Тринадцатый... глава 9

9
     Она ждала его. Он знает, он это чувствует. Она мысленно проводила с ним вечера, мысленно провожала его до двери, даже когда они не были знакомы. Во всех похожих мужчинах она видела его, поэтому они встретились. Она была страшно обаятельная, в её огромных тёмных глазах стояла удивительная простота и нежность. Она уже не могла быть без него, а он без неё, поэтому - он её нашёл. Он знает, он это чувствует. Она никогда не будет искать в нём недостатки, потому что – он ей нужен.
     Он устало провёл рукой по лицу, встал с постели и распахнул окно. Летнее утро вступило в свои права. Солнце залило светом округу, в воздухе чувствовалась прохлада короткого сибирского лета и лёгкий утренний ветерок. У него был выходной, а Наташе нужно было трубить подъём на работу. Ему нравилось наблюдать за ней, когда она полусонная подскакивала с кровати и с женской суетой и спешкой бегала от спальни до ванной комнаты. Стоя у зеркала, она быстро рисовала глаза и губы, втискивалась у двери в высоченные каблуки и возмущалась: - «Что ты там возишься, я уже готова». Они спускались в лифте вниз, выходили из дома, и он увозил её на работу. По дороге они говорили о какой-нибудь ерунде: она щебетала ему о том, что не хочет на работу, что надавила себе мозоль новыми туфлями. А он сидел и улыбался.
- Ты вечно, чему-то улыбаешься. Надо мной смеёшься? А я ведь люблю тебя, Неволин! И очень сильно. Ты даже представить не можешь, как сильно люблю. Весь день скучаю и жду вечера, чтобы снова быть вместе.
- Бросай работу и не ходи.
- Придумал тоже.
Она целовала его и убегала, а вечером он забирал её домой и в салоне машины стоял сладко-нежный цветочный запах. Так было всегда, как только они познакомились.
     Эта маленькая девочка появилась в его жизни случайно. Уже возмужавший и слегка заматеревший, он по-прежнему держал спортивную форму, добавив к этому выработанную военную выправку. Нежная поволока в глазах, весёлая чертовщинка с чуть видимой наглецой прищуренного взгляда, заставляли девушек стрелять в него зовущими глазами. Прошлое наложило свою печать на его лицо, в нём уже чувствовался переход от молодого парня к мужчине, пережившему крепкие жизненные уроки. Он встречался тогда с девушкой, но жениться не обещал, хотя она несколько раз намекала ему на замужество. Глупо и нехорошо было обещать ей что-то большее, чем простые встречи. Ему понятно было уже, что ничего серьёзного из этого не получится. Он искал девушку, неиспорченную временем абсолютной свободы, и хорошо понимал, что он гад и просто невыносимо нудно копается в этом вопросе. Может быть, детская память хранила ту Наташку из детства, и он искал похожую. Была симпатия, было естественное влечение молодого мужчины к отношениям с женщиной, только не было чувства уверенности, что это его, нужное и родное. Привести в дом ту, которую он мог бы назвать своей женщиной - такого желания у него пока не возникало. А может, не было любви? Наверное, так.
     Нет, он не был бабником, он искал. Он готов был на всё, но отдать это «всё» ему было некому. Те, кто были рядом, хотели его тело, но они не пытались «хотеть» его душу. Может, и влюблялись, и им приятно и хорошо было с ним, только не было в них того внутреннего содержания, которое хотелось бы видеть ему рядом с собой. В них не было искренности, не было той душевной отдачи, которая была ему необходима. Он искал, как матёрый и сильный волк ищет свою волчицу. Иногда, глядя на своё отражение в зеркале, он разговаривал сам с собой: «Воля-я. Чё ты смотришь? Где твоё счастье?». Тогда ему было двадцать семь лет, и мама часто ворчала, что не прочь бы уже на внуков посмотреть, что все кругом женаты, а он до сих пор один. Он согласно кивал головой на её причитания и обещал, что на следующей неделе обязательно женится.
     Собираясь на встречу с той девушкой по какому-то праздничному поводу, он купил ей тонкий золотой браслет и решил взять к нему букет белых роз. Заехав на площади в попавшийся на глаза цветочный салон, он вошёл в него, а там стояла она... Жгучая брюнетка. Она подняла на него безумно красивые глаза с лёгким намёком на «не русскость» и спросила:
- Вы цветы хотите купить?
