1. 4. Сухопарая кобылка Ната

     Александр Зарецкий
                Россия, раз, Россия, два, Россия, три!..
   
                Облое чудище власти пожрёт нас, лаяй – не лаяй
               


                Дальневосточные хроники               




                Сухопарая кобылка Ната
   
   Ната развела ноги, выпятила низ живота, подставив Санитару пах. Там у неё обильно закучерявилось только после рождения Кольки, а то бегала подростком с блеклым пушком над самым важным местом.
   – Правильно, что залупилась, дамочка, – проворковал, рисуясь, Санитар. – Прости за «ты» и жаргон. Но так мы говорим, так понимаем, так нас понимают.
   «Интеллигентный придурок», – заключила Ната, осваивая тюремный язык.
   Лагерное словечко точно легло на своё значение в нормальном мире.
  Санитар намылил её лобок, мазнул промежность. Брил нарочито аккуратно.
   – Твой mons veneris соответствует, – оскалился. – Повернись, наклонись.
   Ната повиновалась.
   – Сиповка, – заключил Санитар и, щедро плеснув на ладонь одеколона, протер свежескошенные места.
   «Придурок», – вновь стерпела Ната.
   Она снесла и шлепок по ягодицам, означавший финал процедуры.
   «Как клеймо поставили, первое тюремное тавро», – подумала.
   Ната обернулась к арестанкам, демонстрируя обновленное тело.
   – Молодая полковница блюдёт дисциплину, по приказу, выбрито и ощупано, – шло на неё из толпы уже голых, но вроде бы не покорившихся, ещё как бы распоряжающихся собой женщин.
   Её узнали и она узнала некоторых.
   «И я – одна из них, – подумала Ната. – У многих – лица испуганных куриц. Курицы скоро станут курвами».
   Кольку Санитар постриг наголо, дав и леща по попке.
   Они подошли к Канцеляристу с лычками.
   – Фамилия, имя отчество, пол, год рождения, национальность.
   Колька гордо пролепетал: «русский», и особо гордо про пол – «мужской», а Ната здесь промолчала.
   – Пол, – повысил тон Канцелярист.
   – Я ж голая?
   – А я с документами работаю, – поставили её на место.
   Ответы тюремщик сверял с листком в папке, где хранились государственные фотографии – её злой, чуть оскаленный фас, и профиль испуганной лани. В другой папке – фотографии Кольки, и его пальчики.
   – Добавили бы мне голенькую фотку, а отдельно – бритое причинное место, то же ведь примета, – усмехнулась Ната.
   Женщина-надзирательница в белом халате, накинутом на форму, якобы, фельдшер, проделала с ней, затем с Колькой всё, о чем рассказывали, прошедшие через арест.
   Ната оглядела баню. Лавки с шайками. Вдоль окон шёл водосток, впадая в смрадный слив. Столик с кусками мыла и тряпками-полотенцами. Рядом – высокий военный с лицом полумонголоида, при расстегнутой кобуре, из которой торчала рукоять револьвера. За ним – дверь с крупной надписью «Кубовая. Вход строго запрещён».
   «Охраняет мыло или заветную дверь в стене, – расхохоталось про себя Ната. – Почему – старший сержант? И почему – в зоне с оружием?»
   Как только за ней пришли с винтовками, она много и звонко смеялась, не открывая рта.
   – Мама, я писать хочу, – заныл Колька.
   Ната подвела сына к водостоку: "Делай сюда!"
   И сама присела на корточки. Встала, подошла к сержанту, сверкая голым лобком.
   Тот показал на два куска мыла и две тряпки.
   Ната набрала воду и устроилась на скамье. Она всё же расстроилась из-за «сиповки». Анатомически верно, Санитар – мастак, но обидно.
   У Санитара с его бритвой уже стояла знакомая Нате Артистка – любовница какого-то партийца или военного. Дама была с подростком и, похоже, больше стыдились его, чем унизительной ситуации. Потом пошла ладная жена начальника морского арсенала. Их с дочкой схватили на улице. Следом забавная троица – женщина с двумя рослыми девочками. Весь путь до лагеря они держались за руки. Гуськом: мать, старшая, младшая. Сейчас шеренгой, рука в руке, стояли голыми перед Санитаром, выставив женские места. Придурок побрил мать, та подвинулась, место заняла старшая дочь, потом младшая.
   – Повернуться, – приказал Санитар.
   Троица сделала кругом, перехватив руки.
   Санитар со смаком шлепнул по каждому заду.
