эфир

Достаточно закрыть глаза и ты увидишь. Слишком. Много. Чтобы спрыгнуть с ума. Остаться в. Там. Обеими ногами в луже дерьма. Кто-то высрал кишечник в точности  тебе под ноги и исчез. Большинство рассказов начинается именно тут. Именно так. Вытиранием катерпиллеров о влагу сорной травы. Подорожники в красно-коричневых разводах. Знакомые запахи. Труп засранца в полутора милях к востоку. Ты упаковываешь крылья в рюкзачок и насвистываешь аллилуйю. Он ценит.

Или это будет средней осенью и мертвецы  травы. Голые ветки, желтые листья. Черные круги в высоте.

Выбор. Есть. Не. Всегда.

Однажды в правое ухо  говорят – «С сиропом?» и ты попадаешь в мир боли и страданий. Именно так все и началось. Дубль три. Голубое небо, желтое солнце, зеленая трава с маленький *** ростом и … « С сиропом?». Клюквенным, апельсиновым, кленовым, херовым.  Все умрут, так или иначе. Два «хрип-хрип» с периодом икс секунд и стекляшки в глазах. Однажды бог забыл стеклоочиститель дома. Запотеватель нет.

- Сэээр? – повторяет она и таращится во все  диоптрии. Мырг-мырг, скажи что это не ты. Где-то под розовой кофточкой проживает сердце. Которое  «тук-тук» первым встречным. Кто придумал, что она шлюха? Можем лишь предполагать от обратного. Все мы  в каком то смысле математические функции с неизменной переменной. Судьба по ординате абсцисс. Отрицательная тошнота вверх. Он все заставит вытереть языком. Это рай, малыш. Чи. Сто. Та. Компрендо?

- Пожалуй... ммм… - я вглядываюсь в бэджик. Что-то смутно знакомое, машет бабочками и тенями, пришептывает «фыр-фыр» на шумерском.  – Аннабель.

- Два с сиропом, столик четыре, - она рисует иероглифы на своем листке, пахнет позавчерашним сексом из под передника, я слышу скрип пружин и повизгивание перед финальным «у-оох». Это не что иное, как дар. Вы не догадывались, ведь правда? Рюкзачок, крылышки? Все еще нет?

- Какое чудесное имя. В данной окружающей среде противоречиво и абстрактно сменить его на…
- Меня назвали в честь бабушки, - она улыбается и не улыбается. Она ничего не делает просто так. Это я узнаю потом.
- Не может быть, - поддерживаю разговор. Прицокиваю – подмигиваю. Вы знаете, что мне наплевать. Он знает. Она… нет. Нет?
- Бабушка Иерофания еще жива и передает привет, - в затылок тычут стволом помповика. Я жую и делаю вдох. Блинчик. Воздух. Повторить.

- Геометрия и физика такова, мои юные друзья, -  кофе горек и дешев. Два кусочка сахара превращают его в помои. Я делаю глоток. – Ты стреляешь -> мозги заляпывают столик. Долго-долго оттирать, подумайте.

- Мы ототрем, - ненависть сквозь зубы. Любовь? Да.

- ОН ототрет, милая. Картечь. Траектория, - я киваю и морщу нос. – Пухх. «Ааа». Ты. Смерть.

Помповик перестает целовать центр удовольствий. Я чертыхаюсь. Возможно, кто-то совершил ошибку. Да, меня накажут. «Пухх-Ааа». Разве не этого мы добивались. Время реверс, умоляю. Но.  – Поговорим?

Аннабель садится напротив,  болезненного вида парень с гнездовьем шизофрении в зрачках – пристраивает табурет сбоку. Ствол смотрит куда-то в район моей печени. Без печени в этом мире живут недолго.

Я режу блинчик на три половинки, подцепляю одну на вилку и разглядываю кафе. Это утро. Все надеются на лучшее. Завтра. Послезавтра. Но непременно лучшее. Никто не желает «трагическая случайность, приведшая к ужасной аварии на 19-м шоссе в Оклахома-сити». Оптимисты. Хреновы. С сиропом.

Пара за соседним столиком умрет в субботу. Два года, плюс минус месяц. Ее выебет сосед, на кухне-корридоре-шкафу, он вернется за документами по залогу, приговорит обоих из табельного, будет сидеть на крылечке и высматривать в закате червоточинки. Дети вырастут у других. Он выстрелит в рот. Свой.

Блинчик достаточно резинов, чтобы елозить по зубам. Правое лево. Левое право. Я жую и глотаю. Самое несовершенное устройство по созданию удобрений с мизерным кпд. Зачем ты их создал, господи?

Приморский городок оживает медленней обычного, не потому ли, что сегодня среда. Гниение прибрежной полосы – тысячи существ умирают, заплутав в водорослях. Бесконечный круговорот пожирания.

- Хотел бы познакомиться с твоей бабушкой, милая, - она вздрагивает. Это прекрасно. Трепет. – Кто же она, кто?
- Просто бабушка, - мимолетный взгляд в окно. Какие-то дети бегут в школу. Какие-то люди переедут их автобусом через неделю. Все как всегда. Зачем. Низачем.
- Да, но как? – мы привыкли верить ему. Возможно это проверка. Моей. Веры.
- Ты пахнешь птичьим дерьмом. Перьями, - я делаю пометку в файлике. Запахи. Это не обьясняет. Или да? Мы изменимся.

- Я работаю на куриной ферме. Например. Меня обгадили чайки. Я таксидермист и меценат. Выбирай.

- Не слушай его, Энни, - взвизгивает оруженосец. – Выведем на задний двор и вышибем мозги. Рванем в Ноксвилль, седьмой с марта, это…
- Это не поможет, Эд, - она смотрит на меня. Очень пристально. – Ведь правда? – Я киваю. Нет.
 
Никакая старушка Анхумания не изменит будущего. Мы позавидуем. Она умрет. Он напишет стихотворение. Все предсказано тем, кто. Им. Он слишком ценит хорошие тексты. И взаимосвязи.

Такова цена. Кровь и страдание. Иначе – ничего. Ебля, сухие завтраки, телевизор, ипотека, пенсия. Быт. ***та. Пустота.
 
- Вы приговорены, детки, - мерзкий кофе допивается, странный день входит в пике. – Кстати я третий с марта. В следующий раз подумайте о вариантах с птицефабрикой. Кто-то там должен работать. Кто-то не вернулся к семье. Например.

Задний двор. Большинство историй заканчиваются именно тут. Трава, дерьмо. Знакомые запахи.

- Передавай богу привет, гаденыш, - он целит мне в лоб. Я беру ствол двумя пальцами и направляю в переносицу. Только сюда, малыш. В коленки впиваются камушки. Черви чистят зубы перед едой.

- Непременно, Эдгар, - если ты знаешь, что  ждет там, это не значит «без боли» и «без мук». Но надеюсь выйдет быстро. Не хочу повторить путь курицы умиравшей полгода без головы. Унизительно и безрадостно. За это платили. Так зачем создал этих выродков, господи? Я непременно спрошу при случае.  – И до встречи. В октябре.

Аннабель Ли вонзает штыковую лопату в чавкающую землю. Контур будущей могилы. Хреновы подорожники. Если разрубить тело можно упаковать в фут на фут. Сечением.

Эдгар Аллан стреляет мне в голову. Я не зажмуриваюсь. Фырр. Свет.

Ангел отправляется домой

And so, all the night-tide, I lie down by the side
Of my darling, my darling, my life and my bride,
In her sepulchre there by the sea
In her tomb by the side of the sea.