- Да, хочу, – улыбнувшись, ответил он.
На него смотрели огромные тёмные глаза, и ему казалось, что он проваливается в их глубину, как в глубину того омута из детства. У него даже зашевелились мурашки на макушке. Она спрашивала у него что-то, он уверенно ей отвечал. Она делала букет, её руки умело мелькали среди стеблей, что-то обрезали и складывали. Упаковав букет в нежно-зелёную обёртку, она посчитала цену. Он расплатился, но так и остался стоять, навалившись руками на высокий столик, за которым она стояла.
- Что-то ещё хотели? - она смотрела на него, опуская и поднимая глаза, и смущённо улыбалась.
- Хочу, - он подал ей купленный букет и спросил: - Ты поедешь со мной?
Она думала несколько секунд, прищурив красоту своих глаз, а потом дерзко посмотрела на него и ответила:
- Поеду.
- Жду, напротив салона в машине.
Он сел в машину и, вцепившись обеими руками в руль, подумал: «Ну почему она так быстро согласилась? Неужели опять мимо?». В нём билось отчаянье, это было так похоже на других, предыдущих женщин. Он терпеливо ждал и чувствовал, что есть в этой девочке что-то особенное, в её глазах не было фальши. Через полчаса она вышла из салона и оглянулась по сторонам. Он вышел из машины и махнул ей рукой. Она стояла с букетом цветов и улыбалась, не решаясь сделать шаг в его сторону. Он стоял у открытой дверцы машины и тоже улыбался: из его руки на асфальт сползал только что купленный для другой женщины золотой браслет.
     Он вёз её к себе. Она сидела тихо и напряжённо, он это чувствовал. Пытаясь разговорить её, он задавал ей вопросы, а она растерянно отвечала ему.
- Скажи своё имя, – он улыбнулся ей. – Чья ты?
- Наташа. И ничья.
- Наташа, - он помолчал, запнувшись на этом имени. – Совсем ничья? Это хорошо. Сколько лет?
- Совсем ничья. Скоро двадцать один будет.
- Иван, двадцать семь. Не страшно?
- Нет.
     Если бы он знал заранее, как эта маленькая девочка перевернёт в нём всё, поднимая из внутренних глубин мысли, чувства, желание, любовь, нежность. Всё то, что он так долго искал. В тот вечер она подарила ему возможность быть её первым мужчиной. Мысли хаотично бились тогда в его голове, он лежал и чувствовал, как внутри возникает тёплая волна нежности к этой девочке. Он прижал её к себе и шёпотом спросил, где она живёт. Она шёпотом ответила ему, что они с подругами снимают квартиру в городе. Он замолчал, а она невесомо прижалась к нему сбоку, свернувшись клубочком, и уснула. Он долго лежал, думая о случайной встрече с ней, потом незаметно уснул и сам. А утром он сказал ей:
- Поехали за твоими вещами.
- Ты делаешь это из жалости? - она вопросительно посмотрела на него. - Не надо, я ни в чём тебя не упрекну.
– Из жалости? Нет. Я хочу, чтобы ты осталась со мной. Только не говори, что я тебе не нравлюсь.
– Нравишься, но ты же меня не знаешь, - она улыбнулась.
– Ты меня тоже не знаешь. Поживём и узнаем. Попробуем? - он притянул её к себе и погладил длинные чёрные волосы.
– Давай, попробуем, - пожала она плечами.
Вот так она и осталась у него. Насовсем.
     С приходом Наташи появилась, так необходимая ему, уравновешенность жизни, стало уютно и спокойно по-настоящему, по-домашнему. Поначалу она стеснялась немного, в её поступках чувствовалась скованность и осторожность. Она вживалась в его холостяцкую жизнь ненавязчиво и слишком молчаливо. Постепенно его квартира приобрела тот домашний уют, который может создать только женщина. На окнах зацвели цветочки в горшочках, тёмные шторы сменились на светло-весёлые, появились пледы в уютно-мягких тонах. На полках и прикроватных тумбочках прижились кружевные вязаные салфетки, на которых примостились маленькие стеклянные вазочки с разными камешками и бусинками. На кухне у неё появилось много разных и нужных ей штучек в виде кухонной утвари, о которых раньше он даже понятия не имел.
