Андре Дюбюс. Толстуха

Ее звали Луизой.  Однажды, когда ей было 16, парень поцеловал ее на пикнике. Он влез языком ей в рот и долго елозил руками по бедрам. Отец целовал ее часто. Он был худым и добрым и смотрел на нее с любовью и жалостью.
Все началось, когда Луизе было 9. Следи, что ты ешь, говорила мать, у тебя мой метаболизм. У Луизы также были материны платиновые волосы. Мать была изящной, держалась прямо и ела очень мало. Вдвоем они клевали скудные ланчи, пока брат наворачивал бутерброды и чипсы. Потом мать курила, а Луиза пожирала глазами хлебницу, холодильник и кухонные шкафы. Видишь, говорила мать, через пять лет ты станешь старшеклассницей, и если будешь толстой, не будешь нравится мальчикам, и они не будут приглашать тебя на танцы. Мальчики были так же далеко, как старшие классы, и Луиза шла в свою комнату и ждала целый час пока не была уверена, что мать  думает о чем-нибудь другом; только тогда она прокрадывалась в кухню и, прислушиваясь как мать говорит по телефону или ходит наверху, открывала хлебницу и банку с арахисовым маслом. Она прятала бутерброд под футболку и ела его во дворе или в ванной.
Отец Луизы был адвокатом, зарабатывал много денег и приходил домой бледным и счастливым. От мартини его лицо розовело, и он с удовольствием говорил за обедом с женой и детьми. О, дай ей картошки, говорил он жене. У нее растущий организм. Материн голос становился напряженным: или картошку или десерт. И то и другое, говорил отец, и гладил Луизу по щеке или по руке.
В старших классах у Луизы были две подруги; втроем они катались на машине или ходили в кино. В фильмах ее интересовали толстые актрисы. Она обдумывала, почему они толстые. Она знала, почему о н а толстая: она толстая, потому что она Луиза. Потому что бог ее такой создал. Потому что она не такая, как ее подруги Джоан и Марджори, которые пьют молочные коктейли после школы и остаются кожей с костями. Но эти актрисы, с их талантами, с их одухотворенными лицами? Наедаются ли они так же беспечно, как пастор Хампфри и его жена, которые иногда приходят обедать? Или пытаются худеть и бродят голодные, злые и мечтающие о еде? Она представляла, как они едят легкий салат с друзьями, а потом приходят домой и строят из французских булок огромные бутерброды. Чаще всего ей казалось, что они  толстые потому что хотят быть толстыми. И еще она видела по их лицам: они не едят по секрету. В отличие от нее: ее выработанная в девять лет привычка к старшим классам превратилась в секретный, полный удовольствия, ритуал. Она была тайной поглощательницей сладостей. Даже подружки не знали ее секрета.
Джоан была худой, долговязой и плоской; если приглядеться, она была вполне хорошенькой, но школа была большой, хорошенькие девочки были в каждом классе и гуляли по каждому коридору, и никому не приходило в голову приглядеться к Джоан. Марджори тоже была худой, серъезной, много курящей девочкой с надломленным смехом. Она была умной и  сторонилась мальчиков, потому что знала, как их нервирует ее ум и потому что не могла понять  уровень их мышления. Позже у нее был нервный срыв, а потом она защитила докторскую по философии в Калифорнийском университете, вышла замуж за физика и открыла в себе неисчерпаемые запасы страстности: она любила мужа на диване, на ковре, в ванне и на стиральной машине. К тому времени с ней многое случилось, и она никогда не вспоминала Луизу. Джоан наконец перестала расти и стала двигаться с грацией и уверенностью. В колледже у нее было два любовника и еще несколько в течение шести лет в Бостоне, где она в конце концов вышла замуж за редактора средних лет с двумя мальчиками-подростками, который любил выпить, был ей по-мальчишески благодарен за ее любовь и жена которого разбилась на скале в Нью-Хампшире, куда она поехала с любовником. Джоан тоже никогда не думала о Луизе, разве что вначале, когда любовники были ей в новинку и она не могла поверить в их любовь; так что иногда по ночам, лежа в мужских объятиях, она рассказывала о себе, худой и некрасивой(она по-прежнему верила, что была некрасивой) и вынужденной проводить вечера и выходные с заумной неврастеничкой и стеснительной толстухой. Она говорила это с жалостью к себе, усиленной скотчем и необходимостью быть еще глубже любимой обнимающим ее мужчиной.
