Лунная дорожка

ЛУННАЯ ДОРОЖКА


Его большая голова напоминала одуванчик после порыва ветра. Но ветер, видно, налетел сзади, и лысина начиналась почти с затылка. Спереди еще кое-что оставалось — такое же легкое и белоснежное, как и на висках.
Он уже три дня сидел за столом напротив и заказывал на завтрак только манную кашу. Ел он ее с нескрываемым наслаждением. Лицо его краснело от внутреннего волнения и сосредоточенности. Когда он открывал рот, чтобы отправить туда полную ложку, его глаза, все еще ярко-голубые, блаженно закрывались. Потом, чуть приоткрыв веки, он долго ворочал кашу языком. Казалось, что он глотает и никак не может проглотить белый шарик от настольного тенниса. И когда он наконец глотал его, губы обиженно сжимались, а глаза становились огромными, будто в большем отчаянии, чем сейчас, они никогда не были.
Знакомиться с этим человеком мне не хотелось. Может, потому, что за более знакомым неудобно так открыто наблюдать, отыскивать для него различные сравнения, хотя во время своего "кашеглотства" Одуванчик был похож на глухаря на току: ничего не видел, ничего не слышал. Неловко было бы не перед ним, а прежде всего перед самим собою, что вот так холодно и насмешливо слежу за человеком.
Приглядевшись, я заметил, что Одуванчик не такой старый, как кажется. Но не от манной же каши снесло волосы и состарило в неполные пятьдесят.
Немного передохнув после завтрака, он выходил с прозрачным пакетом, в котором лежали выгоревшие плавки и казенное полотенце. Выходил в шортах, также не первой молодости и без молнии. Это его не смущало.
Он немного задерживался у теннисного стола, но играть не отваживался. Потом, помахивая прозрачным пакетом с полотенцем и плавками, направлялся к озеру, расслабленно улыбаясь мягкому солнцу, шуму вековых дубов, аромату леса.
Перед сном каждый вечер он звонил домой. Иногда, дожидаясь своей очереди, я невольно слышал, что он говорит.
- Все прекрасно! Как ты? Что пишет Виталик? Вот видишь! Все будет хорошо.
- Все прекрасно! Как ты? Как Клавочка? Скажи, что папа скоро приедет.
Удивляло, что когда он расспрашивал о Клавочке, то ничего не спрашивал о Ви¬талике, и наоборот. Но я подумал, что это связано с его общей способностью держать открытым что-то одно: или рот, или глаза.
Как-то с утра солнце все еще никак не показывалось, и на пляже было пустынно. Одуванчик сидел неподалеку от меня и читал газету. Я, как обычно, наблюдал за ним в полглаза. Вдруг он явно заволновался. Оглянулся по сторонам. Я оказался ближе всех.
- Нет, вы только почитайте!— он протянул мне газету.
Я пробежал глазами — очерк на моральную тему. Отец троих детей, от разных жен, бегал от алиментов.
- Случается, — довольно безразлично заметил я.
- Случается?!— оскорбился Одуванчик. Он вскочил на ноги, потоптался на месте, сжимая кулаки.
- У вас нет своих детей или вы такой же...— чувствовалось, что крепкое словцо вертится у него на языке, и он с трудом сдерживается, чтобы не припечатать.— Если бы мне кто-то сказал, что, мол, иди, ты не нужен, мы без тебя обойдемся, я бы...
Лысина его покраснела, губы поджались, и, выкатив свои голубые глаза, он уставился на меня. Потом быстро начал одеваться и, не застегнув пуговицы распашонки, целенаправленно зашагал в сторону шоссе, забыв и обо мне и о газете.
Я подумал, что газета еще может ему пригодиться, и аккуратно сложил ее.
На обед Одуванчик не пришел. Я захватил газету на ужин. Он опять не появился. В номере его тоже не оказалось.
Я увидел его, когда делал свой вечерний круг по берегу озера. Он быстро и как-то развалисто катился от шоссе, что-то бормоча самому себе. Я подумал, что ему не до разговоров, и прошел дальше, надеясь, что он меня не заметит.
- Молодой человек!— слишком звучно для вечерней тишины окликнул он меня. Я остановился.
- Извините!— довольно задиристо прозвучал его голос.— Я немного глотнул! Но это же... не манная каша! И не должно вас так... впечатлять!
Я ощутил, что краснею. Некстати вспомнил про газету.
- Вы забыли, может, она вам...
- Мне,— подчеркнул он так же задиристо,— она не нужна. Я и без газет знаю, как мне жить. Могу вам дать один совет: не надо думать, что ты самый умный, а все остальные дураки.
- Простите, если как-то...— попробовал я успокоить его.
- Так-то! Я буду каждое утро есть свою манную кашу! Я не ел манной каши! В моем детстве ее не было! Да и сейчас, какая жизнь? Работа, дети, даже телевизор некогда посмотреть! После того как родилась Клавочка, первый раз в отпуске! Сколько побегал, пока Виталика отправил на лечение в Трускавец. Шестнадцать лет, а уже почки...
- Я шел, слушая в пол-уха, не надеясь узнать что-нибудь особенное. Ну, двое детей, жена, образцовый семьянин. Но странно, похож почему-то на холостяка — неухоженный, без пуговиц, каждый день зашивает плавки.
- Клавочке сколько?— спросил я, чтобы не молчать.
- Уже пять исполнилось. Как раз перед отъездом. Пока ничем серьезным не болела, это Виталик...
- Разница в возрасте не мешает? Дети дружат?
- Дружат?— он отчего-то удивился, даже на миг остановился.
Я почувствовал, что попал куда-то не туда. И тут он продолжил:
- Мне нечего скрывать. Я считаю, что живу честно — за свой счет. Во всех отношениях. Так вот, мои дети Клавочка и Виталик не дружат. Потому что они даже не знакомы друг с другом.
- Жена считает, что сыну еще рано знакомиться с вашей дочкой?
По какой-то особой молчаливости я понял, что снова попал не туда.
- Моя жена — мать Клавочки.
—... А мать Виталика — ваша первая жена?
Я этого не понимаю,— после небольшого молчания устало отозвался он,— первая жена, вторая. Бросаешь одну, заводишь другую? Человек же не вещь, не щепка какая-нибудь. — Он от¬бросил ногой консервную банку, замолчал и, уже немного успокоясь, продолжил: - У жены заболела мать, в другом городе, она поехала за ней ухаживать. Одному скучновато. Начал ходить на танцы. И вот однажды встретил ее, Лилю. Думал, что всю жизнь ждал только ее. Довольно быстро запудрил ей мозги, да и сам влюбился как пацан. Не сказал, что женат. Для себя я не видел в этом преграды — разведусь без проблем, детей нет. Но умирает моя теща, жена возвращается домой, в слезах, измученная, чуть живая. А тут Лиля признается, что ждет ребенка. Вот так меня и прижало с двух сторон. Признаюсь, что первым движением было бросить обеих и сбежать на край света. Поговорил с Лилей, с ее мамой, сказал, что жену сейчас бросить не могу, но хочу, чтобы Лиля родила. Будущей теще все это очень не нравилось: «Все не как у людей!» Лиля на ее уговоры не поддалась, родился Виталик. Как всякий счастливый человек, я стал нежнее с женой. Откладывал признание со дня на день, но так и не хватило духу. А тут жена тяжело заболела. Я поймал себя на мысли, что это судьба — как было бы хорошо для всех, если бы она... Я ужаснулся самому себе и сделал все, что было в моих силах. Когда Вера все-таки выздоровела, она призналась, что думала, будто я не люблю ее, но сейчас... прости меня, дорогой... Я плакал впервые в жизни. Живем не как хочется, а как получается...
Я подумал, что наши хотенья, планы все на поводу у случайности. В сущности, мы убеждаем себя, что хотим именно того, что уже пришло к нам или вот-вот придет.
Он остановился, замолк. Немного постояли, глядя, как поднимается над лесом полная луна.
- Хорошо...— он передернул плечами и двинулся дальше. Снова вошли в тоннель под кронами деревьев.
- Что-то решать, резать по живому я не мог. Спасался в работе. Тем более что и зарабатывать надо было. Стал изобретателем, семь авторских свидетельств. Лиля тем временем окончила институт, начала работать. Вера выправилась — курорты, грязи... Начал примериваться, как это будет — развод. Но почувствовал, что не смогу с ней расстаться. Тут до жены дошло, что у меня ребенок от другой. Я клялся, что люблю только ее, и, пожалуй, не врал. В это время я приходил только к Виталику. Лиля делала отчаянные попытки выйти замуж. Как-то потихоньку все кандидаты рассосались. А может, их и не было, и все эти разговоры велись только для меня. Тут жена призналась, что ждет ребенка и сделает все, чтобы родить. С се стороны это был подвиг — в 38! Появился праздник и в нашей квартире — Клавочка. Сейчас, наверное, люблю обеих... Вам это еще трудно понять...
- Наверное, с годами чувство ветвится, как крона,— уже не порыв, не ствол, устремляющийся в запредельность, но заполнение сегодняшнего пространства, овладе¬ние им, наслаждение,— пока я выговаривал эту фразу, я вдруг поймал себя на мысли: а любил ли он хоть одну из них?
- Не знаю, я не теоретик — к несчастью или к счастью. Но скажу вам по секрету, что человек — это такая скотина, что привыкает ко всему. Раз в квартал хорошо намыливают шею и та, и другая. Но основная трудность, знаете какая?
Чувствуется, что мой спутник уже улыбается.
- Праздники! Особенно Новый год. В двенадцать должен быть и там, и тут! Каждый раз не знаешь, как выкрутиться. Зато есть у меня два счастья — сыночек Виталий и доченька Клавочка.
- А жены как? Между собой? — осторожно полюбопытствовал я.
- Соблюдают дистанцию, требуемую данной ситуацией.
Между деревьев начал поблескивать свет фонарей. Начиналась цивилизация.
- Думаю, что к тому времени, когда я стану дедом, дети поймут меня и все мне простят. Я сделал все, что мог. Простите, немного застудился сегодня. Пойду... Болеть мне нельзя. Кстати, манной каши я дома не ем — боюсь подорвать свой авторитет.
- Простите...
- Случается,— Одуванчик грустно улыбнулся, протянул мне руку, представился:
- Вадим!
Потом немного постоял,  повернулся и утомленно зашаркал по асфальту в сторону пансионата. Я прошел немного дальше, к пляжу, который был залит лунным светом. В лодке у пристани сидели в обнимку парень с девушкой и глядели на лунную дорожку, что бежала через озеро к темной стене леса. Как уверенно мы шагаем в юности по лунной дорожке первой любви, но редко кому удается, не оступившись, перейти по ней зыбкое пространство жизни. Но, пожалуй, еще реже — счастье понимать друг друга, когда встречается в жизни что-то неожиданное, не похожее на прямолинейные прописи и хрестоматийные образцы. То есть именно тогда, когда жизнь становится твоей собственной и неповторимой.


СЕМЬЯ,1993,№15