     Улыбаясь, он смотрел на преображение своей квартиры и с каждым разом находил в ней что-то новое. Подперев подбородок руками, он любил теперь сидеть вечерами за столом и наблюдать за её кухонной суетой. Она украдкой вскидывала глаза, мило улыбалась и продолжала свои дела, а он сидел и чувствовал, что с каждым днём у него в груди разливается нестерпимая волна тепла: нежная - когда он видел её, и ноющая - когда её не было рядом. Он торопился к ней вечером на работу, сидел в машине и ждал, когда она выскочит из дверей салона, впорхнёт в машину, окатив его необыкновенно сладким запахом цветов, и скажет: «Я скучала». Она целовала его, и они ехали домой. Наташа щебетала, рассказывая о прошедшем дне, а он, уткнувшись в дорогу, молча улыбался.
     В один из таких вечеров, когда он сидел на кухне, слушая её рассказ об очередной интересной истории в цветочном салоне, она вдруг резко замолчала и подошла. Убрав его руки со стола, она села к нему на колени, взъерошила волосы и сказала:
- Ваня, а я ведь люблю тебя. Сильно. Ты самый лучший, просто самый-самый.
- Наташ, мне хорошо, что ты со мной. Может ты не поверишь, но мне впервые так хорошо. Я чувствую, что ты моя. Я так долго искал тебя, и нашёл. Я думаю о тебе, я хочу к тебе, я скучаю без тебя, и я не смогу без тебя, - он помолчал немного, вглядываясь в её глаза. - Наверное, это и есть любовь. А если это любовь, то это здорово. И я тоже тебе говорю - маленький мой, я тебя очень люблю.
     Однажды Наташа спросила его о работе, и он отшутился, что это обычная охрана. А что с оружием, то так положено. Она ответила ему тогда: «Только не ври мне, Ваня». Провожая его в очередную командировку, она, может быть, и верила, что это охрана, а может и догадывалась о чём-то: в такие минуты взгляд её был задумчивым и в глазах стояли слёзы. Он прятал документы, тщательно скрывал всё, что было связано с работой, но не был уверен, что она не догадывается или ничего не видела. Она сильно не спрашивала, а он не говорил открыто. Как-то, после приезда из очередной командировки, Наташа спросила:
– Вы уезжаете в командировку на спецоперации? Или я не права?
– Нет, это только охрана, и больше ничего.
Он стоял, говорил ей что-то, отшучивался, но и сам уже чувствовал, какую чушь он несёт. Наташа грустно улыбалась, с чем-то соглашаясь, и качала головой в неуверенности сказанных им слов.
     «Маленький мой, прости, что я не сказал тебе о своей работе, у тебя был бы выбор - остаться со мной или уйти своей дорогой. У тебя был бы выбор – ждать или не ждать. Я понимаю, что тяжело жить, слушая каждый шорох за дверью. Я же знаю, что ты слушаешь дверь. И я знаю, что поступил честно и правильно после той ночи. Я искал тебя и нашёл. Имел ли я право втягивать тебя в свою жизнь? Прости, я не хотел тогда отпускать тебя, потому что каждый человек имеет право на своё маленькое счастье. Я поступил нечестно? Или честно? Сейчас я улыбаюсь и даже слышу твой голос, и ты говоришь мне: «Неволин, ты не умный!». Назови меня дураком дважды, трижды, бесконечно. Я сижу сейчас у большого дерева, прислонившись головой к стволу, закрываю глаза и думаю о тебе. Полубред, полусон. Всё просто, и мне сейчас так надо. Скоро начнётся. А пока - короткий привал, я засыпаю и говорю: Я люблю тебя».

     Обнаруженная небольшая база охранялась довольно внушительной группой боевиков. Они решили работать под утро, когда наступает самый крепкий и непробудный сон. Пытаясь действовать быстро, они понимали, что без упёртого боя здесь не обойтись. В те минуты, выискивая друга быстрым взглядом, он отчётливо увидел, как Лёху, стоящего на колене за небольшим деревом, слегка подбросило вверх, как он резко согнулся, схватившись руками за живот, и рухнул на землю. И тут же, сквозь треск автоматов, он услышал Ромкин крик:
– Ванька... Твою мать! Лёха-а...
