Тринадцатый... глава 24

24
«Мам, я приеду к тебе. Я успею сделать все дела перед поездкой и приеду. Ты только не ругай меня».
     Он ехал к матери. В лицо ранними порывами капала весна, радуя солнечными, но пока морозными днями. Жизнь открывала для него новую страницу, которую не терпелось перевернуть и посмотреть - по кому так ноет в груди его радость. Он подумал о Наташе и улыбнулся. Провожая у двери, она поправила шарф, небрежно наброшенный им на шею. А сейчас он ехал и думал: «Кто же там у тебя внутри? Не терпится мне. Ох, как не терпится! И много думается о том, что чья-то жизнь уходит сейчас и становится горстью сырой земли, чья-то только зарождается, а наша следует дальше». Он гнал машину, разжигая в себе уверенность: сброс скорости, короткий отдых, вновь на педаль и поехали дальше.
- Тавай, милая. Тава-ай.
Короткая встреча с матерью, с сестрой и её семьёй. И укоризненный взгляд мамы, в котором читался тайный смысл с одним вопросом: «Доколе?». И новым утром домой.

- Уходишь «туда», Ваня? Леса Сибири и просторы наших степей - мы тут, и этим сильны. Чутьё, глаза, хитрость - это наше. Понял, Неволин? Клыки не сломать, клыки только в заточку».
- Да, этим мы сильны. Всё своё я взял из деревни, оттуда все корни.
- Ты должен быть осторожным. Я видел сон: ты в белом и на белом кровь. Я ясно и отчётливо видел. Хочу сказать тебе, что в этот раз у меня колышется внутри. Тебе надо быть на пределе внимательным, кто-то из твоих ребят может сделать шум. Шорох слышу. Поверь, я знаю, что говорю. Я расскажу тебе об этом позже. Берегите себя.
- Ты так волнуешься? Я спокоен. К батюшке сходил вчера, у Лёхи был, мать повидал. Всё в порядке, Тимоха. По возвращении, я не хочу увидеть в тебе - товарища, потом - знакомого, потом - никого. Живи и жди.
- Ты - человек, который стал мне дорог. Очень! Все мимо, Ваня. Ты один, настоящий и лучший. Жду.

«Тебе от меня, девочка моя. Письмо без адреса и ответа, которое ты никогда не прочитаешь. Для него у меня есть ещё время.
Мой маленький, сейчас я далеко, за три девять, в таком далёком царстве,
Твой горький мёд, пишу тебе письмо, я о своём «ивановом» мытарстве.
Ну, что тебе, мой маленький, сказать? Обычно, в жизни я не разговорчив,
Мне одиноко без тебя, не передать. Что написать ещё мне между строчек?
О том, что голова гудит опять, щемит на сердце, что-то там взрывая,
И небо надо мной - рукой достать, и, кажется, что там ключи от рая.
Сказать о том, что в бешеных краях - обрыв на линии, все связи на замочке,
А я пишу, и неба благодать несёт к тебе скупые эти строчки.
Скучаю, далеко я от тебя, носки несвежие... Прости, вот блин работа!
Небрит, щетина, и ругаюсь на..., спина опять промокшая от пота.
А ты сейчас со мной, и всё же там... Одна, молчишь и веришь, что я рядом,
И эти - с гарью три-девять земель, не стоят твоего, родная, взгляда.
Заткнётся телефон, и кляпом в рот - засунет тишина корявость строчек,
А я всё шлю, и буковки в наклон ты прочитай в морзянке моих точек.
А ты молчишь... Не слушай этот бред, который никогда не прочитаешь.
Мой жуткий бред... И я не жду ответ, и чувствую, сейчас ты засыпаешь,
Зарывшись в одеяло, и одна. Как это всё до боли мне знакомо.
Я тоже засыпаю, и пока. Твой горький мёд... Я скоро буду дома».

     Крайняя командировка… Она унесла много физических, а больше всего моральных сил. По разведданным, глубоко в горах на границе с соседней республикой, бывшей не так давно в составе большой страны, находился внушительный схрон с оружием и взрывчаткой. Добиралась разведгруппа до него долго, по узкому проходу в ущелье с перепадами высоты и подарками в виде неустойчивой погоды.
