Александр Демёхин - Коржик

Внимание: ненормативная лексика!

Примечание: ВСЯ Х**НЯ допущена намеренно.

    Парня того звали Коржик. Коржик был так же нелеп, продолговат и сух, как коржик, оттого его так и звали. Больше его не звали никак, поскольку ни о нём самом, ни о его родне не было упомянуто ни в каких-либо метриках, ни в берестяных грамотах. Бытовало мнение, что Коржик самопроизвольно зародился в куче отходов на задворках заброшенного хлебокомбината, но лично я склонялся к мысли, что он был осколком какого-то другого, лучшего мира – но не удержался в нём и скатился в сраное говно. То-есть, сюда.
    Неважно, сколько в том мире было измерений и какого рода они были, ибо такого упи**ка как Коржик не обсчитала бы никакая вычислительная машина. Его растёкшуюся личность вряд ли удержали бы какие-то рамки. Он тупо не влезал ни в одну систему координат. А потому оказался там, где не существовало ни рамок, ни граней, ни границ – на удутой приплющенной планете, в крохотном городишке, затерянном на просторах огромной, упоротой в слюни страны.
    Х**, честно говоря, знает, из какого кармана выпало это неподражаемое существо, да это и неважно. Он просто попался на глаза – и с того самого дня Коржик затмевал всё невъе***ное величие мира своей сутулой фигуркой. Будучи раздет, он не напоминал ничего. В накинутой же на плечи рубашке – начинал смутно смахивать на покорёженную самодельную вешалку. Собственно, внешность его важна чуть меньше, чем вообще не.
    Детство его, если оно и имело место, затерялось где-то в пыльном углу давно прое***шей рельсы страны. Оно было как качельки, сорванные взрывом чего-то серьёзного – перелетевшие через Великую Китайскую стену и закинутые несколько дальше х**ных рогов.
    Впервые я заметил его в старших классах. Ничем особенным он не выделялся, помимо полного пох**зма по отношению ко всему, что происходило вне его головы. Ну, однажды он сорвался с пожарной лестницы и грохнулся на асфальт с устрашающей высоты. Замарал рубашку – вот, собственно, и всё. Треснувший после его падения асфальт никого, казалось, не удивил. Скорее, разочаровал, поскольку разрушения без жертв никому не интересны.
    По окончании средней школы Коржик знатно протроллил пейсатого педа из местной шарашки, носившей, с какого-то неясного перепуга, статус колледжа: написал и представил на рассмотрение толстую, празднично оформленную работу под названием "Применение копролитов в аккумуляторных батареях". На тот момент я не очень-то понял, отчего Коржика пнули ногой в пукло и скоропостижно слили в армию, на совсем всегда перекрыв ему доступ в учебные заведения. Однако, вскоре ситуация прояснилась.*
    По авторитетному мнению весьма неглупого и столь же весьма сисястого мозгокопа из призывной комиссии, герр Коржик нуждался не столько в прохождении военной службы, сколько в принудительной госпитализации. Причиной всему было отсутствие интеллекта. По крайней мере, стандартные тесты – все, как один – демонстрировали практически отрицательные значения. Можно сказать, что Коржик покорил и деморализовал психиатричку. Деморализовал настолько, что спустя час после знаменательного знакомства уже обладал ею, в обрамлении медкарт, картинок Рабкина и градусников. Секс был громогласен, фееричен и заснят обалдевшими от внезапного сеанса голожопыми призывниками на приключившиеся мобильники. Как бы то ни было, два потных розовых глобуса, в течение получаса плющившиеся о заклеенное скотчем стекло кабинета медички, стали настолько популярной темой, что раскрасневшейся психологине пришлось встать и сквозануть из профессии и города, предварительно найдя слегка порватые трусы.
    В общем, отобладав девушку, Коржик чмокнул её куда-то в район головы и направился в пограничные войска, а она, соответственно – в отдел кадров.