Резко вскочив на ноги, он метнулся к Лёхе и упал рядом. Лицо друга было потным и бледным. Хватая ртом воздух, Лёха натужно прошептал:
– Ванька, живот.
Он с трудом разжал Лёхины руки, скрюченные на животе, и с ужасом посмотрел на развороченную рану. Подполз санитар, и они оттащили Лёху подальше в кусты. Уколов обезболивающее из шприц-тюбика, санитар начал обрабатывать рану. Он попытался помочь санитару, но тот отмахнул его руки:
– Там ребята, иди туда.
– Лёх, ты держись, а. Я прошу, держись. Лёха-а.
Он шептал это бессвязно, бессмысленно, наклоняясь к лицу друга и пытаясь убедить, прежде всего, себя, что всё будет хорошо. Лёха просил пить.
– Терпи, Лёх, нельзя тебе.
– Очень хочется. Вань, как там? Сильно страшно?
– Не, Лёх. Сейчас довезём, сдадим в больничку, зашьют, заштопают, и будешь новее прежнего. Ты потерпи пока.
– Ванька-а, - протянул Лёха. - Горит всё, жжёт сильно, сил нет.
– Лёха, - он сжал кулаки так, что побелели пальцы. - Ты лежи. Я к ребятам, нельзя отрываться надолго.
Он уполз, а мысли его оставались рядом с Лёхой: терялось дорогое время для спасения друга.
     Взяв стоянку боевиков в полукольцо, они били по ней с разных сторон. По другую сторону были скалы, и вынырнуть из этого ущелья у банды не было никакой возможности. Нет, словами не передать состояние человека в такие минуты, это надо чувствовать. Выход энергии и эмоционального всплеска так велик, что русский мат заглушал всё, не оставляя места для остального пространства вокруг.
- Ковбой! - резкий крик Вайса, и он увидел, как Ромка, прислонившись спиной к дереву, схватился за плечо. - Ползи к Лёхе. Туда, к санитару.
- Хрен там, Юрок. Я в порядке, - Ромка слегка стукнулся головой по дереву, как бы встряхиваясь.
- Отходи к санитару, - зло заорал Вайс. - Отходи, я сказал, пл-! Это приказ!
- Вайс, я не брошу вас, - Ромка вскинул автомат. - О-ох, как хочется жить мне спокойно, этой жизни, тяжёлой, не знать.
- Воля, на землю. С-сука, - Вайс рывком подлетел к нему и с разбега свалил с ног. - Двоих подбили, и ты ещё в рост прёшь? Прибью, с-сука! - Вайс перевёл дыхание и прошипел ему в ухо: - Я понимаю, Лёха там, Ромку задело, и ты ещё оголяешь группу. Забыл, как приказы выполняются? Домой приедем - я напомню!
- Напомни, командир. И запомни: сукой я никогда не был, – прорычал он, уткнувшись глазами в землю.
- Прости, Вань. И держись.
Добив банду, они вернулись в кусты, положили Лёху на плащ-палатку и подсунули под колени валик из армейских курток. Санитар обрабатывал Ромке плечо.
- Что там, у Лёхи? – тихо спросил Вайс.
- Наверное, не успеем. Да если и успеем... Не знаю, - санитар поднял глаза на Вайса и покачал головой.
- Пл-, - Вайс хватанул ртом воздух. – Что у Ромки?
- Это отремонтируют, - кивнул санитар на Ромкино плечо.
     Они несли Лёху быстрым шагом до ждавшего их БТР, стараясь его сильно не трясти. Глядя потускневшими глазами в небо, Лёха невнятно разговаривал с ними и пытался даже шутить.
- Лёха, молчи, береги силы, - Вайс быстро заговорил с кем-то по рации.
- Ребята, - слабым голосом вдруг прохрипел Лёха. - Всё-ё.
- Стоп всем, - Вайс скомкал в руке косынку и закрыл ей лицо.