     В охране схрона было семь боевиков, вооружённых самым современным оружием. Они убрали их тихо, на чуть проснувшимся рассвете, чтобы не делать большого шума перед уничтожением самого схрона. Пока двое готовили тайник к подрыву, остальной состав группы вкруговую наблюдал за местностью. Перед операцией они тщательно поверили территорию вокруг: ничего подозрительного не было.
- Командир, там человек. Сунулся сюда, потом сразу в кусты и пропал. К ним кто-то шёл, - подбежавший Хан озабоченно глянул на него. - Почуял, что ли?
- Сколько по времени?
- Только что. Я сразу сюда, чтобы сообщить. Я погнал, - Хан дёрнулся в сторону и скрылся в гуще деревьев.
- Куда? - рявкнул он вслед Хану. - Граф, за мной, Бах за старшего.
     Боевика они заметили примерно в трёхстах метрах от себя: придерживая автомат, он ладошками пил воду из ручья.
- Не стрелять, - приказал он шёпотом. - Хан, из винтореза тихо убери.
Боевик осмотрелся вокруг, отпрыгнул за скалу и пропал. Спустившись к речке по кустам, они осторожно облазили всё вокруг, проверяя возможные укрытия. Боевика нигде не было. Он с досадой вытер вспотевший лоб. Время жутко поджимало. А больше всего томила неизвестность - в любой момент здесь могли появиться боевики, и тогда они встряли бы по полной, без боя бы не обошлось. В этих глухих горах каждый камень, каждая скала, и каждый куст таят тревогу. Высоко в горах весь снег не сошёл, и каждый шаг нужно было выверять, идти по проталинам и тропам, не оставляя следов.
- Где его искать? Он тут дома, - он помолчал пару секунд. - Надо взрывать и делать ноги. В темпе, и бегом за мной. Хан, что со щекой?
- Об ветку дёрнулся, - Хан вытер проступившую на скуле кровь.
     Вернувшись к группе, они набрали воды из ручья и быстро свернулись, пока санитар обрабатывал Хану щёку.
- Ты всё? - спросил он у санитара, тот кивнул ему. - За скалы, взрываем схрон, и заряжаемся на четыре часа бега. Движение: час бега - десять минут отдыха. Дыхание держать: два шага - вдох, два шага - выдох. Ровный спокойный бег на сохранении сил. Соловей и Гоша в «головняк». Бах, Хан, я, санитар, замыкает Граф. Выход из ущелья один за узким переходом, другого здесь нет. В случае засады - занимаем круговую оборону. Всё.

     Четыре часа бега с короткими привалами, с подъёмом и спуском по раскатам гор. И только тихие команды смены «головняка» после каждого часа: «Граф и Хан в «головняк», Соловей замыкает». Упав на короткий привал, они вытащили из запасов по куску хлеба и по последней банке тушенки. Разогревать на портативном разогревателе до кипятка её не стали из-за нехватки времени, чуть подогрели и смолотили так.
- Говядина тушеная, высший сорт, двести пятьдесят граммов, - не удержался Соловей, разглядывая этикетку на банке. - И крупный штамп - «безерунды». Так и написано.
- Нормальная тушенка, - кивнул Граф, постукивая ложкой по колену.
- Давайте, по-шустрому. И срываемся дальше, - приказал он.
     Сложив эРДэшки, они хотели двинуться дальше, как Граф вдруг сделал знак - «тихо». Все затихли, и до них донеслись отрывистые мужские голоса. Сзади был тяжёлый подъём с фигуристыми загибами между камней, который они только что прошли. Голоса становились всё громче, по их следу шли.
- Пл... Щас засветимся. В сторону, в кусты. Ступать мимо снега. Без команды не стрелять, оптикой не блестеть, проверить маскировку на автоматах.
- Командир, всё у нас в порядке, - тихо шепнул Гоша.
- Держать дистанцию в пределах пяти метров, в кучу не падать. Хан, за мной. Всё. Нет нас тут, - крайние команды он отдавал уже на ходу.