   «Конвейер», – усмехнулась Ната.
   Она вспомнила арест. Их собрали в Остроге – одном из столпов Канальска. Острог бездушно возвышался над городом. Острог – над городом, а над Острогом – церковь. При старом режиме в этом замкнутом дворе били кнутом, клеймили, рвали ноздри. Порой вешали. В гражданскую войну и в мятежи Острог пустовал. Уголовники разбежались. А те, кто остервенело дрался за своё правое дело, не доводили врагов до тюрьмы. С 20-х годов расстреливали в бывшей церкви.
   Купол храма-эшафота и увидела Ната, выбравшись из крытого кузова автомобиля. Скрип снега, был для неё, как звон кандалов. Скрипуче-кандальные зимы в этих краях.
   «Сибирская воля и есть сибирская каторга», – вразумила себя Ната.
   Она не особо была удивлена своим арестом. В среде, где Ната выросла, аресты и казни были частью существования и борьбы за него. Теперь и она сама – в согбенной толпе под силуэтом церкви-эшафота. Кто-то крестился. Ната была воспитана вне религии, но оттого, что на куполе храма уцелел крест, стало теплее на душе.
   Арестанток погнали в Безымянный дом, недавно отстроенную местную Лубянку. Слили с другими, которых отлавливали не только по Далику, но и в окрестных гарнизонах.
Река под Даликом вставала на зиму плохо. По льду дорогу на тот берег не торили. Этап посадили на тупиках железнодорожной станции в трёпаные немецкие вагоны. Везли мимо неприметного полустанка с названием «Ивань», через мост, после которого одна колея уходила в другие, лучшие края, а вторая – к Большому лагерю, которого все боялись с его – рудником. Но миновали Большой, выгрузились у Малого лагеря, который был известен как Сельский. Их тюрьмой стали царских времён казармы горной стражи. Фильтровать этап повели в солдатскую баню, где надпись в старом стиле про низших чинов сохранилась.
   Они – в тюрьме, порядки – тюремные. На санобработку этап разделся послушно, а дальше не пошло. Среди тех, кого пригнали, сидевших раньше, или не было, или они пока не открылись.
   Началась нелепая буза, из-за мальчиков-подростков.
   – Пусть моются с мужиками-зеками из Сельского лагеря, – наседали идиотки, которые быстро смогли стакнуться.
   – Парни будут мыться с нами, – выкрикнула Ната.
   Её неожиданно поддержала Надзирательница.
   – Вы, стервы, хотите, чтобы уголовники парней петухами сделали, – рявкнула она.
   – Парни онанировать будут.
   – Пусть онанируют, вы сами скоро дрочиться начнёте, – отрезала с ухмылкой Фельдшерица.
   Упокоились, но на бритьё и осмотр никто не шёл.
   Ворвался с морозным паром хромой Комендант.
   – Всех водой окачу, и телешом на плацу выставлю, – пригрозил.
   Ната, взяв Кольку за руку, протиснулась сквозь толпу, расталкивая, потных от злости женщин, мимо девиц, прикрывающихся ладошками, мимо парней, стоявших лицом к стене.
   Вслед за Натой, как бараном-провокатором, и другие покорно потянулись под бритву, на досмотр. И все доходили до водостока.
   К Нате подсела Артистка, уже вошедшая в новую роль.
   – Спасибо тебе за сына, – по-тюремному, на «ты», начала. – Этот Санитар, – женщину передёрнуло. – Кстати, что такое mons veneris?
   Ната наклонилась и шепнула товарке на ухо. Та разочарованно выругалась, нарочито неразборчиво.
   – А "mons veneris" – женский лобок по-латыни, – для Кольки громко сказала Ната.
   – Тюремная хиль, – женщину вновь передернуло воспоминанием о Санитаре, а туда же, в mons veneris!
   – Санитар «Липкие лапки», – наградила тюремщика прозвищем Ната.
   Разговор завязался, и Артистка повеселела.
   – Как думаешь, наши мужики быстро нас отсюда вытащат или…
   – Что «или»? – перебила её Ната.
   – Или, – продолжила Артистка, – или правильные зеки татуировочки нам сделают. И здесь, и здесь, – кокетливо шлепнула она себя по бедру и заду, – и на губках значки поставят. Лучше добровольно с «гражданинами-начальничками», чем силком с блатарями, – заключила.
   Ната растерянно молчала.
   – Ты я знаю, дочка ихнего генерала, в Москве идут аресты в этих кругах, – неожиданно сменила тему Артистка.