Лёху положили на траву. Он опустился на колени, с тревогой вглядываясь в Лёхины глаза, судорожно ловившие его взгляд.
- Вань, держи себя, - Денис сжал ему плечо. - Держись.
Лёху трясло мелкой дрожью. Выступающий пот скатывался вниз, оставляя на щеках светлые влажные полоски, взгляд становился мутным и блуждающим. Сжав кулак, он прижал его к губам, с трудом сдерживая в себе чувство наплывающей жуткой несправедливости. По Лёхиной щеке нервно сползла судорога, губы сжались, глаза стали медленно угасать и остановились чуть приоткрытыми, устремлёнными далеко в небо. И тишина...
- Ва-айс... Сделай, что-нибудь, – прохрипел он сквозь зубы и тут же зарычал, вдалбливая кулак в землю возле Лёхиного лица. - Ва-айс... Не-ет....
Вайс сидел напротив него возле Лёхи, судорожно сжимая губы и глядя мутными глазами в пространство. Стояла жуткая звенящая тишина. Он провёл по лицу руками, как бы стряхивая с себя оцепенение, прикрыл Лёхины глаза и посмотрел на свои ладони: на них остались следы Лёхиной крови, когда он отрывал его руки от живота. Подняв глаза, он посмотрел вокруг. Ромка сидел рядом, держась за раненое плечо, и раскачивался из стороны в сторону. Федя стоял в Лёхиных ногах, впившись взглядом в одну точку. Денис сидел на корточках, обхватив голову руками. Санитар Саня стоял за Вайсом, уткнувшись глазами в землю. Он по очереди обвёл их глазами и, зацепившись взглядом за Вайса, хрипло спросил:
- Ва-айс. Ну почему та-ак? - его голос зло усиливался и переходил в страшный шёпот: - Заче-ем??? Ну нельзя же та-ак... Ребята-а...
Не сдерживаясь больше, он прижался лбом к Лёхиному лицу и затих в беззвучном плаче. Слёзы падали Лёхе на лицо: он поднимался, ладошками вытирал их с Лёхи и снова наклонялся к нему.
- Всё, не могу больше, - прорычал Вайс.
     Ребята связали Лёхины руки бинтом, убрали из-под ног армейские куртки. Он не слышал звуков, ему казалось, что горы затихли в своём глухом безразличии. Поднимая глаза, он трогал Лёхины руки, ловил взглядом окровавленный живот и всем нутром не принимал случившееся. Кто-то сжал его плечо рукой.
- Вань, надо идти, - Ромка слегка кивнул ему головой.
Он поднялся с земли, кинул Лёхин автомат и рюкзак на одно плечо, свой автомат и рюкзак на другое, и пошёл крайним за группой. Ребята несли Лёху, а он шёл и смотрел, как размеренно качается Лёхина голова на краю плащ-палатки. Он шёл с застывшим лицом, отдувая воздух из саднившей груди.
- Дай мне, что-нибудь, - Ромка тронул его за руку, пытаясь взять что-то из Лёхиного снаряжения.
- Я сам. Ты раненый, Ром. Иди.
     Они везли Лёху на БТР. Вглядываясь в сизую даль горных перевалов, он сидел рядом с Лёхой и держал его руки в своих.
- 4 июля 2006 года в районе Автуры, возвращаясь с задания, попали в засаду бойцы спецназа ГРУ. Колонну грузовиков в сопровождении БТР обстреляли из гранатометов. Шесть бойцов погибли на месте, и ещё один скончался в военном госпитале Моздока. Молодые ребята, всем от 19 до 23 лет, - зачем-то сказал Вайс в наступившее жуткое молчание.

     Они сами привезли Лёху домой к матери. Закрытый гроб внесли и поставили посреди зала. Не проронив ни слова, мать села в изголовье и застыла в немом плаче: слёзы густо стекали по её враз опустившимся впалым щекам. Они стояли по другую сторону в жутком молчании, когда каждый шорох и скрип половиц отдаётся в голове страшным стуком. Приходили и уходили люди, ставили венки, укладывали живые цветы к Лёхиным ногам. Тихо переговариваясь между собой, женщины-соседки вытирали платочками красные глаза. Рядом с венками, с опущенными на гроб глазами, стоял Вайс: сгорбленный, придавленный страшным грузом. Вайс стоял так, словно держал всё это на своих плечах. Он стоял рядом с Вайсом. Изредка, Лёхина мать поднимала на него пустые глаза и опять опускала их на гроб. Батюшка Владимир, из той деревенской церкви, куда они с Лёхой ходили иногда, провёл обряд отпевания. Мой Бог! Поверни всё обратно.