Она никогда ничего не ест, Джоан и Марджори говорили о Луизе. В школьный ланч они смотрели, как она отказывалась от картошки, равиоли, жареной рыбы. Иногда она покидала раздачу в кафетерии с одним салатом. Так они ее и запомнили: девочкой, обреченной на толстое, бесформенное тело. Никто не видел какие бутерброды она сооружала и ела в своей комнате после школы. Никто не видел запасы Милки Уэйс, Баттерфингерс, Алмонд джойс и Хершис  на полке глубоко в кладовке, за мягкими игрушками ее детства. Она не лицемерила. Когда она была вне дома, она действительно верила, что сидит на диете; она забывала о конфетах как увлеченно работающий человек забывает о стопке порно фотографий, спрятанных в старом туфле в кладовке. В другие разы она вспоминала о ждущих дома сладостях почти с похотью. Однажды вечером, в машине по дороге из кино, Марджори сказала: «Везет тебе, что ты не куришь; это невероятно, что мне приходится делать, чтобы родители не узнали.» Луиза мимолетно и загадочно улыбнулась; она  не могла дождаться быть дома, в кровати, в темноте поедая шоколад. Ей не надо было курить; ее порок был не менее тайным и разрушительным.
С ним она приехала в колледж. Она думала, что оставила его позади. Переезд на новое место, кладовка без проклятой полки, должны были сделать то, чего не смогда сделать она сама. Она собрала свои просторные платья и поехала. Две недели она была занята регистрацией, волнениями, классами; потом почувствовала себя дома. Комната больше не была гостиничной. Стены перестали следить за ней, стали друзьями, и она выдала им свой секрет. Вдали от матери она не должна была скрываться; теперь она хранила конфеты в ящике комода.
Школа была женской, в Массачусетсе. Когда она выбирала ее, когда по вечерам говорила о ней с родителями, все так старательно обходили слово «мальчики», что иногда казалось, разговор только и идет о мальчиках. Там не будет мальчиков, говорили нейтральные слова, тебе не придется об этом заботиться. В отцовских глазах были жалость и поддержка, в материнских—разочарование; ее голос был деловым. Они обсуждали классы, небольшие группы, где Луизе  будут уделять больше внимания. Луиза представляла себя в этих небольших группах; видела себя глазами учителя, глазами сокурсников; никто не будет уделять ей внимания.
Девочки в колледже были из богатых семей, но одевались, как синие воротнички: в джинсы, рабочие рубашки и комбинезоны. Луиза купила несколько комбинезонов, отстирала их до бледной голубизны и стала одевать на занятия. В кафетерии она ела так же как в школе, не для того чтобы похудеть и не для того, чтобы поддерживать свою легенду, а потому что мало есть на людях стало привычным как хорошие манеры. Все были обязаны брать уроки физкультуры, и в раздевалках с другими девочками или в шортах на волейбольной и баскетбольной площадках, она ненавидела свое тело. Она любила свое тело когда оно было незаметно: ночью в постели, когда сон мягко уносил ее из ее дня, из нее самой. И некоторые части тела она любила. Она любила свои карие глаза, и иногда смотрела на них в зеркало; не пустые глаза, думала она,  действительно окна в нежную душу, в доброе сердце. Она любила свои губы и нос и подбородок, хорошо вылепленный между широкими обвислыми щеками. Больше всего она любила свои длинные платиновые волосы; любила их мыть и сушить и лежать голяком на кровати, благоухая шампунем и чувствуя мягкие волосы на шее и плечах и спине.