   Ната была дочерью одного из двух генералов госбезопасности. У неё и два паспорта какое-то время были. И оба – подлинные. Один из генералов – Петров приехал провожать Кромовых на Дальний Восток. Обнял Ивана, поздравив полковником. Что-то обещал, но не мог внятно объяснить Нате, чем сейчас это хорошо для неё – Дальний Восток.
   – Там нормально, до края земли недалеко, горизонт уже виден, – нашёлся шуткой Иван, сгладив неловкость генерала.
   Что в Москве прошли аресты в органах, Ната знала. Могли взять и Петрова – любовника матери и её, Наты, покровителя, если не отца.
   – Я уже выбрала, – неожиданно для себя сказала она, кивнув на сержанта.
   – Не последний человек здесь, – рассудительно заметила товарка. – Кстати, следующим этапом твою подругу непременно пригонят, – думается мне.
   – Сусанну, понимаю, – улыбнулась Ната. – Без неё – некомплект и скучновато.
   На том закончился, было, сексуально-политический разговор. Артистка, похоже, ситуацию с их арестом знала лучше, но темнила.
   Тут Ната сообразила, что её шутка о сержанте – вовсе не шутка. Говорили они по-деловому, о решённом. Как выжить и спасти детей, кому достанется «Jus primae noctis», право первой тюремной ночи.
   «Что ж, может, и сержант, обрюхатит – облегчение будет», – колола себя простонародными словами.
   Из афоризмов Ницше Нате запал один, мол, женщина может иметь тысячу загадок, но разгадка одна – беременность. Она зло фыркнула, прочтя, но запомнила.
   «Ничего себе беседа», – резюмировала Ната.
   Её размышления прервал липколапчатый. Он поманил Артистку пальчиком. Та покорно встала и понесла тело за Санитаром.
   «Продолжение последовало стремительно», – заключила Ната, проводив товарку взглядом.
   С ней в кубовую вошел и сержант.
   – Вот я и – лагерная ****ь, – сказала спокойно Артистка, вернувшись на лавку. – Там – топчан. Сержанта, кстати кличут по прозвищу – «Дагур», народец такой в Сибири, – продолжила женщина уже почти кокетливо.
   – Не всех женщин побрили, а первую уже поимели, – зло вкатила ей в ухо Ната.
   Артистка зарделась.
   Ната и сама зарделась от бесовской бабьей мысли-зависти, что выбрали-то не её.
Артистка, наверное, умела копаться в чужой голове. Она прижалась к уху Наты.
   – Я намекнула, что и ты – согласная. Присмотрю за сыном, пока Дагур тебя лю-би-ти-еть будет.
   Она растянула нормальное слово до неприличного. Актёрские хохмочки.
   К Нате откуда-то пришли великие слова: «встань и иди».
   Она шла в кубовую с вызовом, худая и длинная, виляя бёдрами, только что без звона подков.
   Пока сержант стягивал с себя амуницию, Ната сидела на топчане, наблюдая за Существом, копошившимся у топки. Про него Артистка не сказала. Впрочем, это было просто Существо. Таких, она знала, зовут «обиженными».
   Гайтана на охраннике, естественно, не было, но он перекрестился, стоя голяком.
   «Завтра, как Пушкин, просемафорит дружку сержанту в Большой лагерь, мол, давеча, с божьей помощью, полковницу Кромову...», – ухмыльнулась цинично Ната.
   Сержант понял её по-своему.
   – Дождалась, давалка?
   – Меня лучше сзади, – попросила Ната, глянув на него, на готового.
   – Чего нам целоваться-обниматься, – согласился Дагур. – Прими-ка позу.
   Ната исполнила. Больше они не произнесли ни слова. Ната, в оргазме, давилась стоном, не раскрывая рта. Два раза накатывало на неё сладострастие. И только, когда сержант громко крякнул, изливаясь, а Нату затрясло в третий раз, она, не устояв на коленках, распласталась на топчане, увлекая за собой наездника, и выла в полный голос, пока не отпустило.
   А Существо за печкой скулило: "Вот уж не гадал, что увижу когда-нибудь, тебя Ната, увижу вновь, да ещё в такой животной акрбатике"
   Дагур, выгнав, взмахом руки женщину, почувствовал, что есть ещё силы.
   «Приказать бы подать с этапа, из тех, кто с дитём, кликнуть вновь наряд, сработать отменную шалашовку, как распечатали бы по-тюремному первую, смазливую. Но там осечка вышла. От растерянности он вторую, сухопарую кобылку, и пощадил?».