- Ваня, - подошёл к нему батюшка после отпевания, - придёшь ко мне потом.
Они уносили из дома гроб с Лёхой. Мать затряслась в молчаливом плаче, к ней подошёл Вайс, обнял и сжатыми зубами прошептал:
- Прости, мать, не уберёг. Если сможешь.
     Похороны. Ему казалось, что всё происходящее похоже на сон. Сейчас он проснётся, и всё будет по-прежнему: будет он, будет Лёха, будет песчаный берег их тихой заводи на берегу реки. Всё будет - только ничего уже не будет. Залп - и уплывающий под слоем земли гроб с Лёхой. Всё.
     После похорон он пришёл домой, налил ванну и долго лежал там, совсем не чувствуя, что засыпает. Наташа растолкала его, заставила вылезти из ванны и уложила в постель. Они жили вместе уже месяца четыре, и он благодарен был судьбе, что в эти тяжёлые дни был не один. Он не помнил, сколько тогда проспал, Наташа говорила, что почти сутки. Она знала, что погиб его лучший друг, и не спрашивала ни о чём. А он ничего не говорил: вся правда его жизни лежала теперь как на ладони.
     Дни летели за днями, отсчитывая поминальный по Лёхе срок, и всё дальше убегали от того страшного дня. Долгое время он вздрагивал от звука хлопнувшей в подъезде двери и ловил себя на мысли, что прислушивается к шагам на лестничной площадке. Но чудо не происходило: Лёхи не было. Он падал в машину и уезжал на берег реки, на то место, где они часто бывали с другом. Там он садился к сосне и, навалившись на неё спиной, слушал шум реки и ветра, играющего в вершинах берёз. Плотные облака плыли над землёй, и ему казалось, что они летят вниз, словно купол раскрытого парашюта. Воспоминания. Чудеса воображения. Такие чудеса не для тех, кто занят страшно-деловыми делами и закрыт от подобного суетой жизни.
     «Небо. Зачем ты так сильно манишь? Однажды, вручив мне в ладони стропы, ты заставило остаться в твоей синеве. Наверное, небо решило тогда, что мне хватит сил и терпения не захлебнуться от восторга и не сдохнуть вместе с потерями. Ты кидаешь в грязь и жестокость, потом снова отмываешь и возвращаешь к жизни. Господи-и... Ты слышишь мои бестолковые мысли? Я уже кричу тебе. Кричу-у. Ну хватит смерти-и... Слёзы? Да фиг с ними! Я здесь один, и я могу позволить их себе. Тошно. Как пережить-то? Как? Я не знаю... Говорят, что мужчины не плачут. Но это мои мужские слёзы, и если они есть - значит всё очень серьёзно».
     Однажды, в такие минуты, он с ужасом понял, что остался один. Да, с ним была Наташа, его милая девочка. Догадываясь теперь обо всём, она ходила молчаливая и задумчивая и ничего у него не спрашивала. А он не мог открыть ей то, что творилось в его душе, оберегая её от подобных разговоров. То, что доверялось Лёхе, то, что обсуждалось с ним, осталось теперь только его. Да, рядом были его друзья-группёры, и они были одним целым, одним кулаком, только теперь с ним не было Лёхи. Он по-прежнему старался быть откровенным с друзьями, только внутри всё сделалось каменным и непробиваемым. Его душа захлопнула дверки, замерла в полёте. И не было больше его - настоящего Ваньки Неволина: остался закрытый «Железный Воля» из тех, которые надевают на грудь бронежилет, на лицо маску, и выполняют приказ. Позывной - Воля. Тринадцатый! И дальше - за тебя, Лёха.