     Наблюдая, как ребята маскируются в кустарнике за островками небольшого снега, он напряжённо успевал простреливать глазами тропу. В белых и уже грязных маскхалатах, они слились с местностью среди проталин и кустов. Минут через пять они заметили, как внизу по тропе идёт группа боевиков из одиннадцати человек.
- Тагыр, чэтырэ часа гоным. Ушлы, сабакы. Усман с трымя на другой трапэ и уже пэрэгнал нас. Аны ыдут впэрэды и пачты у выхада из ущэлья. Пэрэкроют.
- Всо равно дагану, сабака. Далжны гдэ-та тут быт, пасэродкэ. Аны выдахлыс ужэ. Палчаса ы прывал малэнкый дэлат нада. Сколка их толка?
- Нэ знаю. Я пэрэд схронам трох выдэл.
     Он вжался в землю. Сердце долбилось в рёбра, отдавая гулким стуком в виски. Закусив травинку, он медленно жевал её. Бандгруппа прошла мимо, оглядывая окрестности вокруг. И тишина. Минут через десять он поднял руку - «все ко мне».
- Так. Здесь одиннадцать, и там Усман с тремя, - он усмехнулся. - Плохо, ребята. Они разделились и ушли вперёд в двух направлениях. Это очень плохо. Теперь залягут и будут ждать.
- Надо сходить следом и посмотреть, - Граф упёрся взглядом ему в глаза, как бы утверждая, что пойдёт он.
- Давай мы с Графом пошарим? - Соловей вопросительно посмотрел на него.
- Сам пойду. Бах - за старшего. Граф, маску на лицо и за мной.
- Воля, - Соловей развёл воздух руками и прищурился. - Если чё, то тебе не положено, командир.
- Соловей, не обсуждать, - он опустил маску на лицо, оставив открытыми глаза. - Отдыхай, будет тебе сегодня работа.
     Шли они осторожно, выверяя каждый шаг и наступая строго на траву, чтобы даже ветка не хрустнула под ногой. Удивительно, но тишина стояла такая, словно никто сейчас мимо них не проходил. Только тишина эта была тревожной.
- Как сквозь землю, - одними губами прошелестел Граф и тут же прошипел сквозь зубы: - Ванька-а.
- Вижу. Вижу-у.
Они стояли двое надвое метрах в двухстах друг от друга и смотрели в упор. Автоматы у тех и у других были направлены точно в цель.
- Ну и прывэт, дарагой, - нарушили молчание с той стороны. - Ты аткуда на нашу красату свалылса? Глубако залэтэл, орол.
- Ну и здравствуй. Подышать горным воздухом я вышел. Говорят, что шибко он полезный.
- А чо с автаматамы?
- Да так, на всякий случай. Мало ли тут бывает. Ты вон тоже не пустой.
- Ну и дышы чашэ тагда. Нэ спорло дыхалку-та?
- Нет. Хороший воздух, свежий. И весело опять же, в прятки вот играем.
- Ты сэйчас у мэна в скакалкэ будэш прыгат. Мамай кланус, - дёрнул тот автомат. - Ха-ха, нэ сы, дарагой, а то савсэм мокрый будэш.
- Если тебя припёрло, то давай, дуй на свою красоту горную. А я подожду. - дёрнул и он автомат. - Чё не отдыхаешь? Устал поди догонять?
- Ха-ха. Ты, чо? Эта ты сылы бэрэгы. Ты нэ понымаэш, что тэбэ всо? Тэбэ канэц вмэстэ с тваымы сабакамы. Костачкы от вас нэ найдут. Мамай кланус.
- Попробуй. Только зубы не поломай об косточки, когда грызть будешь. И маму оставь в покое. Она рожала и не знала, что ты шакалом будешь. Граф, держишь второго? - спросил он, не отрывая глаз от переговорщика.
- Держу.
- Пагаварыт рэшыл? Давай, пагавары. Я закурыт магу дат. Нэ танэт покурыт на пасашок да Аллаха?
- Спасибо, не курю. Дыхалку берегу, она мне здоровая нужна. А ты закури. Я думаю, что у тебя есть чё круче покурить.
