стоявшей недалеко от дома водонапорной башне, пастухи часто пригоняли стадо коров на водопой. В стаде был огромный бык с кудрявым чубом: сильный, мощный, с большим железным кольцом в носу. Звали его Мартик. Встав посреди дороги, Мартик злобно рыл землю копытами и грозно ревел. Вцепившись в штакетник ограды, он прищуренным глазом смотрел в дырку забора на быка и думал: «Вот бы тебя за кольцо в носу, или за рожищи руками, и об землю. Как бы ты тогда орал?». Выходить из ограды он всё-таки боялся.
     Деревенская пацанячья жизнь была активной и насыщенной. Дома не сиделось ни за что, вокруг было столько интересного и непроверенного. На окраине деревни стояли старые риги: осенью в них ссыпали собранный на полях урожай. Летом риги были пустыми, и в них играла вся деревенская ребятня. В замшелой соломенной крыше риг вили гнёзда маленькие птички, они видны были по круглым дыркам в глубине соломы. Мальчишки лазили вверх до самого высокого гнезда и проверяли кладку, а потом и писклявых голых птенцов, когда те вылуплялись из яиц. Птенцы день ото дня росли и становились похожими на маленькие пушистые комочки. Они смеялись, трогая их раскрытые клювики, а рядом, тревожно охая, билась в страхе их птичья мамка. Спустившись и задрав головы вверх, ребятня стояла и смотрела как птичка ныряла в своё гнездо, а потом недоверчиво выглядывала из соломы. Неподалёку от риг было небольшое родильное отделение для коров. Маленькие и недавно родившиеся телята стояли в загонах на качающихся и непослушных ногах, а родившиеся чуть раньше, уже смелые и пробующие взбрыкивать, му-мукали смешными детскими голосами. Засунув нос в огороженный частыми жердями забор, ребятня тыкала руками в кучерявые телячьи лбы, пытаясь их погладить.
     Они убегали в поля, в заросли высокой кукурузы, и играли в войну, стреляя друг в друга деревянными ружьями и пластмассовыми пистолетами. Кукурузные початки были у них боевыми гранатами. Мать закадычного друга Серёжки привезла ему из большого города блестящее игрушечное ружьё, и красный от важности Серёга надолго стал у них боевым командиром. Однажды Серёга завалил к нему с гордым видом и протянул руку: на ладошке лежала целая пачка Беломора. Он с выпученными глазами посмотрел на пачку и спросил:
- Откуда?
- Нашёл на дороге. Пошли на базы.
И они пошли на базы. Базы, это такие длинные и большие коровники, в которых зимой держали коров. Летом стадо было за деревней на выпасах, а коровники стояли пустые, распахнутые настежь для просушки. Тогда, в шесть лет, они с Серёгой первый раз по-мужски курили. Они сидели и пыхтели дымом изо всех сил, подражая взрослым мужикам. Конечно же, они не вдыхали тот сигаретный дым. Да это и неважно было, важен был сам процесс. Они казались тогда друг другу такими взрослыми и крутыми.
     Сколько он себя помнит - столько он и дрался. Это свойственно любому маленькому пацану, утверждающему себя в жизни. Мама ругала его, когда он приходил домой в ссадинах и синяках, в грязных и порванных штанах и майках, с разбитым носом. А на драки у него была очень веская причина - Наташка. Она жила по соседству с ними: маленькая тоненькая девочка, тёмненькая, с добрым лицом и тёплыми серо-голубыми глазами. Наташка была младше его на целых полгода. Зимой он катал её на санках, заворачивая их покруче, чтобы она выпала в снег. А потом она пробовала катать его, но у неё никогда не хватало силёнок. И ещё они рыли с ней на огороде проходы в снегу, делая в них домики.
     Летом они играли возле дома на траве: он выносил машинки, а она свои куклы. Улыбаясь, он угощал Наташку шоколадными конфетами, дарил пучки одуванчиков, веточки сорванной в саду сирени или цветы дикой ромашки. Взявшись за руки, они уходили на волейбольную площадку возле деревенского клуба, где играли взрослые подростки. Рядом с сеткой стояла широкая деревянная скамейка с массивными чурками вместо ножек, вкопанными в землю. Растолкав сидевших на скамейке ребят, они занимали серединку и смотрели на игру. Их дразнили, как обычно дразнят в таких случаях: «Тили-тили тесто, жених и невеста». Ребята говорили с добрым смехом, и ему от этого было немного обидно. Наташка стеснялась и краснела, но рыпаться ему было некуда, взрослые были сильнее. Они давно уже привыкли к ним с Наташкой и не прогоняли, он даже чувствовал их защиту и поддержку. Ему казалось тогда, что он был своим в доску в кругу старших ребят.
     Поздним вечером молодёжь уходила за деревню к трём одиноко стоящим берёзам посреди большой поляны. Там они играли в свои игры или сидели у костра. Они с Наташкой тоже уходили с ними и сидели на лавочке, пока не стемнеет. Постепенно наползали сумерки, и мама звала домой, крикнув им с окраины улицы. Со сверстниками и ребятами чуть постарше он дрался. Силы не всегда были равны: бил он, били и его. Заметив у него синяки и ссадины, старшие ребята грозили его обидчикам расправой и, в конце концов, все оставили его и Наташку в покое. Теперь у него был авторитет: он отвоевал своё положение, стал другом взрослым деревенским ребятам и запросто входил в их компанию. Большие девчонки ласково трепали его за вихры и обнимали, а он отталкивал руки, отстраняясь от их «телячьих нежностей».
