Роальд и я мое однажды

Практически каждая история любви начинается с «однажды» и развивается отрезками: «Однажды встретились», «однажды поняла, что любит...».

В моём случае тоже было своё «однажды».

Однажды я поступила в Московский литературный институт и сразу же влюбилась — в саму его атмосферу творчества и интеллектуального общения. Мне казалось, что я попала в поразительный сказочный мир. Он чаровал ещё и потому, что трепет вызывала одна лишь мысль: в этих стенах учились и преподавали многие поэты, драматурги и прозаики, ставшие признанными классиками...А потом сказка рухнула. Начались проблемы, прежнее мировоззрение ломалось под напором обстоятельства, а новое ещё только зарождалось. Я была растеряна, опустошена и вымотана затяжной депрессией и неурядицами личного плана. И вот в один из дней из разряда «однажды» мне встретился он...

Нет, ещё не Роальд — Дима. Студент-заочник, поэт и просто очень глубокий человек, с которым было невероятно интересно общаться. Мы каждый вечер гуляли по литературным местам Москвы, беседовали... И снова напрашивается «однажды». Пусть будет так: однажды он спросил:

— Как ты относишься к поэзии Роальда Мандельштама?

— Ты имеешь в виду Осипа? — переспросила я, решив, что он оговорился.

— Нет, именно Роальда.

— Никак, потому что впервые о нём слышу. А что в нём такого примечательного?

— А вот что... "Лунный город фарфоровым стал,Белоснежным подобием глин,Не китаец в лазурь расписал Сероватый его каолин.Не китаец, привычный к вину,Распечатал его для людей,И лимоном нарезал луну На тарелки ночных площадей..."

— Как красиво! — я действительно была в восторге, пытаясь подобрать слова, чтобы точнее описать поэзию этого незнакомого мне до сего момента автора. — Он пишет как... художник.

— Ты права. Он входил в орден художников-авангардистов, хотя сам был пишущим, а не рисующим.

Вернувшись к себе в комнату, я поняла, что должна узнать об этом Роальде как можно больше: уж слишком его стихи легли на душу, а красота образов покорила с первой строчки. Я тут же набрала его имя в поисковой строке. На экране замелькали статьи: «Это был гениальный, но недооценённый (как часто бывает в истории) ленинградский поэт». «За всю жизнь он не напечатал ни строчки». Но, Боже, какие это были строчки! Насколько живописные и яркие образы!«Скоро в небесные раны алая хлынет заря...», «Небеса, как огромная роза, отцветая, склонились ко мне», «Розами громадными увяло неба неостывшее литьё», «В тяжёлом дредноуте ночи взорвалась торпеда зари, разбита чернильная глыба и в синем квадрате окна всплывает, как мёртвая рыба, убитая взрывом луна».

С каждым новым словом, ритмом и рифмой я всё сильнее влюблялась в поэзию этого талантливого и таинственного Роальда — или Алика, как нежно называли его друзья. Его поэзия и правда была похожа на живописное полотно, которым можно бесконечно любоваться, как закатом или редким цветком.



ТРАГЕДИЯ РОДА

Жизнь Роальда была короткой и нелёгкой. Отец поэта — инженер с еврейскими корнями, человек энциклопедических знаний — был репрессирован за то, что однажды в компании бросил мимолётную фразу: «Троцкий был неглупым человеком». Мать — инженера-химика, потомственную дворянку — едва не арестовали по доносу, уверявшему, что она является близкой родственницей другого опального поэта, Осипа Мандельштама (хотя на самом деле они были просто однофамильцами).

Неудивительно, что стихи Роальда звучат так трагически и надломленно:


— Почему у вас улыбки мумий,
И глаза, как мёртвый водоём?
— Пепельные кондоры раздумий
Поселились в городе моём.
— Почему бы не скрипеть воротам?
— Некому их тронуть, уходя!
— Золотые мётлы пулемётов
Подмели народ на площадях.


Сам Роальд тоже был обречён. С самого детства тяжело больной астмой и костным туберкулёзом, он из-за физической слабости не мог ни работать, ни полноценно учиться. Боль бывала настолько мучительной, что поэт пытался спастись от неё уколами морфия, и незаметно лекарство от недуга переросло в тяжёлую наркозависимость. Он принимал препарат огромными дозами, иначе страдания просто не позволяли ему дышать и думать:


...А мне ничем уж не поможешь,
И вянет, тоньше лепестка,
Моя шагреневая кожа
В твоих тоскующих руках...


В этих строках сквозит горькая отсылка к знаменитому роману Оноре де Бальзака: шагреневая кожа исполняла любые желания своего владельца, но безжалостно сжималась, забирая взамен годы его жизни. Жизнь самого Мандельштама таяла так же стремительно.


Но мне смешна твоя тревога
–Один в сверкающем аду –
Я – сын и внук распявших Бога,
В безвестных сумерках иду.