- Ну давай пагаварым. Как мужчыны. Я нэ тараплус. Давай, одын паблыжы. На камышкы садым и пагаварым. Апусты автамат, и я апушу.
- Давай поговорим. Только автомат я привык держать правильно, так надёжней.
- Кланус, всо будэт чэстна. Нэ давэраэш?
- А с какого бы я тебе доверял? Главная ошибка - это недооценить противника.
- Ну давай, пашлы навстрэчу. Давай пасыдым, атдахном. Ты устал, я устал.
- Ва-ань, - прошипел Граф сквозь зубы.
- Граф, держи второго. Давай, - крикнул он боевику.
Они пошли навстречу, упёршись автоматами один в другого, и остановились метрах в пяти друг от друга.
- Садэм на камны? Я - хазаын этых гор, и апускаю автамат пэрвый, - боевик опустил автомат и сел на валуны, напряжённо вглядываясь в его глаза.
- Сядем, - он прищурился, посмотрел на его автомат и опустил свой, но руки постоянно были в напряжении, в готовности в любую секунду вскинуть его.
- Чо морда спратал? Ты кто? Зват как?
- Положено мне морду прятать, -  усмехнулся он боевику и сел рядом на камни. - Иван.
- Ха-ха. Кто бы мог ышо быт? Канэшна, рускый Ыван. Схрон - твая работа?
- Моя. Иначе, зачем бы ты охотился за мной.
- Чо тэбэ тут нада? Зачэм залэз суда?
- Твой схрон? Что хотел взорвать под занавес выборной кампании в стране?
- Нэ мой, но пад маэй ахранай. Ты панымаэш, чэм эта мнэ вылэзэт? Мнэ тэпэр твая башка на сдачу нада прэдъявыт. Тэбэ, канкрэтна, эта нада?
- Чё тогда хреново караулил? И башка моя при мне, её ещё достать надо. А про твоё «канкрэтна нада» так скажу - работа моя такая, и ты в курсе, как она делается.
- Ты за дурака мэна тут взал? Я панымаю, с кэм ымэю разгавор. Нэ валнуйса, нэ взарвалы мы - падарвут другыэ.
- Других, могут другие остановить. А если и получится где, так опять же своих тут подорвёте.
- Мама-папа, жэнщын, дэты ест?
- Есть. И мама, и женщина. Дети? - он улыбнулся. - Будут.
- Ты увэрэн, что будут? Нэ падрэжут тэбэ нычэго тут?
- Уверен. Жду, должен быть к осени. Твоё имя? - кивнул он боевику.
- Тагыр.
- Тагир... Вот ты мамой тут своей клялся. И я всегда клянусь маме, что вернусь. А клянусь мамой, и клянусь маме - это большая разница. Матери трудно смириться с тем, что сын родился солдатом. И он никак не сможет стать пианистом, танцором, сталеваром или плотником. А тебя дома ждут?
- Мама, отэц, жэншына и два сына.
- Ну так спускайся с гор, иди и живи дома, с женой и сыновьями. Тогда и я сюда не приду.
- Я ыстынный мусулманын. Эта мой дом, мая зэмла, а ты тут прышол.
- Истинный мусульманин не будет подрывать свой народ. Истинный мусульманин встречает любого, как самого дорогого гостя. Не позорь нацию.
- Эта всо палытыка, всэ псы русскых. Устроыл двэ вайны, и тэпэр нэ закончат.
- Да, ты прав, две войны. А ты вспомни, кто оплачивал наёмников в первую чеченскую? Ты спроси у своих родных, кто постарше, хотели они этой войны? Пришли наёмники из-за бугра и взяли половину Чечни за доллары. А вы волосы на груди клочками: гордый Кавказ, гордый защитник! Ваш народ веками трудился на земле и жил этим, а сейчас - кто кого круче сделает. Орёте только, что вас обидели, на вас напали. Запад далеко, а Россия всегда была рядом. И Россия ни в чём не обидела кавказский народ. Ты даже речь свою больше на русском языке льёшь, чем на своём.