В колледже Луиза подружилась с худенькой, в толстых очках Керри. По ночам Керри плакала в Луизиной комнате. Она не знала, почему плачет. Плачет, говорила она, потому что несчастлива. Лучше объяснить она не могла. Луиза сказала, что тоже несчастлива, и Керри переехала к ней в комнату. Однажды ночью она долго, с грустью и горечью рассказывала о своих родителях и о том, что они сделали друг с другом. Когда она закончила, девочки обнялись и разошлись по кроватям. Потом, в темноте Керри сказала:»Луиза? Я хотела сказать. На прошлой неделе я проснулась, и в комнате пахло шоколадом. Ты ела шоколад в постели. Мне бы хотелось, чтобы ты не стеснялась меня, ела когда хочешь».
Оцепенев, Луиза не могла сообразить, что сказать. В тишине ей стало страшно: Керри подумает, что она спит и повторит то же самое завтра утром. Наконец она выдавила: окэй. После минутного молчания сказала: если Керри захочет, пусть не стесняется, шоколад в верхнем ящике. И добавила: спасибо.
Они делили комнату четыре года, а летом переписывались. Каждую осень они обнимались, смеялись, плакали и возвращались в свою комнату, за лето потерявшую следы их присуствия. Ни одна из них не радовалась лету. Керри не хотелось ездить домой, потому что ее родители не любили друг друга. Луиза жила в маленьком городке в Луизианне. Она не любила лета, потому что потеряла связь с Джоан и Марджори; они виделись, но все было иначе. Луизе было хорошо с отцом и ни с кем другим. Разочарованный огонек в материнских глазах в аэропорту предвещал целую армию ждущих родственников и знакомых: они встречали ее на улицах, в магазинах, в кантри клубе, у нее и у себя дома; в первый момент встречи их глаза говорили, что она по-прежнему толстая Луиза, которая всегда была толстой и которая уехала в колледж и вернулась такой же толстой. Потом их глаза теряли интерес, и она томилась по школе и по Керри, и писала подруге письма. Но от этого ей тоже было грустно. Не только потому, что Керри была ее единственным другом, и после колледжа они могли больше никогда не увидеться. Просто ее существование в мире было так расколото; это началось, когда она ребенком кралась в кухню; теперь, когда раскол стал еще глубже, ее дружба с Керри казалась непропорциональной и опасной. Мир, где она вынуждена была жить, не имел ничего общего  с уютными ночами в их комнате в школе.
Летом перед последним курсом Керри влюбилась. Она писала Луизе о нем, но немного, и это ранило Луизу больше чем если бы Керри не пыталась скрывать свою радость. Осенью они вернулись в свою комнату; они были по-прежнему близки; Керри по-прежнему нужны были Луизины уши и сердце по ночам, когда она рассказывала о родителях и своем периодическом недомогании, причину которого подруги так и не выяснили. Но по выходным Керри уезжала на автобусе в Бостон, где ее бойфренд учился музыке. В будние дни она часто нерешительно говорила о сексе; не была уверена, что ей нравится. Но Луиза, жующая шоколад и слушающая, не могла понять: говорит Керри правду или, как в летних письмах, пытается защитить ее от радостей, которых она может никогда не испытать.
Однажды воскресным вечером, когда Керри только вернулась из Бостона и распаковывала чемодан, она посмотрела на Луизу и сказала: «Всю дорогу домой я думала о тебе». Глядя на участливое, решительное лицо подруги, Луиза приготовилась к унижению. «Я думала о том, что будет после колледжа. С тобой. Я хочу, чтобы тебя любили так как я тебя люблю. Если я помогу тебе, по-настоящему помогу—сядешь на диету?»

