Diagnosis clinicalis

Скованный страхом, я сутки просидел на диване без движения. Знаете, когда это случилось? После того, как мне сообщили мой диагноз. Изящное латинское "diagnosis clinicalis" прозвучало, как гром среди ясного неба.
Да! Целые сутки я не шевелился, только дергался большой палец на правой руке. Я смотрел в немое мерцание телеэкрана, слушал шум в ушах, и знаете что? Это все чудовищные глупости, что мы знаем о страхе. Мы не знаем о нем ничего. Он начинается совсем не там, где мы его привычно ожидаем. И выглядит иначе.

Одна за другой исчезают привычные ипостаси, оставив беспомощное тело в ожидании: теперь ты не сын, не муж и не отец, и вообще - ничто, а в образовавшиеся пустоты ничего не прибывает, вопреки законам природы. Потом исчезают имена предметов, а с ними и миллионы уловок, с помощью которых ты привык находить себя в окружающем мире.
И знаете, что остается? Свет! Поэтому я не выключаю телевизор, он мне нужен, как источник. Как осветительный прибор, подсказывающий, что я еще жив. Прочие предметы перестают быть просто потому, что ничего не излучают. Я забываю о них, едва услышав о "diagnosis clinicalis". Предметы мне больше не нужны.

Такая, оказывается, простая физика. Ничего кроме света не существует. Мир потому только и узнан мною, что отражен светом и как-то поименован. А свет - он над именем. И вот, я не хочу, чтобы он померк. Но мне уже сообщили диагноз. Мир исчез, остался только пульсирующий пустотой экран.

Так продолжалось весь день и всю ночь, а утром я услышал крики за окном, старческий голос звал Тошу. Голос крыл таким чудовищным матом, что казалось, этот Тоша вытворяет нечто совсем невообразимое. Жрет детей, или крушит трансформаторную будку, и некому его остановить. Так кричат судовые сварщики, когда тянут стопятидесятиметровый кислородный шланг через залитую штормовой волной палубу, где-нибудь в середине Северного моря. Или когда нужно спасать из огня всю семью. Проклятия сыпались такие живописные, что я встал с дивана, посмотреть.

Я умею ругаться. Можно сказать, великолепно это делаю. Конечно, до виртуозов тралового флота мне далеко, но объясниться с рулевым портового буксира я сумею так, что он даже не догадается, что когда-то я получил высшее гуманитарное образование. Однако, напрасная, безадресная ругань меня смущает. Объект должен быть достоин затраченных на него усилий, иначе брань становится пустым оскорблением пространства, а это режет слух, согласитесь.

Итак, я ждал увидеть монстра, а выбежала болонка. Розовато-пегая маленькая собачка на кривых ножках-тупочках, с голубым бантом на шее.

Есть хозяева, которые наряжают маленьких, кривых собачек в штаны. Такое изысканное уродство. Я бы сказал, коллекционное. Если бы Тоша, кроме банта был обряжен еще и в штаны, меня стошнило бы прямо в окно. Но он был обычным домашним засранцем с голым, как потертый ковер, задом, которым он хорошо чувствовал хозяйский гнев, и потому не спешил на зов. Наоборот, чем агрессивнее высказывался хозяин, тем длиннее становилась дуга по которой скакал пес, иногда удаляясь за пределы видимости. Наверное, он буквально понимал нецензурные глаголы, и живо представлял что будет, если его схватят.

Будь я на месте хозяина, плюнул бы и ушел, чем так надрываться. Вернулся бы домой и пусть скотина дохнет во дворе от голода, если ей так хочется выпендриваться. Но хозяин продолжал обзывать Тошу всеми возможными человеческими словами, сводя на нет мой ламентозный, патетический настрой.

Низменная речь собрата по разуму возымела действие, ко мне вдруг вернулось чувство реальности. Пустоты, образовавшиеся накануне, стали наполняться. Я вспомнил, что телевизор молотит уже сутки, и на счетчике накрутило, наверное, порядочно. И о том, что на кухне есть молотый кофе, вспомнил. И о долгах и прочем, что активно обязывало жить дальше.

В конце концов диагноз - это лишь предположение, верно? Мои родственники по обе стороны умерли от разных болезней, каждый в свое время, и совсем не обязательно, что мой диагноз - последний. Может быть, он вовсе не окончательный. В конце концов diagnosis clinicalis, это далеко не postmortales, и кто знает, сколько их впереди, этих диагнозов!

И я пошел на кухню, варить кофе. И телевизор выключил, потому что и так все знаю. Лучше чаще смотреть в окно, там иногда происходят подлинные события.

Кстати! Тошу впоследствии вырядили в штаны, и он скакал под моим окном этаким жизнерадостным уродом, вызывая в памяти чудовищные матюки, которые однажды вернули меня к жизни, вопреки изящной, но мертвой латинской словесности.