- Мы за свабоду сваю стаым. Зачэм прышлы суда, как сабакы, прыкрываяс высокымы славамы - долг и чэст.
- За какую свободу? Ты свободный человек, иди и живи, - усмехнулся он Тагиру. - Собаки? Нервы мои пробуешь? Ты хотел говорить, так говори. А если кроме поганых слов сказать нечего, то забей и иди молись Аллаху.
- Сколка бы врэмэны нэ прашло, вы всэгда будэтэ утвэрждат, что вы лучшиэ и нэ в чом нэ выноваты.
- Почему мы, русские, не побежали массово уничтожать? У нас в той войне погибло много парней. И злости хватает, и ребят, готовых стереть вас с лица земли, достаточно. Так почему? Да потому что мы другие! Ваши умудрённые старики-мусульмане называют свиными выродками тех чеченов, которые по горам с оружием скачут. Вам дулляров насовали по самое горло - вы и продались. Мы бы раскатали тогда ваших правильных нохчей, если бы нам дали это сделать. Гордый кавказский народ! Знаем мы, как вы сало втихаря жрёте, и как на коленях просите не убивать, когда вас прижмёт.
- Эй, ну всо. Нэ шумы, как баран горный. Дэлыт на харошых и плахых лэгчэ всэго. Страдалы всэ в том канфлыкты. Кагда на тэба смотрат дэты и просат покушат, а дэнэг нэт, тагда и задумаэшса. Бэсплатна нэ кармыл ныкто. Вас это нэ каснулас, вот и палучылас кышкы намотаны на Кавказ. На калэны ныкто нэ хочэт стаят.
- И меня никто на колени не поставит. Это вам, с-сукам, не живётся спокойно. Горный баран ты, если не понимаешь. Выплеснули эмоции, поговорили, и всё. Только не мороси на нас как про собак, а то язык отвалится.
- Ты аткуда, чумазый такой?
- Оттуда, из нашей с тобой страны. Хоть мы и чумазые сейчас, зато у нас совесть чистая. А вы продались с потрохами. Сколько тебе за мою башку отвалят по тарифу?
- Хытрый, ылы патрыот такой? Ты тожэ за дэнгы тут бэгал.
- Чё тебе объяснять? Работа у меня такая, чтобы люди жили и не боялись, что придёт вот такой и подорвёт их. Чтобы спали и не думали, что к ним дядя бородатый завалит, за ухо вытащит из постельки, изнасилует дочку и на глазах убьёт сына. А ты за что тут бегаешь?
- Нэ лэзтэ к нам, и мы вас нэ тронэм. Кавказскый воын всэгда будэт за свой народ и зэмлу.
- Конечно, не тронете. Кто вас отсюда выпустит. Пасите отары, и попрёт у вас богатая жизнь. Работать надо, а не взрывать, дорогие воины ислама. Я не открою военной тайны, если скажу: когда был сигнал - в селе «духи», то наши легко это проверяли. Они подъезжали на броне и предлагали женщинам и детям покинуть село. Если «духов» не было, то все выходили, а если были, то никто не появлялся из домов. А потом воины Аллаха бежали из села, прикрываясь своими детьми.
- Складна гаварыш. Тэбэ эта нэ панат, Кавказ нефт пално.
- Да куда мне - понять тебя. У России нефти и так хватает. Вы с девяностых годов злые, что побили ваших отцов и братьев, бегаете и мстите теперь. А кто начал геноцид русских в Чечне? А наших пацанов-солдат на ножи, на кресты, да на крюки живьём? Это, как? Бесполезный разговор, Тагир. Закрываем тему и остаёмся - каждый при своём. А если башку пробьёт на правду, то сообщи, и мы ещё встретимся. Мужества у меня на тебя хватит.
- Ты какой-та добрый, и нэ матэрышса дажэ. Расставаца с табой нэ хачу, - хохотнул Тагир.
- А чё мне злиться? Мне вылезти отсюда надо, вот про это и думаю. Зато твой гордый горец вон как от злобы русским матом захлёбывается. Ты посмотри-ка.