Следующий период жизни Луиза запомнила навсегда; так помнят период нищеты. Диета не началась на следующий день. В понедельник Керри посоветовала ей наесться будто в последний день жизни. Впервые с третьего класса Луиза пошла в школьную кафетерию и набрала полную тарелку. В завтрак, ланч и обед она поглядывала вокруг: смотрят ли другие девочки на ее поднос? Никто не смотрел. Она чувствовала в этом какой-то урок, но не могла уловить в чем он. Вечером в своей комнате она съела 4 последних шоколадки. В течение дня Керри взяла напрокат маленький холодильник, купила электрическую сковородку, электрогриль  и напольные весы.
Во вторник утром Луиза встала на весы, и Керри записала в тетрадке: 14 октября, 184 фунта. Потом она сделала Луизе чашку черного кофе и одно яйцо всмятку и посидела с ней во время завтрака. Потом Керри завтракала в кафетерии, а Луиза полчаса ходила по кампусу. Это входило в программу. Кампус был красивым, усаженным раскидистыми деревьями, и в теплом солнце Луиза чувствовала надежду. В полдень Керри поджарила на гриле гамбургер и подала его с салатом. Потом Керри ушла в кафетерию, а Луиза опять пошла ходить. От голода ее подташнивало. Во время послеобеденных классов она чувствовала себя напряженной, грызла карандаш, постукивала каблуком и и напрягала икры. Когда вечером она вернулась в комнату, она так обрадовалась Керри, что бросилась ее обнимать; она было думала, что не может больше ни минуты терпеть голод, но присуствие Керри придало ей сил на остаток вечера. Скоро она заснет, а о завтрашнем дне будет волноваться завтра. Керри пожарила стейк и опять подала его с салатом. Потом, пока Керри обедала, Луиза занималась, а вечером пошли на прогулку.
Такими были ее распорядок и диета остаток года. Керри готовила рыбу, стейк или куриную грудку, и каждый день был так же ужасен как первый. По вечерам Луиза была раздражена. Она никогда не страдала раздражительностью, и ей казалось, что это демон, который вместе с голодом овладевает ее душой. Часто она была резка с Керри. Однажды вечером во время прогулки Керри рассказывала, как она не любит ночь, как темнота заставляет ее думать: зачем колледж, зачем жизнь? Они стояли на деревянном мостике и смотрели вниз на темный пруд. Керри не умолкала; дело шло к слезам. Вдруг Луиза сказала:» Не могу больше видеть салат. Никогда в жизни больше не буду есть салат. Ненавижу салат. Он аморален, не будем его покупать».
Керри молчала. Луиза глянула на нее, и боль на лице подруги принесла ей облегчение. Но тут же ей стало стыдно. Она хотела было извиниться, но Керри повернулась к ней и мягко сказала: «Я знаю. Я знаю, это ужасно».
Керри ходила за продуктами, говоря Луизе, что покупать продукты на голодный желудок трудно. Луиза всегда была голодна. Она пила диетическую соду и стала курить, научилась получать удовольствие от затяжки, думала о раке и эмфиземе, но они были так же далеко, как те мальчики, о которых мать говорила, когда Луизе было девять лет. К ноябрю она курила по пачке в день и весила 162 фунта. Керри не отпустила Луизу домой на осенние каникулы: боялась, что  та сойдет с диеты. Они провели каникулы с семьей Керри, в Филадельфии. Керри написала родителям о Луизиной диете. По телефону с Филадельфией Луиза сказала: «Когда я была маленькой, у меня была подружка, которая писяла в кровать. Иногда она оставалась ночевать. Мама  подстилала клеенку, но мы притворялись, что спим не на клеенке и что она не намочила постель. Даже я притворялась, хоть и спала с ней рядом. Так и я себя чувствую сейчас». На обеде в честь Дня Благодарения Луиза опустила глаза, чтобы не видеть дымящихся блюд и приняла из рук отца Керри тарелку с двумя кусочками индюшиной грудки.