     Вайс запил по-чёрному, затарившись водкой по полной и отгородившись замками от всего мира. Обычно сдержанный в таких вещах, Вайс запил резко, пока они поодиночке выходили из пережитого. В один из дней Денису позвонила супруга Вайса – Екатерина: «Ребята, я не знаю, что с ним делать. Прошу, помогите». Они приехали к Вайсу втроём - Денис, он, и Федя, Ромка был в госпитале. Красавец Вайс, с перепутанными кучерявыми волосами и заросший многодневной щетиной, сидел на кухне в трусах: перед ним стояла открытая бутылка водки. Супруга Вайса поставила им чашки для чая и ушла из кухни, оставив мужчин одних.
- О-о, ребятки мои. Здорово были! - с напускной весёлостью встретил их Вайс.
- Ты чё тут, в полном ауте? - он перевернул стул наоборот и, оседлав его, сел рядом с Вайсом.
- Ванька-а, тошно мне шибко. Положил я ребят. Как жить-то? Как мне дальше жить? - Вайс помолчал, проглатывая в горле комок. - Толик-друг, и ещё много там. А теперь, вот Лёха.
- Вайс, а как мне теперь жить? - он опустил голову на спинку стула и уставился в пол.
- После гибели друга в первой Чиче, я надел форму с медалями и пошёл в церковь. Хотел там своим ребятам свечки поставить за упокой, а живым - за здравие. Продающая свечки женщина спросила: «Для чего они вам?». А когда узнала, то вдруг сказала, и я навсегда запомнил это: «Вы убивали, вам нельзя здесь свечи ставить». Ребята, прошло уже двенадцать лет. И каждый раз, когда я вижу церковь, я слышу её слова. С тех пор я не был в храмах. Я знаю, что гореть мне на том свете. Но если бы передо мной был выбор, то я снова пошёл бы туда, за ребят своих. Не раздумывая. Лучше бы я, - Вайс устало вытер лицо. - И всё, что я теперь хочу... Когда уйдёт последний из нас, то вместе с нами пусть уйдёт и эта война. Из памяти, из сердца, из мыслей. Война - ненависть, а ненависть приводит с собой смерть. Мы в Афгане как-то помогли одному старику забор поправить. Он на ломаном русском сказал нам тогда: «Пусть ветер всегда дует вам в спину, а солнце не слепит глаза». Ребята, я вам того же желаю. Всем!
- Как легко в тишине квартир, а кому-то, утопая в благополучии и роскоши, закрывать глаза и говорить: «Это, где-то далеко, там погиб не мой ребёнок», - он смотрел в пол, выдавливая из себя слова. - Находясь там, мы мечтаем побыстрее оказаться в тишине своих квартир, а вместо этого бывает по-другому.
- Подбивают БМП на моих глазах, бьют из пятиэтажки. Она торцом к нам стоит и их не достать, а пацанов одного за другим, как в тире, - Вайс крепко закрыл и открыл глаза. - Ты смотришь и ничего не можешь сделать. А они уже умерли. Молодыми, красивыми, не испившими толком жизни и любви, не зацелованными девчонками. Вот это, пл-. Мальчишки мои, люблю я вас. Дай вам Бог здоровья, - Вайс не скрывал, что воспоминания даются ему с невероятным трудом.
- А кто вернулся, им легко? У меня брат двоюродный пришёл в девяносто пятом оттуда, его контузило. Он первые месяцы при случае орал: «Ложись духи». Я тогда пацаном сопливым был, - Федя смотрел в чашку с чаем. - Сейчас он пьёт. Ни семьи, ни настроения жить.
- Никогда не забуду глаза срочников, полные ужаса и страха, в первом же бою за секунды бестолково выпустившими весь запас боекомплекта. А потом крики «мама», сопли и слёзы отчаянья, - Вайс сжал губы и покачал головой. - От страха они забыли всё, чему их учили, забыли, как беречь боекомплект. Они жались к нам с пустыми магазинами, надеясь на нашу защиту. Да, приказ. Да, устав. А вши там были по уставу? А бушлат, хрен знает с кого и с дыркой. По уставу? А спать в палатках в луже воды. По уставу? Про еду, вообще молчу.
- Жизнь сложная и жёсткая штука. От такой действительности и люди становятся жестокими. Тяжело, - Денис встал и отвернулся к окну.