Второй боевик стоял в стороне и кричал что-то, типа: «в рот-нос, заканчивай, Тагир, на...». Тагир повернулся и посмотрел на своего боевика.
- Вот так, Тагир. И это заслуга моего великого русского языка. Послушай, как в совершенстве он им владеет. Даже гордость во мне прёт. Чабаны, пл...
- Да? У нас чабанамы былы вы - дэсантныкы. Чо, забыл как вас тут па гарам ганалы? Толка паткы свыстэлы. Вы, как мэшкы с дэрмом падалы, сразу мортвымы. Лубытэлы сынэвы. Воэват дажэ с вамы была нэ ынтырэсна.
- А ты забыл, что рядом с русскими десантниками были и чеченцы, и с ними можно было стоять спиной к спине, оглядывая округу. Вспомни тех же дагестанцев, погибших в Чечне и у себя дома. О ком из них можно сказать плохо? Наши с вашими тогда флягу воды делили, патроны половинили, и друг друга братьями называли. А ещё плакали над погибшими, и не делили - кто из них русский, а кто кавказец. Что кавказец мог бы сделать за спиной у русского? Судя по твоим разговорам, он стрелял бы в спину. Но таких, там не было. Были кавказцы, которые стояли рядом со славянами. Они были настоящими кавказцами, настоящими мусульманами. Они стояли за чистоту своей веры. И сейчас есть такие, и их много. А про десантников, - он резко и с прищуром посмотрел на Тагира. - Не связывайся ты с десантниками. А то снова придут, люлей отвесят и загонят в горы, в землянки. И будете сидеть там не мыты, ни стрижены, как крысы.
- Складна трош па мазгам.
- Никто не говорит, что вы трусло и не умеете воевать. Но спецура вас валяла, валяет и будет дальше валять.
- Давай ка мнэ, будыш баран пасты и воздухам дышат. Одын хрэн нэ вылэзэш атсуда. А так - чэлавэкам жыт будэшь.
- Не переживай за меня. Ходи и думай, что я смотрю в прицел, который ты так настойчиво просил опустить. Не в обиду, но у тебя нет ни памяти, ни мозгов, и программка в твоей башке перегорела. Перегрузись, советую, - он улыбнулся и подмигнул Тагиру.
- Званыэ эст?
- Капитан.
- Таропышса, капытан? Тарапыс. А то я нажму на рацыю и ишо с дэсатак наших на помаш прыдут. Папал ты, капытан, - Тагир сидел и довольно улыбался. - Сколка тут тваых?
- Ты прав, надо торопиться. Домой хочу, - он посмотрел в небо. - Сколько тут моих, то не твоя печалька, а моя. У меня тоже кнопочка имеется. Ты прячься хорошо, когда будешь караулить. И бойся неба, мало ли кто там мимо пострекочет.
- Нэ пастрэкочэт. Я тваэго байца в заложныкы бэру. Нэт, тэба самаго, пака нэ сдаш всэх. Думай, сыды харашо, капытан Ыван. Давай, как будэм разбэгаца?
- В заложники никого не отдам. Да и толку-то от заложников. Тропинка тут одна, мимо неё я не пройду, а ты её перекроешь. Как-нибудь так давай, без заложников, Тагир - сын гор.
- Я тэбэ так скажу. Я впэрэды, а выхад тут да, толка чэрэз эту дарогу. Ыначэ ты нэ вылызэш. Палэзэш - а там я. Нэ палэзэш - с голаду падохнэш. А ты палэзэш, - Тагир взглянул на него. - Давай в заложныкы, чэстный угавор и ныкакых прытэнзый.
- В заложники, говоришь? Честный? - он встал, поднимая автомат на грудь. - Такие днём хлеб с тобой делят и друзья-братья, а ночью в спины стреляют. Двуличный народ. Короче - ни я, ни он, - он кивнул в сторону Графа, - в заложники не пойдём. Лучше сразу тут лечь. На выстрелы подтянутся мои ребята, и за нас положат всех твоих. Ох, и не завидую я тебе. Помощь не успеешь позвать, как положат вас. А успеешь - так и тех положат, даже если сами тут лягут. Понял?