Когда в Рождество она приехала домой, она весила 155 фунтов; мать была поражена. Отец смеялся, обнимал ее и говорил:» Но теперь же меньше чего любить!» Он был озабочен ее курением, но заговорил об этом только однажды; он называл ее красавицей, и его глаза, как всегда, купали ее в любви. Все время каникул мать готовила для нее как Керри, и Луиза вернулась в школу в весе 146 фунтов.
В летящем на север самолете она с удовольствием вспоминала удивленные и одобрительные глаза родственников и знакомых. Она не видела Джоан и Марджори. Она мечтала, как вернется домой в мае в весе 115 фунтов, что Керри в октябре наметила как цель.   Глядя вперед на череду стоических дней, она чувствовала себя сильной. Она вспоминала голодные дни осени и ранней зимы(и сейчас: она была голодна сейчас: с трудом отказалась от предложенных стюардессой орешков): первые недели диеты, когда она была рабой вспыльчивости, что до сих пор, несмотря на привычку, в любой момент могла ее захватить. Она вспоминала ночи, когда не могла заснуть, и ее желудок урчал от голода. Она думала о своей зависимости от сигарет. Она думала о школе: ни один учитель, ни одна соученица не обратили внимания как она похудела, даже не спросили почему не ходит в кафетерию. Без предупреждения ее настроение испортилось. Она не была сильной, и цель ее ничего не стоила. Она чувствовала, будто потеряла больше чем фунты жира; будто где-то в процессе диеты потеряла себя. Она попыталась вспомнить себя, Луизу, до того как стала жить на мясе и рыбе; так несчастливый взрослый грустно перебирает детские воспоминания в поисках потерянной невинности и надежды. Она смотрела вниз на далекую землю, и ей казалось, что ее душа, как и тело в салоне, находится в каком-то  странном полете. Она не знала откуда вылетела и куда летит, даже не могла сформулировать маршрут.
В течение следующих недель она худела медленней, и однажды восемь дней подряд цифра в журнале Керри оставалась одинаковой: 136 фунтов. Луиза просыпалась утром, думая о номере 136; становилась на весы, и они отзывались эхом. Этот номер ее преследовал, и не было дня, чтобы она не произнесла его вслух. День и ночь номер сидел у нее в мозгу, и если бы учитель упомянул его в классе, она бы заговорила перед всеми. Что если это я, говорила она Керри. Я имею в виду, что если 136—мой нормальный вес, и больше я не похудею. Втайне она  надеялась, что это так и есть, и эта надежда злила и утомляла ее, и каждый день она хмурилась все больше. На девятый день весы показали 135 с половиной фунтов. Она не обрадовалась; она горько думала о месяцах впереди, об избавлении от последних двадцати с половиной фунтов. 
В пасхальное воскресенье, которое она провела у Керри, она весила 120 фунтов и позволила себе одну дольку ананаса в дополнение к ветчине и салату. Ананас не доставил ей удовольствия: она чувствовала, что заигрывает со превосходящим по силе врагом, который уже однажды пытался ее уничтожить. Родители Керри хвалили Луизу. Она хорошо к ним относилась и хотела бы чтобы они иногда дотронулись друг до друг, посмотрели друг на друга. Она догадовалась, что они разведуться как только Керри закончит колледж, и клялась себе, что ее собственное замужество будет полно нежности и тепла. Теперь она могла думать о замужестве. В школе она прочла в Бостонской газете: этим летом цикады в Кейп Коде на месяц выйдут из семнадцатилетней спячки чтобы спароваться и умереть, а их потомство зароется в землю на следующие семнадцать лет. Это обо мне, сказала она Керри, только моя спячка длилась 21 год.
В письмах мать часто спрашивала о диете, но Луиза отвечала неопределенно. Когда в мае она прилетела домой, она весила 113 фунтов. В аэропорту мать со слезами на глазах обнимала ее и повторяла: красавица! Отец покраснел и купил ей мартини. Родные и знакомые целыми днями поздравляли ее, и аплодисменты в их глазах продлились все лето; она упивалась их глазами и, впервые с детства, плавала в бассейне кантри клуба.