   – Ты должен посадить её на свой елдак так, чтобы она уже не слезла с него, – вдруг по-командирски рявкнула охраннику та арестантка.
  Сержант в форме стоял навытяжку перед голой женщиной и внимал приказу, ибо сигнал был.
   «Плетётся что-то, – подумал сейчас служивый. – И он, есть-выходит, ниточка узелка?
Но на такие умственные усилия сержант был не способен. Облачился и ушёл. Прислал в кубовую истосковавшихся по трамваю стрелков.
   Когда Ната шлёпала к своей скамье, тело пылало, бритый лобок был пунцов. По бане шёл гул, словно кожу с неё сдирали. Ей было плевать. Пинком раздвинула двух баб, слипшихся в проходе задами. Нату понесло, как представила, что до неё под Дагуром корёжилась в экстазе Артистка.
   – Сговорилась заранее, продала меня, не усекла, что твою бритую фактуру первой пропишут, – зло просипела Ната и ударила женщину локтем по рёбрам.
   – Дагур меня прогнал, заказал тебя, а Санитар ошибся, – прохрипела та, восстановив дыхание.
   Ната сидела с таким видом, что товарке следовало говорить ещё. Но та молчала.
   Ната ударила ещё раз.
   – Я считала, что тебе в очередь легче будет, – придя в себя, сдалась Артистка.
   – Врёт она и сейчас, – видела Ната.
   Узнав детали про Артистку, Ната пожалела об экзекуции. Шансов, остаться в живых у той было ещё меньше. А у Наты их почти не было.
   Объявили, что переоденут в тюремное, но выдали только солдатское бельё. Зато Нате и Кольке вернули привезённые из Германии шубки, шапки, бурки, всё тёплое.
    «Заработала», – ухмыльнулась Ната.
    Она натянула себя на солдатские кальсоны, а на Кольку ещё и свои шерстяные рейтузы.
    Как и положено, в первую ночь Нате приснился сон про то, что тюрьма – сон. Она пробудилась счастливая. Провела ладонью по телу и погладила бритый лобок. Рядом сопел сын. Она прикоснулась к его стриженой головке и задремала, чтобы досмотреть, чем закончится чудной сон про тюрьму, где-то на дальних землях России. Великие песни звучали в её душе. Все же она – генеральская дочка и жена боевого офицера.
   Спустя неделю прибыл второй этап. Как и предвиделось, с ним – Сусанна с Томкой. В бане Сусанна устроила спектакль своим роскошным телом, подобрав ассистентками разбитных подруг, известных в Далике, как Шалава и Скромница. Обе пошли по второму тюремному кругу, а первый раз сели по доносу Парня из нашего города, в которого были влюблены и ждали всю войну. Скромницей вторую прозвали за то, что она отмалчивалась, когда подруга изрыгала непотребства.
   – Тебя уже оприходовали, – поинтересовалась Сусанна.
   Ната кивнула и показала глазами на сержанта, который вновь охранял мыло.
   – Доля, ты русская, долюшка женская, – продекламировала Сусанна.
   В кубовую Дагур в этот раз забрал жену начальника арсенала. Она вернулась не скоро, шла, покачиваясь, со следами на теле, бросила испуганный взгляд на Нату. Но та улыбнулась в ответ.
   Сусанна удивленно посмотрела на подругу. Хотела что-то сказать, но тут липколапчатый увёл в кубовую самоё Сусанну.
   – Ревнуешь, – хитро спросила она, вернувшись.
   – Да, – честно ответила Ната. – Но драться, не буду, мне сержантского распутина вновь на три года хватит, – объяснила она, понимая, что врёт.
   – А Мичманок? – озадачила в упор Сусанна.
   – Мичманок был проездом, – весело ответила Ната.
   – Они нас всех перепробуют, – прикидывала Сусанна. – Два передка в баню, сколько же мне, несчастной, ждать пока вновь очередь дойдёт. Мне думалось, пока везли, что это будет интимнее, – острила. – Но есть и преимущество – ни раздеваться, ни одеваться не надо, лежишь и ждёшь следующего, – впала подруга в эйфорию.
   Ната поняла и ужаснулась. Похоже, она единственная удостоилась чести растления tet-a-tet.
   Спросила напрямик Сусанну. Та пришла в восторг.
   – Я, дура трёпаная, решила, сгоряча, что ты рехнулась, да так, чтоб ко всей караулке ревновать.
   Сусанна веселилась до вечера, а потом расплакалась и рассказала, что Иван Кромов арестован, её Давид – тоже. И ещё, одно сказала Сусанна, сказала спокойным шепотом, что, кажется, умер Сталин.
   «Он тоже – жертва простейшего силлогизма, он смертен, как и Кай», – решила про вождя Ната.