- Ты нэ дуры, - сказал Тагир, глядя на автомат и улыбаясь. - Я па чэснаму, как мужчына с мужчыной.
- Я не дурю. Расходимся по-чесноку, Тагир. Или стреляемся щас, или ты караулишь - а я выхожу. Поиграем?
- Харашо, капытан Ыван. Расходымса.
Глядя друг на друга, они разошлись в стороны, держа руки на автоматах. Отойдя к напарнику, Тагир поднял руку и скрылся за деревьями. Они с Графом нырнули в кустарник и откатились в сторону группы.
- Воля, как я выдержал. Мелкая дрожь от напряжения. Стоял и думал, как бы лупануть на опережение, если они стрелять начнут, - Граф бежал и по его лицу скатывался мелкий пот.
- Худо, когда мелкая дрожь. Надо быть спокойным, - сказал он, шумно отдувая воздух. - Да понял я.

     Они вернулись к группе. Граф с размаху упал лицом в снег и растёр им покрасневшее лицо. Он сел рядом.
- Гоша, на тропе?
- Да. Караулит, - Бах стоял, засунув руки в карманы. - Чё случилось?
- Поговорили маленько. Ситуёвина, - он тоже потёр лицо снегом. - Четыре часа бега, все голодные и устали. А надо было бежать. По закону разведки - шесть часов на отрыв. При необходимости, в бой можно было вступать перед выходом из ущелья. Я пропустил их вперёд, и теперь они его перекроют. А если поддержка со спины, то нам - капкан.
- Кто знал, что они по следу идут? И чё сидеть тогда? Чё время тянуть? - Соловей закинул на плечи снаряжение. - Они теперь во все глаза караулить будут.
- Так. Если он вызовет подмогу, то посветлу им четыре часа бега. Дело к ночи, и время растянется для них на пару-тройку часов. В темноте они будут идти осторожно, чтобы не нарваться. У них тоже страх, они тоже уши поставят. Значит, будут идти до рассвета. Будем прорываться. Если чё, то прикрою вас, - прищурившись, он обвёл ребят глазами.
- Придумал. Уга-га, - тихо хохотнул Соловей. - У спецназа есть собственный боевой медведь с позывным «Есличё». «Есличё» всегда прикроет.
- Уга-га, - отозвался Граф. - Теперь нейроны в башке надо вертеть. На привале в ночь будет караул. Точняк. Они тоже спать хотят. Надо ближе подтягиваться, и в сторону свалить. Ночью сходим, снимем охрану, остальное сделаем тихо, без шума и выстрелов.
- Да он же, сука, знает, что мы следом пойдём. Деваться-то некуда, - он нервно потёр волосы. - Грязные все. Башку, пл..., уже сносит. Где Гоша?
- За камнями стережёт. Граф, ты чё? Неужели струхнул? - Бах присел на жухлом пятачке прошлогодней травы рядом с Графом.
- Струхнул за Ваньку, когда они беседовали на камешках.
- Давай подойдём поближе, и я жахну по их привалу из РПГ, - повернулся к нему Бах.
- Ты жахнешь, и аукнет по горам. А если рядом ещё двадцать-тридцать рыл? Куда поскачем? Нам ходу ещё - ого сколько, - он уставился в невидимую точку. - Схрон важный был. Зацепило их, что мы его грохнули.
- Не-е, - откликнулся Граф. - Осторожней надо, вдруг ловушку сделают. Они же разделились.
- Надо караулы убрать по темноте, и сразу накрыть остальных. Они думают, что помотали нас и мы будем спать. Точняк! Надо сделать их, не хрен сидеть. Пошли, - Соловей утвердительно кивнул.
- Сил хватит? Ночь - добирались, охрану убрали, схрон похерили, побегали. Ещё эту ночь на «ура» брать? - он достал флягу с водой. - Жажда прёт, как с похмелья.
- Вань, выдвигаемся ближе, а там видно будет. Ползком, но за ними. Быть рядом и ловить момент, - Соловей кромсал руками булку хлеба. - Закусывайте, и пошли домой, там ждут. Берите хлеб. Гусака с яблоками не предлагаю. Не пропёкся.