Она жила дома, ела то же самое, что мать и каждое утро взвешивалась. Мать любила покупать ей новые платья; старые они отдали в церковь. Луиза думала о носящей их толстой женщине, чья бедность вынуждает ее питаться нездоровыми продуктами. Мать пригласила домой фотографа, и тот снял Луизу на диване и под дубом и в шезлонге около цветущего куста азалии. Из-за новых платьев и фотографа она чувствовала, что переехала в новую страну и стала ее гражданкой. Осенью она устроилась на нетрудную работу, чтобы быть при деле.
Той же осенью в фирму отца пришел молодой адвокат; однажды он пришел обедать, и они стали встречаться. Он был первым посторонним мужчиной, поцеловавшим ее, если не считать того парня на пикнике. Луиза отпраздновала День Благодарения не пирогами с мясом, сладким картофелем и тыквой, а избавлением от девственности, процесс, поняла она в последнюю минуту, начатый тринадцать месяцев назад, в октябрьский вторник, когда Керри сделала ей яйцо всмятку и черный кофе. Она написала об этом Керри, и та немедленно радостно откликнулась. Она также пыталась, взглядами, улыбками и намеками, поделиться с матерью. Но от этой мысли пришлось отказаться, потому что Ричард чувствовал себя виноватым перед ее отцом. Весной они поженились. Свадьба была пышной, в епископальной церкви, и Керри прилетела быть свидетельницей. Ее родители недавно разошлись, а она жила со своим музыкантом и по-прежнему страдала от своего странного недомогания. Приступ случился как раз накануне свадьбы, и Луиза ухаживала за ней до трех ночи, а утром еле проснулась.
Ричард был высоким, стройным, энергичным парнем с метаболизмом точилки для карандашей. Луиза готовила все, что он хотел. Он любил итальянскую кухню, и она выпросила у матери рецепты и смотрела, как он поглощает спагетти с соусом, который она только попробовала, и равиоли и лазанью, пока она поклевывает салат, запивая его кианти. Он заработал кучу денег, одолжил еще, и они купили дом с лужайкой, спускающейся к озеру; там был причал, и они приобрели катер и катали друзей на водных лыжах. Ричард купил ей машину,  а отпуск они проводили в Мексике, Канаде, на Багамах, и на пятый год брака поехали в Европу, где, в соответствии с планом, она забеременнела в Париже. В самолете по дороге назад она смотрела из окна, и через океан видела родную, ждущую ее, страну, и родителей и друзей в катере и на водных лыжах; думала о привычном тепле ее бесценного брака и как, похудев, она приобщилась к американской мечте. Она хитро улыбнулась и взяла Ричарда за руку.
Но такие моменты триумфа были редкими. Большую часть времени она жила своей неторопливой жизнью с бездумным ощущением уверенности в себе. Но иногда, с друзьями или с Ричардом или одна дома, ее вдруг атаковало ощущение, что она по ошибке села не в тот поезд и приехала туда, где ее никто не знает и где ей не место. Часто, в постели с Ричардом, она рассказывала, как была толстой:» Это я подружилась с Керри, я ее выбрала, я первая начала разговор. Когда мы подружились, я поняла и другое: что выбрала ее по той же причине, что и Джоан и Марджори. Все они были худыми. Я всегда думала над тем, что люди видят во мне, и не хотела, чтобы они смотрели на двух толстух. Когда я была одна, я не думала над своей внешностью, но когда надо было выйти из дому, не хотела выглядеть как я. Дома мне это не мешало, только когда надо было одеваться к выходу, и еще когда мама смотрела на меня. Тогда я перестала смотреть на нее когда она смотрела на меня. А в колледже с Керри было хорошо; ребят не было, и у меня не было других друзей, так что когда я не была с Керри, я думала о ней, а людей вокруг старалась не замечать. Большую часть времени мне это удавалось. Но это было странно, я чувствовала себя шпионом».