   …– Бабы! На вохребанье, – разнеслось по казарме. Первое время орали: «к вохре в баню», но Шалава со Скромницей смастерили словечко-похабешку.
   К Сусанне и Нате подошла Арсеналка. Хотела что-то спросить, не решилась. На соседней скамье устроились новенькие – Покорная и Патриотка. Им, видно, объяснили, что такое «вохребанье».
   – Скорее бы изнасиловали, – вздохнула Патриотка. – Отдам долг Родине, и… гуляй спокойно.
   – А по мне, пусть каждый день, – подала голос Покорная. – Зато в тепле и срок идёт.
   – Тебя не кейфовать под мужиками сюда пригнали, – зашлась Патриотка, – а вину пред державой искупать. Баня с хреном – по субботам, для женского здоровья, а на неделе лес валить пойдёшь.
   – Здесь нет никакого леса, – удивилась Покорная.
   – Значит, копать-долбить будешь, – обнадёжила её собеседница.
   – Жила бы страна родная, – хмыкнула громко Ната и без трепета отправилась на топчан. Мысли женщины стали стали зверее и чётче. Первый раз она отдала себя как товар, не торгуясь, вдруг послабление какое выпадет. Сейчас она уже постигла, что жаждет этого почти животного соития.
   Дагура в кубовой не было. На его табуретке стоял стакан с водкой, нарытый ломтём хлеба с куском колотого сахара.
   «Подаяние», - поняла Ната. Отхлебнула, отщипнула от ломтя, а остальное завернула в обрывок газеты из сержантского запаса для самокруток.
   - Хочешь выпить, Маэстро, - крикнула существу за печкой.
   - Решила узнать, - отозвался из норы тот.
   Одноклассник старшей сестры пел у них дома под гитару романсы и фривольные куплеты, смотрел влюблёнными глазами. С выпускного вечера мальчики, записавшиеся добровольцами, разошлись по военным училищам.
   - Вот что, ты, Наточка, и сестра твоя Неточка со мной сделали, - пробормотал Маэстро, глотнув пойла.
   «Его тогда почему-то не зачислили, - вспоминала Ната. - Отца Мохортова в столице не было, и помочь взялась Нета. Звонила какому-то генералу, тот обещал уладить, а пока определил новобранца к себе вестовым. Но воевать парень ушёл солдатом. Вернулся лейтенантом. Словом, всё было нормально, - помнилось. - Работал фотографом. Это мастерство он любил».
   - Маэстро взяли, - выпалила с порога трясущаяся Нетка. - За порнографию.
   - Твои прелести тоже среди вещественных доказательств, - не удержалась Ната.
   - Какие, твою мать, мои прелести, - взвизгнула сестра. - У него нашли всего-то оставшиеся от деда старорежимные срамные открытки.
   «Вот что, ты, Наточка, и сестра твоя Неточка со мной сотворили», - пробормотал ещё раз Маэстро.
   Скрипнула дверь тамбура и друг юности, сунув Нате стакан, схоронился.
   Пока Дагур раздевался, Ната допила водку и приготовилась.
   Она была покорна, когда в следующее «вохребанье»  Дагур, удовлетворившись, придержал её на топчане. Заставил проглотить залпом полстакана и кликнул Маэстро.
   «Хозяин велел расписать тебя», - пробормотал тот, готовя инструменты.
   "Маэстро - мастак", - подумала Ната, разглядывая срамные наколки на спине и ягодицах Арсеналки, которая стала вторым "полотном" для тюремного живописца. "Я тоже похожа?" - спросила товарку.
   Та молча кивнула. 
   После смерти Сталина, о которой им всё же объявили, погода пошла человечнее, а жизнь в тюрьме - злее. Но Ната всё же немного верила, что кривая вывезет Ивана Кромова. У него в запасе всегда есть особая кривая.
  «В конце концов, - надеялась узница, - остался на воле отчаянный моряк Флотский Мичманок».


Текст по изданиям 2004 и 2012 годов Интернет-вариант.

Авторские права защищены.

© Рукописи из сундука. Альманах. №№ 4-12. М., 2005-2013
© Зарецкий А. И., 2004-2012. Россия, раз! Россия, два! Россия, три!.. Роман
© Издательство «Недра», М., 2004

УДК 378.4(470-25).096:070(091)
ББК 74.58(2-2 Москва)+76.01(2-2 Москва)
Р 85
ISBN 5-98405-020-X
   
 
Смотри также "историческую справку": "Памяти СССР. Портреты вождей. Георгий Маленков" http://www.proza.ru/2012/02/04/1675
Смотри также "историческую справку": "Памяти СССР. Портреты вождей. Никита Хрущёв"http://www.proza.ru/2012/01/14/1301