    Многие недоумевали, отчего такой квадратно-гнездовой вып**день попал в войска, считавшиеся испокон веков элитными. Я, как человек, изучавший вопрос изнутрях в течение двух лет, отчётливо знаю, что на самом деле ничего необычного не случилось. Во перьвых, элитарность какого-либо рода войск – это ложь, пиз**ж и провокация: каждый первый военнослужащий в течение всего срока вполне может невозбранно заниматься такими интересными и по-своему эпическими деяниями, как выкрас трав, выем почт, выруб мачт и письба расписаний того и этого. Всё это относительно пользительно и очень даже может пригодиться в дальнейшей жизни. Примерно с той же вероятностью, что и странность гиперонов, могущих выпасть на вашу долю прямиком из квантовой физики. Во вторых, армия странна сама по себе, и движения внутри неё определяются какими-то двояковпуклыми и одновременно пупырчатыми законами, вникать в суть которых чревато и не стоит. Если вкратце: не суть, глуп ты или перпендикулярен – лишь бы фурик не съезжал. Суть солдата – в его несомненном наличии, дающем возможность напухнуть самомнению среднестатистического офицеришки из пьющих и капающих с конца. Там важнее ровнота пришития подворотничка, нежели твой мозг. Существуют ещё патриотизм и рубка смёрзшегося говна топорами, но первое явление с некоторых пор исчезающе невелико, а второе замалчивается, поэтому говорить об этом как бы и нет смысла.
    В армии весело – а это главное.
    Уволившись и отдав дань пьянству и разврату, пред которыми бледнели даже призраки гусар, я поискал Коржика – и, что характерно, обнаружил без особого труда. Можно сказать, он и находился неподалёку – на расстоянии полёта сапога, – и осуществлял примерно ту же самую деятельность, что и я, только в более мясистой форме. Ставился какой-то невообразимой химией, пополам с малиновым вареньем и соляркой вроде "ягуара" с розовым вином, пребывая в состоянии как-раз таки чисто пограничном – где то между думами о выносе мусора и гораздо более банальным желанием загрызть кого-нибудь за горло. В общем, мало, чем отличался от основной массы дембелей, чья жизнь была априори закончена в момент зачатия.
    Щедро усыпанный лепестками пиз***ов, путь такого гражданина должен пролегать через абортарий, дабы не вызвать ненароком чересчур невъе***ных сдвигов в мироздании и прочей подобной х**те.
    Герр Коржик относился ко всей этой бредовой разноцветной вкуснятине, называемой "жизнью", настолько незатейливо, что обозначить это отношение можно всего в двух словах: исконно нассано. Он не срал кирпичами по поводу и без оного, не плодил чужих комплексов. Он вообще ни х*я не делал, просто висел между сном и явью в одному ему ведомом мирке, мимоходом помогая бабушкам донести тяжёлые сумки и отсыпая пиз**лей – уже не иллюзорных – за поруганную гордость какой-нибудь незадачливой девчонки, попытавшейся продинамить с минетом недошлёпанного районного обрыгана.
    Коржик, вопреки всему, ни за что и нипочему не был глуп. Он с лёгкостью прима-балерины плясал на любых аргументах, включая научные, и бегло чесал на пяти-шести языках. Я был очевидцем ситуации, когда он в компании в слюни бухого финна увлечённо тошнил на ступеньки местной пельменной, в паузах между позывами задвигая туристу на его мультипликационном языке какую-то ахинею про сопряжения чего-то необозримого.
    При всём при этом, он был наглухо е**нутым существом. "Созданием" его назвать было нельзя, поскольку ни в какой Вселенной не может быть Создателя настолько удуманного, чтобы помыслить о сотворении такого персонажа. Может быть, Коржика нарисовали. Точно так же, как он сам однажды внезапно сел и нарисовал осатаневшего попа. Ни с того, ни с сего, приволок откуда-то недобагет с куском холстины, сел и довольно таки технично намалевал свирепого батюшку, катившего по колючей стерне неохватное пузо и размашисто размахивавшего обильно обкровавленным распятием, применявшемся, по словам самого Коржика, для ректальной кары неверующих и верующих не в то, во что следует. Просушив изделие над трамвайным теном, он отнёс картину в местную церкву, откуда был изгнан примерно так же, как и из стен коллежда, но уже в комплекте с анафемой, отлучением и иными сопутствующими ништяками. Это его несказанно огорчило, поскольку он всё же верил во что-то неясное. О том, что он больше походит на человека, принявшего одновременно не только православие, но и ЛСД, герр Коржик, вероятно, не задумывался.