И так всю ночь: не зная брода,
По пояс в лунной синеве
–Осколок проклятого рода
С горячкой ритмов в голове.


ГОРОД ДАНАИ И МАМОНТЫ НОЧИ

Если в наше время исследователи видят в поэзии Роальда Мандельштама безусловную гениальность, то в середине прошлого века, когда он жил и творил, официальная система относилась к нему как к изгою и асоциальному элементу. Впрочем, это было неудивительно: власть одаривала милостью лишь тех авторов, которые послушно вторили ей и не выделялись из толпы. Роальд был принципиально иным — он не боялся критиковать советскую политику, высказывая своё мнение резко и однозначно. Даже в стиле одежды — неизменных накрахмаленных белых рубашках, которые он носил вопреки всему, — проявлялся его внутренний бунт, эстетика изысканного дендизма как форма протеста.

Возникает закономерный вопрос: почему же компетентные органы не занялись им всерьёз, не отправили в психиатрическую больницу или в лагеря? У чекистов был простой и циничный ответ: «Сам сдохнет».И он выживал в глубокой нищете — на гроши, которые присылал из ссылки отец или выделяла мать из своей скудной пенсии. Ни пособия по инвалидности, ни каких-либо других социальных выплат у тяжелобольного поэта не было.

При всём этом стихи Роальда Мандельштама поразительно близки по своему духу и звучанию поэзии Серебряного века — в них чувствуются те же романтизм, утончённая образность и внутренний надлом. Но особенно ярко и чарующе в его творчестве раскрывается тема Петербурга-Ленинграда, с которым лирический герой остаётся один на один. На этих улицах почти не встретишь людей, а если они и появляются, то пугающе лишены индивидуальности: «Мой шаг тяжёлый, как раздумье безглазых лбов, безлобых лиц...».

Город Мандельштама живёт собственной, таинственной жизнью. Здесь стирается грань между живой и неживой природой — всё вокруг одушевлено и наполнено мистическим светом посреди вечной тьмы:


Запах камней и металла
Острый, как волчьи клыки,
— помнишь?
—В изгибе канала
Призрак забытой руки,—
видишь?
—Деревья на крыши
Позднее золото льют.
В Новой Голландии—
слышишь?
—Карлики листья куют.
И, листопад принимая
В чаши своих площадей,
Город лежит, как Даная,
В золотоносном дожде.


Время действия в его поэтическом мире — строго от заката до рассвета. Ночной город порой порождает зловещие кошмары (например, каменный лай Командора в знаменитом стихотворении «Алый трамвай»), но в то же время в нём скрывается высшая гармония и завораживающая, почти осязаемая красота:


Ярче глаз под спущенным забралом
Сквозь ограды блещет листопад
–Ночь идёт, как мамонт Гасдрубала
–Звездоносный плещется наряд.


Впрочем, эта предгрозовая красота была лишь кратким затишьем перед грядущей бурей.Роальд Мандельштам умер в возрасте двадцати восьми лет от крайнего истощения и обострившихся болезней. В последний путь его провожали всего три-четыре человека.

Думаю, он невероятно удивился бы, узнав, что в XXI веке его поэзия наконец обретёт своего читателя. Что выйдут монументальные сборники его стихов (при жизни, напоминаю, не было напечатано ни единой строчки), а  литературоведы заговорят о подлинном гении этого некогда отверженного автора.

Сегодня скромная могила Роальда Мандельштама на Красненьком кладбище постепенно превращается в место паломничества. Непризнанный, не услышанный и преданный забвению в свою эпоху, он неожиданно оказался созвучен нашему времени:


...Не надо умерших будить,
Грустить не надо.
Проходит вечер, ночь пройдёт
—Придут туманы,
Любая рана заживёт,
Любые раны.

Зачем о будущем жалеть,
Бранить минувших?
Быть может, лучше просто петь,
Быть может, лучше?...


Со дня моего внезапного знакомства с творчеством Роальда Мандельштама прошло уже несколько лет. Но я до сих пор бережно открываю распечатки его стихов, чтобы вновь окунуться в этот удивительный мир, полный мрачной красоты и непоколебимых светлых идеалов. И в самые сложные минуты жизни меня согревают его пророческие «рыцарские» строки:


Помнится, в детстве, когда играли
В рыцарей, верных только одной,
—Были мечты о святом Граале,
С честным врагом — благородный бой.

Что же случилось? То же небо,
Так же над нами звёзд не счесть,
Но почему же огрызок хлеба
Стоит дороже, чем стоит честь?

Может быть, рыцари в битве пали
Или, быть может, сошли с ума
—Кружка им стала святым Граалем,
Стягом — нищенская сума?

— Нет! Не о хлебе едином — мудрость.
— Нет! Не для счёта монет — глаза:
Тысячи копий осветит утро,
Тайная зреет в ночи гроза.

Мы возвратимся из дальней дали
Стремя в стремя и бронь с бронёй.
Помнишь, как в детстве, когда играли
В рыцарей, верных всегда одной.