Если Ричарду было скучно слушать, он этого не показывал. Но она знала, что эта история ничего для него не значит. Она могла с таким же успехом рассказывать ему о детской болячке или неудачном отроческом романе. Он не представлял ее толстой. Ей казалось, что она рассказывает бойфренду-иностранцу о своей жизни в Америке, и если бы только она сумела найти нужные слова, он бы понял и полюбил ее как есть, и тогда она наконец почувствовала бы себя целой. Некоторые ее детские знакомые теперь были друзьями, но казалось, что даже они не помнят ее толстой.
Она начала набирать вес и, в первый раз одев свободное платье, поежилась от страха. Ричард не курил и почти в приказном тоне попросил ее бросить на время беременности. Она бросила. Взамен она грызла морковку и сельдерей, а на вечеринках старалась не есть, но после первого же коктейля набрасывалась на орешки и кракеры и сыр. Обычно на этих вечеринках Ричард болтал с друзьями, а с ней только по дороге домой, но теперь, когда он видел ее около стола с закусками, он подходил и, улыбаясь, уводил ее к своей группе. Его улыбка, его заботливая рука говорили ей, что он по-мужски неуклюже пытается помочь ей в недоступной его пониманию женской ситуации.
Она быстро поправлялась, но говорила себе, что это только детский вес, и когда она родит, он уйдет. Но в другие моменты она четко видела, что теряет дисциплину, приобретенную таким тяжким трудом в последний год с Керри. Она была так же голодна, как тогда в колледже, и ела целый день, сначала только морковку и сельдерей, но скоро их возненавидела, а тяга к сладостям стала такой же невыносимой как в детстве. Дома она ела хлеб с вареньем, а когда ходила за продуктами, покупала шоколадку, съедала ее в машине и избавлялась от обертки по дороге домой. Ее щеки округлились, появился второй подбородок, руки и ноги пополнели, и мать была озабочена. Ричард тоже. Однажды, когда она принесла в гостиную, где они смотрели телевизор, стакан молока с вишневым пирогом, он сказал: «Ты уже съела кусок за обедом».
Она смотрела в сторону.
«Ты поправляешься. И не от беременности. Это жир. Скоро лето, неплохо было бы влезть в купальник».
Она наколола кусок пирога на вилку и повозила его в вишневом соке прежде чем съесть.
«Ты никогда раньше не ела пирогов»,--сказал он,--»мне кажется, ты должна следить за собой, не то тебе будет тяжело летом».
На седьмом месяце, с радостью, напомнившей дозамужние визиты к Ричарду, она вернулась в мир секретных удовольствий. Она стала прятать шоколадки в ящике с нижним бельем. Она ела весь день и ночью, когда Ричард спал, а за завтраком была рассеяна и не могла дождаться пока он уйдет.
Она родила мальчика, привезла его домой и стала нянчить и его и свой аппетит. В этот период вынужденного воздержания она получала удовольствие от своего тела через рот сына; он сосал, а она гладила его головку и спинку. Она прятала шоколад, но не все остальное: снова стала курить, но не перестала есть между приемами пищи, а за обедом ела то же самое, что Ричард. Он смотрел на нее холодно, стал раздражительным, и когда кончился послеродовой период, оба сделали вид, что забыли. Часто посреди дня мать приходила и отчитывала ее, а Луиза сидела и смотрела на малыша и в конце концов, чтобы отвязаться, обещала сесть на диету. Когда отец приходил вместе с матерью, он целовал ее и игрался с ребенком, а мать смотрела на Луизу, и ее голос был напряженным. По вечерам Ричард приходил с работы и тыкал на грязные тарелки в умывальнике и стаканы на ее столике как на супружескую измену. Однажды за обедом они поругались особенно сильно.
«Посмотри на себя»,--сказал он,--»Лазанья, честное слово! Когда же ты возьмешь себя в руки? Ты не только не худеешь—ты поправляешься, я же вижу! Чувствую, когда ты ложишься в постель! Скоро ты перегонишь меня, и я буду спать на качелях!»