    Оскорблённый в лучших чувствах лунатик поставился чем-то совсем-уж многомудрым и, когда я пришёл к нему забрать зарядку от мобилы, Коржик с видом крайнего душевного потрясения смотрел "Пиратов Карибского моря". Судя по всему, сюжет его тронул.
    - Всё невещественное, – пробормотал герр, криво вклеиваясь в дверной проём, – стало совершенно вдруг несущественным. После таких слов хочется свершить! Ну, ты как бы понимаешь...
    В терминологии Коржика, слово "невещественный" означало крайнюю, непостижимую трезвость и отказ от всяческой дури в пользу карьеры, здоровья и регулярной половой жизни с постоянным партнёром. Так-что мысль была даже более глубокой, нежели в контексте фильма.
    В тот самый день всё и произошло.
    Коржик был одинок. Себя я за его друга не считал. Можно сказать, не считал я себя и за человека. Был я дико весел, несерьёзен и вездесущ, как микроп**дец. Коржик же был нелюдим и неебом, отчего чуть чаще, чем три раза в неделю, делался пичален и буен. Словом, ни в чём, кроме общего налёта п**данутости, мы с ним схожи не были.
    Я не успел ничего сказать в ответ на его тираду о невещественном: Коржик вдруг метнулся в прихожую, оседлал тапки и вылетел в подъезд. Грохот оповестил о том, что подъезд ощупан, направление выбрано, а значит – необходимо срочно следовать за вдохновлённым бегунком, пока не приключилось что-нибудь, леденящее мешонку.
    Но я ничего уже не мог предотвратить, ибо оно уже начало приключаться, неумолимо и изо всех сил.
    Посреди засранной всеми собаками спортплощадки, подмяв под себя и без того отмеченные печатью вялотекущего п**деца брусья и развалив остатки песочницы, цвела всеми цветами радуги неведомая сияющая х**та, диаметром в добрых тридцать метров. Сияние резало глаза, настолько нестерпимо, что хотелось немедленно взять и уе**ть. Или сбегать за совочком и неизвлекаемо закопать эту хрень, для верности напрочь заминировав периметр.
    Коржик стоял на ступеньках возле подъезда, с видом капитально коротнувшего робота Вертера рассматривая этот полыхающий глобус. Чуть в стороне, разинув всё и сразу, замерли у своего ведровера двое невесть, откуда заблудившихся в нашем дворе патрульных копов, при исполнении и автоматах. Незамедлительно возникла мысль попросить их отключить проблесковые маячки, ибо смотреть больно и без их б***ских спецэффектов, – но я сдержался.
    - Вот об этом я тебе и говорил! – восхищённо проорал Коржик. – Вот это уже существенно! Даже если нас разбрызгают...
    - Всем оставаться на своих местах! – крикнул один из разморозившихся патрульных, сдёргивая с плеча свой смешной автоматик. – Не двигаться!
    - Ой, двинься ты уже на х**, – с досадой буркнул Коржик, делая шаг вперёд, – умывальников начальник...
    - Ты куда, Коржик? – спросил я.
    Обернувшись, лунатик кивком указал на плюхнувшуюся в обосранный центр нашего мироздания сферу:
    - Намереваюсь! – Он высморкался. – Потрогать смысл жизни! За радужную титьку!
    - Стоять! – снова заорал коп, но Коржик, всегда бывший непотопляем в своём упрямстве, отмахнулся от него и зашагал в направлении сферы, от которой, ртутно подрагивая, отделилось что-то веретенообразное.
    - Коржик! – крикнул я. – Там кто-то есть!
    - Так зае**сь! – откликнулся он, и в его голосе послышалось что-то, столь же неопознаваемое, как его верования. – Плохо, когда наоборот, братан – прилетело, и без никого!
    Копы ещё что-то там орали, но разобрать ничего было нельзя: смех охреневшего от счастья и веществ Коржика, подвывание сирены, какой-то свист, крики – всё это слилось в одну безобразную, смазанную какофонию. Лунатик шёл навстречу неподвижно замершему около сферы пришельцу, нисколько не парясь ни величием и уникальностью момента, ни наставленными на него стволами автоматов.