     А потом его Наташку увезли, её семья переехала в какую-то далёкую область. Наташку увозили, по дороге клубилась густая пыль, а он стоял, стиснув зубы, и смотрел вслед уходящей машине. Не сдержав нахлынувших слёз, он резко повернулся и убежал к сарайчику. Там он залез на крышу и молча плакал, зарывшись в пахучее сено, приготовленное для коровы Маньки.
     В один из дней в конце лета его увели в дом и наказали Катьке не выпускать на улицу. Мама бегала с тазами, папа с ножиками, а потом в глубине двора закричала корова Манька. Когда его выпустили из дома, то рядом с сарайкой на длинных жердях висело красное мясо, а на забор было наброшено что-то очень похожее на Маньку. Он с ужасом понял, что Маньку убили. Бегая от отца к матери с выпученными глазами и не осознавая ещё произошедшее, он тихо, почти шёпотом, спрашивал:
- Зачем вы Маньку убили?
- Надо так, - торопливо отвечала мать.
Отец погрузил в машину всё, что осталось от Маньки, и они с мамой увезли её.
Оставшись на попечении соседской бабки Фени, он лежал на маленьком старом диванчике в сенях и долбил ногами в стенку.
- Бабка-а, зачем они Маньку убили-и? - дико ревел он, и сквозь слёзы успевал надрывно петь любимую песню: - И снится нам не рокот космодрома, не эта ледяная синева-а. Бабка-а, ну зачем они убили Маньку-у?
Чтобы хоть немного отвлечь его от рёва, бабка Феня пела вместе с ним и между делом спрашивала, кем он будет, когда совсем вырастет. Он отвечал, что обязательно космонавтом, и снова пел:
- И снится нам не рокот космодрома, не эта ледяная синева-а.
- Почему космонавтом-то? - хитро спрашивала бабка.
- Потому что в небо хочу-у.
- Ну, тада хучь-бы лётчиком. Всё пониже.
- Не хочу пониже-е, хочу повыше-е.
И они с бабкой опять подхватывали песню: он звонким мальчишечьим, а бабка, не поспевая за ним, скрипящим старушечьим голосом.
     Все последующие дни в доме была беготня и хлопоты: мать собирала и паковала вещи, у отца были дела на улице. Спустя несколько дней, они увезли его в большой и незнакомый город. Отец с вещами и Катькой уехал на грузовой машине, а они с мамой на автобусе добрались до железнодорожной станции и всю ночь куда-то ехали на поезде. Внизу стучали колёса, а он, припав к окну, смотрел на проплывающие мимо леса и поля, на маленькие и большие деревни и речки. Спать они с мамой легли вместе, внизу на одной полке. Он лежал, слушая стук колёс, и ему казалось, что этот поезд увозит его далеко от всего родного, от любимой бабки Наташи. Он вспомнил, как она вытирала глаза кончиком платка, целуя его на прощание у автобуса, и ему стало жалко бабку до слёз.
     Скучая по деревеньке, он каждое лето будет ездить потом к бабке на каникулы и целых три месяца отдавать себя деревенской свободе и простору, по которому так ныло у него в серёдке груди. Ему, впитавшему в себя весь деревенский уклад и сбегающему туда на летние каникулы, был дорог каждый перелесок, этот зелёный омут, эти маленькие уютные улочки, казавшиеся в босоногом детстве такими большими. Там осталась скрипящая дверь родного дома, хранящего свой покой и семейный уют. Там остался тёмный сумрак чердака на маленькой бревенчатой бане, где сквозь небольшие щели в крыше весело играли лёгкие пылинки, а солнце светило так, что резало глаза. Наверное, там так и остался лежать смятый тетрадный листок, на котором, научившись складывать буквы, он написал однажды своей Наташке: «пажаласта буть маеи дифчёнкай». Где ты теперь, девочка в синеньком платьице?
     А мама. Почему-то из того детства она казалась ему другой, пахнущей тем деревенским духом, которого уже не было в городе. Он засыпал в своей кровати, а кто-то бережно поправлял сползающее одеяло, гладил его волосы и целовал в макушку. Он ощущал это сквозь первую дрёму, и от проявления её нежности у него замирало сердце. А отец. Он же помнит, как садился к папе на ногу и тот тихонько качал его, а потом быстро подбрасывал вверх. Соскакивая с папиной ноги, он вставал на пол и всё начиналось заново до тех пор, пока у отца всё не заболит. Тогда он говорил ему: «Папка, как пере болит нога, так ещё будем скакать». Почему он запомнил это из деревни? Почему в городе этого не было? Может он тогда уже вырос?
     Позже, бывая летом в деревне, он часто останавливался у родного дома. В нём всё было по-прежнему, только со временем чинилось и правилось стареющее. Однажды был переделан их старый забор на новый, потом и чердачная крыша баньки стояла уже под свежими досками. Так хотелось вбежать по родным ступенькам в дом, пройти по комнатам, выйти во двор и заглянуть в каждый уголок. За огородом всё так же росла густая лебеда, в которую он убегал однажды из дома. С годами она становилась ниже, потому что он рос, а лебеда оставалась прежней. Он уезжал тогда из дома в город, а в деревеньке оставались его воспоминания. Там оставалось всё, там оставалась его родина.


Рецензии