«Ты никогда ко мне не притрагиваешься».
«Я не хочу к тебе притрагиваться! Зачем? Ты себя—видела?»
«Ты жестокий. Я раньше не знала, что ты жестокий».
Она ела, глядя на него. Он злобно смотрел в тарелку и быстро работал ножом и вилкой, как спешащий человек в ресторане.
« Ты тоже вряд ли знал»,--сказала она.
Ночью, пока он спал, она ушла с шоколадкой в ванную. Некоторое время она жевала в темноте, а потом зажгла свет и стала разглядывать в зеркале свои глаза и волосы. Потом она стала на весы, долго смотрела на номер—162--и вспоминала 8 дней, когда весила 136 фунтов. Воспоминание умилило, как память об охоте за пасхальными яйцами когда ей было 6 лет. Она сошла с весов, засунула их по ванну и больше никогда на них не становилась.
Было лето, и она накупила просторных платьев и одевала их, когда они с Ричардом ездили с друзьями на катере. Друзья поглядывали на нее с намеком, а Ричард не смотрел в ее сторону. Тогда она перестала ездить на катере. Она говорила, что лучше останется дома с ребенком и ждала, держа его на руках, пока мотор затихал вдали. Тогда она выносила его на лужайку и гуляла с ним в тени деревьев и рассказывала ему о стрижах и пересмешниках, сидящих на ветках. Иногда она останавливалась и смотрела на катер вдалеке и друзей на водных лыжах.
Каждый день Ричард грыз ее, но его претензии не шли дальше ее веса и внешнего вида, и она чувствовала, что это относится не к ней; из-под слоев плоти и духа она спокойно наблюдала за его беспомощным бешенством. Он действительно верил, что скандал был из-за ее веса. Она же знала, что подоплекой скандала была  его настоящая сущность. Она думала о нем, смеющимся за рулем катера и давным-давно ухаживающим за стройной девочкой, дочкой партнера и друга. Она думала о Керри, вечер за вечером видевшей ее жующей шоколад. И она улыбалась мужу, распаляя его гнев.

Вот и сейчас он в ярости. Он стоит в центре комнаты и орет на нее и будит ребенка. Из-под Ричардова крика она слышит, чувствует сердцем далекий плач, тихо поднимается, идет наверх в детскую и достает малыша из кроватки. Она приносит его в гостиную и садится, держа его на руках, нежно прижимая к мягким складкам жира на животе. Теперь Ричард умоляет, а Луиза вспоминает как Керри готовила ей на гриле в их комнете мясо и рыбу и ходила с ней по вечерам. Интересно, вылечилась ли Керри от своего недомогания. Может быть она приедет погостить. Малыш спит у Луизы на руках.
«Я помогу тебе»,--говорит Ричард,--»Я буду есть то же, что ты».
Но в его лице нет и доли жалости, решимости и любви, которые она видела на лице Керри в тот, как она теперь понимает, самый страшный год ее жизни. Об этом годе она не помнит ничего кроме голода. Сейчас она тоже голодна. Когда она уложит ребенка, она возьмет из своей комнаты шоколадку и съест ее прямо здесь, у Ричарда на глазах. Эта комната скоро будет принадлежать ей. Все эти комнаты и лужайка, где она сможет делать все что захочет. Она знает, что он скоро уйдет. Все лето это было у него в глазах. Опираясь на стул, она встает и несет сына в кроватку, прижимая его к полной груди, чувствуя его спящее тельце в самой глубине души. Ее окатывает волной прощения и облегчения. Она целует его в лобик и кладет в кроватку. Потом идет в спальню, в темноте достает из ящика шоколадку и медленно спускается по лестнице. Она знает, что Ричард ждет ее, но так нетерпеливо ожидает его ухода, что когда, снимая обертку, заходит в гостиную, удивляется, что он все еще там.