Азбука жизни Глава 4 Часть 10 Школьные записи

Глава 4.10. Школьные записи

Любопытно. Николенька с моего разрешения — а без него я бы ни за что не позволила — покопался в моих школьных записях. В старом, пыльном компьютере, который бабуля спрятала в кладовке, словно боялась, что эти файлы испортят воздух. Я сама уже многое забыла из того, что там накопила за годы. Но Вересов оказался упорным археологом. Он откопал даже мои сочинения из выпускного класса. Целый пласт окаменевшей юности.

И вот я читаю. Читаю текст, который написала когда-то семнадцатилетняя, слишком серьёзная девочка. И понимаю, что уже тогда я инстинктивно искала ключ — к людям, к себе, к писательству. Ключ, который нашла у Чехова.

---

Мастерство художественных деталей в рассказах А.П. Чехова

В творчестве Антона Павловича Чехова рассказ занимает особое, можно сказать, сакральное место. Это был не просто жанр — это был его способ видения мира. Сжатый, точный, безжалостный и милосердный одновременно.

Характерная черта рассказа — его объём. Он невелик. В нём нет места для пространных описаний интерьеров или погоды. Поэтому всё — каждая запятая, каждое существительное — должно работать на идею. Весь груз смысла ложится на художественную деталь. На неприметную, казалось бы, мелочь, которая оказывается краеугольным камнем всего построения. Виртуозное, почти хирургическое владение этой деталью и сделало Чехова непревзойдённым мастером малой формы.

Возьмём «Даму с собачкой». Анна Сергеевна приехала в Ялту, потому что больше не могла дышать воздухом своего дома и выносить общество нелюбимого мужа. Она была готова к роману, к побегу — хотя бы иллюзорному. И символом того душного мира, откуда она бежала, становится лорнетка. Перед тем как позволить себе влюбиться в Гурова, Анна Сергеевна её теряет — будто сбрасывает оковы. Это жест освобождения. А позже, в провинциальном театре города С., Гуров видит её снова — с той же, теперь уже «вульгарной» лорнеткой в руках. Побег не удался. Деталь, которая сначала была знаком надежды, становится клеймом поражения. Всё сказано. Без лишних слов.

Совсем другая история — Беликов, «человек в футляре». Он, в отличие от Анны Сергеевны, бежать никуда не хотел. Наоборот, любое новшество, любая жизнь пугали его «элементом сомнительным». Его мир должен был быть предсказуемым, упакованным, стерильным. Отсюда — его маниакальная страсть к чехлам и футлярчикам. Для всего: для зонта, для часов, для собственных мыслей. Эти чехлы — не бытовая подробность. Это физическое воплощение его души, его страха перед самой жизнью. Не случайно после смерти лицо его становится «простым, приятным, даже весёлым». Он наконец-то оказался в том единственном, идеальном футляре, из которого уже не надо будет выбираться — в гробу.

А «Душечка», Оленька Племянникова? Чехов с лёгкой, почти незлой иронией повторяет: «жила она хорошо и счастливо». Но это нарочитое, механическое повторение — и есть та самая деталь. Оно заставляет задуматься: а была ли она по-настоящему счастлива? У неё не было ни своих мыслей, ни желаний — только отражение мыслей и желаний того мужчины, что был рядом. Она — идеальное зеркало. И лишь в финале, в её опеке над мальчиком Сашей, эта заевшая пластинка («жила хорошо и счастливо») перестаёт звучать. Может быть, потому, что здесь, в материнском чувстве, она наконец обрела нечто своё, не заимствованное?

Оленька, впрочем, не одинока в своей зависимости. Ольга Ивановна из «Попрыгуньи» — её сестра по духу, но более амбициозная версия. Та же жажда заполнить свою пустоту чужим содержанием, но содержание должно быть «высоким» — только знаменитости, только необыкновенные люди. И себя она, конечно, причисляла к их числу. Деталь здесь — круг её общения. Он как диагноз.

Чеховское правило знают все: если в первом акте на стене висит ружьё, в последнем оно должно выстрелить. Но гений Чехова не в этом правиле, а в том, какое ружьё он вешает. В «Трёх сёстрах» Наташа, этот символ пошлости и мещанства, которая постепенно выживает сестёр из их же дома, впервые появляется в красном платье с зелёным поясом. Уже одна эта кричащая, безвкусная деталь костюма говорит о её сути красноречивее любой пространной характеристики. Это не просто платье. Это знамя, которое она водружает на завоёванной территории.

А.П. Чехов внёс решающий вклад в русскую психологическую прозу. Точность детали ценили и Бунин, и Набоков, и Катаев. Но именно у Чехова деталь перестаёт быть просто частью интерьера или портрета. Она становится психологическим жестом, сгустком судьбы, молекулой смысла. Она обретает пульс. В этом его неповторимость. И его урок, который я, сама того не зная, усвоила ещё в семнадцать лет: чтобы понять человека, не нужно слушать его длинные речи. Достаточно увидеть, как он держит свою лорнетку. Или во что он упаковывает свой зонт.

---

Я откинулась от экрана. Николенька молча смотрел на меня, ожидая реакции.
«Ну и что?»— спросил он наконец.
«Ничего,— ответила я. — Просто поняла, что всё, что я пишу сейчас, все эти наши разговоры и ссоры, и поездки в Сибирь… это всё из того же сочинения. Я просто научилась различать детали не на страницах книг, а в жизни. И теперь пытаюсь их записать. Так же, как тогда».

Он улыбнулся.
«Значит,не зря я копался в твоём цифровом хламе».
«Не зря,— согласилась я. — Совсем не зря».