    Он – был счастлив?..
    Пришелец был до ужаса похож на самого Коржика – то же невнятное, какое-то псевдочеловеческое телосложение, тот же рост, длина шеи и посадка крупного костистого черепа. Он не делал попыток приблизиться, просто стоял и смотрел в одну точку.
    Он вздрогнул, только когда раздались выстрелы.
    Закончилось всё нежданно, но ожидаемо: в ответ на очередь, выпущенную до усрачки перепуганным патрульным, Коржик потешно всплеснул содержимым организма и брыкнулся в высаженные кем-то из соседей георгинчики.
    - Не стреляйте! – заорал я, поднимая руку. – Мужики, не стреляйте! Я раны осмотрю!
    Пришелец почти неуловимо перетёк к рухнувшему на песок парню и присел рядом.
    Коржик приподнял голову, посмотрел на гостя и довольно громко спросил:
    - Кто вы?
    Тот, не думая ни секунды, ответил:
    - Мы – это вы. Потомки, – и быстро, остро глянул на меня.
    - Из будущего? – с болезненной усмешкой хмыкнул Коржик, затем ткнулся лбом в песок и торопливо забормотал:
    - Так вот... слушай сюда, потомок из будушего... Нет никакого будущего. Ни у нас, ни – тем более – у вас. Тебя здесь вообще быть не может, понял?.. – Он с трудом опёрся на локоть и приподнялся. – Посмотри на нас, на у**ков. Мы же перегондошим друг друга... раньше... чем ты в яйцах у папаши зашевелишься.
    Похоже, он уже начал заговариваться. Жизнь уходила из него, с каждой вылившейся на песок каплей отбирая последние краски... но он продолжал говорить. Мне подумалось, что он все эти годы только и ждал этого момента, готовясь УСПЕТЬ СКАЗАТЬ ВСЁ.
    - Пойми одно: не надо обольщаться. Нет никакой жизни. Прошлое прошло, будущее не наступило... а "сейчас" – не существует... – Его вырвало. – Нет здесь ничего... ничего и никого. Ни тебя, ни меня, нихх**... Только тебя ЕЩЁ нет, а меня – УЖЕ.
    - Коржик... – начал я, но он вяло отмахнулся мослатой ладонью – уже вслепую, судя по всему:
    - Жил я уже... Жил так. Пробовал так. Думал, что живу... понял ты, потомок?.. Мне казалось. А на самом деле – нет ничего, только эти... как их, б**... взмахи в пустоте.
    Затем Коржик недоумённо посмотрел куда-то вглубь меня и тихо спросил:
    - За что меня, Саш?..  Смекаешь? Меня-то – за что?
    А в следующую секунду безымянного лунатика не стало.
    Перестав дышать, он, будучи идеологически верен своим отсутствующим принципам, описался и обкакался, тем самым негласно выразив унылый и неоригинальный, но, сука, душераздирающий протест. Проще говоря, продемонстрировал, что срать он хотел на это всё – и в целом, и по причине расслабления сфинктера. И сказанное им в последний момент – осталось между ним, мной и этим перекосившимся от своих будущих эмоций... "потомком".
    Он, этот костлявый парнишка в дурацком комбинезончике, беспомощно смотрел на меня, словно хотел спросить о чём-то, для обозначения чего никто так и не удосужился придумать слов – ни до, ни после нас.
    - Улетайте, – тихо сказал я. – Улетайте отсюда, к чертям, и никогда не возвращайтесь. Здесь на самом деле ничего нет. Или – совсем скоро не станет. Надеюсь, у вас там... всё по другому.
    Гость жестом, ничего хорошего не предвещавшим, остановил патрульных и так же негромко спросил:
    - Тогда, может быть, с нами?..
    - Нет, – я покачал головой. – Спасибо, но – нет.
    - Почему?
    - Ты не поймёшь. У меня ещё остались надежды... здесь.
*Копролит – окаменелость. Если быть более точным – ископаемое говно. Динозаврье, например.