- Не за драные копейки и рубли ходили мы землёй Чечни, а по приказу. А ещё за друзей погибших, да чтобы Россию-мать великой звали. Нас научили её любить, - Вайс подвинул к себе рюмку и налил её до краёв. - Я не согласен с тем, что мы быдло без имени-отчества, что не любим свою Родину. Нет сейчас в народе единства, но я уверен, что настанет время и всколыхнётся Россия, и снова будет сильной. Некоторые говорят, типа: «Что тут делать? Валите из страны, за бугром лучше». Так валите из неё на хрен! Страна без вас всё переживёт. Я всегда так думал. В деревнях улицы называют именами наших парней, а я бы в крупных городах изменил названия никому ненужных Карла Маркса, Клары Цеткин, и прочих. Я изменил бы их на фамилии пацанов, которые в свои восемнадцать-двадцать лет так и не узнали - для чего жизнь отправила их на такую расправу. На их месте мог бы быть любой из нас. И не важно, кто виноват, что так вышло. Главное, чтобы не было больше. Груз 200 - не подарок.
- Всё, Юрок, хватит. Приводи себя в порядок. Отпуск закончится и на работу, дядька Вайс, - Денис подошёл и выплеснул налитую водку в раковину, а бутылку унёс в холодильник. - Вань, пей чай, а то он остыл у тебя.
Они долго говорили на кухне у Вайса, и говорили в основном ребята, он больше молчал.

     На следующий день он съездил в церковь к батюшке. Они сидели с ним в церковной ограде, на скамейке под высокой елью. Напротив скамейки стояла церковная лавка, над крыльцом которой висел большой позолоченный крест.
- Лёха, в цинковой одёжке. Не могу, отец Владимир, шибко тяжко, - он посмотрел на батюшку, выплёскивая боль из души. – Разве я знал, что вот так... Плохо мне, и одиноко.
- Тяжело, я понимаю. «Война - это сначала надежда, что нам будет хорошо; потом - ожидание, что им будет хуже; затем удовлетворение, что им - не лучше, чем нам; и, наконец, неожиданное открытие - что плохо и нам, и им». Это сказал Карл Краус, австрийский писатель. Перед смертью мы все будем равны. В общей беде национальностей нет, и при защите от врага тоже. А боль ничем не снимешь, пока не притупится сама. Но жить надо дальше, Ваня.
- У командира история была, случай с ним в церкви, - он пересказал батюшке историю Вайса. - Может и правда нельзя нам сюда?
- У человека рвалась душа, а та женщина в церкви осудила, можно сказать - прогнала. Великую ошибку она совершила, и православной христианкой её назвать нельзя. Молиться и просить о чём-то у Бога приходят простые смертные, а кто и насколько грешен - судить ему одному. Кто сказал, что на вас больше грехов, чем на других? И на этой женщине, в том числе.
- Кто-то усмехается нам вслед, кого-то девушки и жёны не дождались, кто-то говорит, что нас любить нельзя, что нас бояться надо. Я тогда думаю: если не хотят любить, то пусть тогда боятся. Они же говорят: «От вас пахнет кровью». В чём мы виноваты? Нас призвали, обучили, отправили, многие захотели продолжить службу в силу своих убеждений. Мы выполняем то, что нам поручили - защиту страны.
- Ваня, а может не стоит говорить о тех, кто не дождался, кто не захотел делить с вами свою жизнь? И тем более о тех, кто усмехается вслед. Может, это они не достойны? Не дождались, не смогли, и не стоит ругать их и обижаться. Вы обязательно встретите своих любимых женщин. И хорошо, что вы есть. Я много общался с такими ребятами, и с каждым разом убеждаюсь, что в вас, в первую очередь, и есть настоящая душа и вера.
- Вы простите меня, если я что-то не так говорю.
- Не за что мне тебя прощать. Вы приходили в церковь, просили помощи, жалели о чём-то, по-вашему, ужасном и плохом, или хотели почтить память товарищей. Повод и причина прихода в церковь может быть любой. Главное, что ты настоящий, что ты с душой. И поверь, в такой момент Господь всё слышит. Дух наш поднимется, если такие мужчины будут ходить со светом в душе. Ты скажи там своему командиру, пусть он придёт ко мне. Обязательно.


Рецензии