О белье

В ландромате складываю белье: к воскресенью нашего и сыновнего набирается на четыре машины. Это занятие раздражает меня своей абсурдностью-- но почему не всех этих весело галдящих баб? Если бы я уже прочла Эссе об Абсурде, я бы поняла, что я сознательно складываю белье, а они нет. То есть я думаю о белье, а они—ну, например, о том времени, когда белье за них будет складывать служанка. У них, поняла бы я, есть бессознательная надежда на приобретение служанки—а у меня нет. Я точно знаю, что буду до смерти каждое воскресенье складывать белье. Смерть меня не пугает, так как мне нечего терять—разве что белье.
Меня засасывает болото обязательств. Это понимает только сын; но он слишком занят  собственным спасением. Мама ему помогает: стеной стоит между его нескончаемой учебой и моими попытками загнать его на любую работу. То, что я без спросу пожертвована ему меня бесит—но высказать этого внятно не умею, не говоря о том, что от таких мыслей чувствую себя сволочью. Синица-Лесли занят эпохальным ремонтом и починкой трех (с появлением невестки-- четырех) машин. Следовательно, я единственный кормилец—в прямом и переносном смысле.
Как это случилось? Мои приятели по книжному магазину Рон и Харви, считают, что от покупки дома. А И Б сидели на трубе—вернее, в креслах, каждый со своей книжкой. А и Б остались сидеть, а И какого-то черта полезла в домовладельцы. Надоело быть собой, решила стать не собой. И Лесли выбрала для не себя: все умеет—и ничего не знает. Пока плитку-краску выбирали, работало—а потом затосковала, а назад пути нет: приручила.
И был бы он немым, а то: «...я ему(соседу): убери ветки с моей территории, а он мне: а как ты знаешь, чья это территория, ты что, с сантиметром мерял, к тому же через пару дней машина приедет и заберет, а я ему: видишь где начинается стриженная трава? Вот это моя территория, а за пару дней трава без солнца пожелтеет, так что давай-ка, перетаскивай ветки на свою!» И добился, куркуль!
Чтоб не слышать, беру маму и уматываю за тряпками или в Ки-Уэст: там чудеса; там пряничные домики, а по улицам гуляют петухи и шестипалые потомки Хемингуэевского Снежка.
Мое сознание оглушено, одурманено бытием. Я циник; обыватель; йеху.
И все-таки в этом образе жизни есть какое-то мазохистское удовольствие. Если нужна не я, а представление обо мне—то я стану этим представлением. Это похлеще Сонечки—но стану. И умру, складывая белье, с гордым сознанием выполненного долга.
Почему же подруга поэтов и художников на дне наркотического сна упорно ждет чего-то, никак не случающегося, отчего я на поверхности зверею все больше? Проклятый!-- рычу, остервенело колотя кулаком по зацепившемуся за что-то в машине кульку. Сволочь!--грожу кулаком небу, осмелившемуся пролить на меня дождь. Люди шарахаются от моей едва скрываемой ярости, хористки  шепотом жалуются друг другу. Ты не можешь так себя вести, робко говорит перепуганная мама, растеряешь все работы. Мне плевать: ненавижу, ненавижу, ненавижу!Что? Все! Всех!
Выныриваю, чтобы спасти тонущую невестку. Политология, история, литература; Фитцджеральд и Стейнбек и Доктороу и Элиот и Уитман—жизнь!
Наркоз постепенно отходит. Пара Камбуровских дуэтов с подругой-Рэйчел—и я, поражаясь собственной глупости, с легкостью нахожу в интернете юношеского друга-поэта. Наклеиваю на клавиатуру русские буквы и печатаю:»Пороги».
Внешне ничего не меняется; только мир приходит в равновесие; только цинизм сползает как грязь; только не раздражает белье.