- А я бы жахнул по ним с РПГ, - повторил Бах.
- Тебе бы только жахнуть, - он взял хлеб из Пашкиных рук. - Подъели все запасы.
- Не-е, Бах. Мы будем аккуратно и ручками. Не надо шума, и так в посторонние хлопоты вляпались, - Пашка подал Феде хлеб. - Ешь хлебушек, Федот. Я же понимаю, что тебе пельменей охота. Ну, не обессудь. Домой приедем - гусак за мной, коньяк за тобой.
     Хлеб не лез в горло. Он сидел и думал, как вытаскивать группу. Ребята... С ними не одну дорогу вместе протопали. А эти молодые пацаны - Игорь и Хан. Он обязан их привести назад.
- Про чё башку паришь, командир? Жуй-пей, и вставай. Мы живые пока и здоровые. А их там всего пятнадцать. По паре на рыло, а на Федю троих, пусть дерётся, - Пашка укладывал оставшийся хлеб в рюкзак. - Воля, разреши в «головняк» с Гошей.
- Нет. Береги силы. Граф с Гошей в «головняк». Мы через пятьдесят метров за вами. Двигаться в кустах, в стороне от тропы. В бой не вступать, в открытую не стрелять. Если что, то откатывайтесь к группе и будем отбиваться. Это приказ. И ещё, - он вздохнул. - Ровно через час мы встаём по правой стороне тропы, маскируемся и ждём. Вам: провести разведку их лагеря и найти место для расположения группы. Работаем в полной тишине.
     Граф с Гошей ушли вперёд. Шли около часа, прощупывая взглядом каждый куст. Было пока светло, тугие сумерки медленно ложились на землю, отдавая этот день очередной ночи. От ушедших вперёд ребят не было ни звука. Он нервничал. Раньше, в таких случаях, легче было идти самому в «головняк», а сейчас приходится отправлять других. Казалось, что время застыло на месте и не движется. Вскоре, они замаскировались в кустарнике и стали ждать возвращения ребят. На исходе второго часа из чащи вынырнули Граф и Гоша.
- Чё так долго? Запарились вас ждать, - выдохнул он с облегчением.
- Они встали на выходе из ущелья, тропа ими хорошо просматривается. Замаскировались по-умному. Помните: слева скалы и высокие кусты. Если вызвать вертушку, то она их не увидит. Мы можем только координаты дать, - Граф пожал плечами. - Только там вообще нет подлёта. Глушь. Да и ночь уже накануне. Мы нашли удобное место в стороне, примерно в километре от них. Они даже не подумают, что мы у них под боком.
- Да, - подтвердил Гоша. - Сплошные скалы. Там можно отдохнуть немного, время терпит. И вода там есть.
Воцарилась тишина, каждый из них прокручивал в голове полученную информацию.
- Чего сбледнул, командир? Точняк - мало хлеба поел, - улыбнулся Граф. - Не печалься. Их там одиннадцать всего.
- А где остальные? По их разговорам, четверо вперёд этих должны быть там.
- Ходят они неосторожно. Ой, как неосторожно. И обкуренные в хлам, - улыбаясь, Граф подмигнул Гоше. - Мы с Гошей их осторожно в ущелье спустили, и следов не оставили.
- Ребята, не хотел вам говорить. Связь с базой оборвалась при заходе в ущелье и пока не появилась. Всё, пошли. Граф и Гоша в «головняк».
     По небу плыли тяжёлые тучи, цепляясь рваными кусками за вершины. В воздухе стояла ужасно звенящая тишина. Природа словно нахохлилась в ожидании то ли дождя, то ли снега, и неприветливо притихла.
- Не хватало дождя до кучи, - тихо буркнул Бах. - Хан, чё ты такой молчаливый? Хоть бы «угу» сказал. Устал?
- Я? Нет, я ничего. Иду и иду, - смущённо прошептал Хан и смешно улыбнулся, прикрывая узкие глаза.
- Ты держись около «папки». И ни шагу влево-вправо, - подмигнул Бах Хану.
- Ему приказано быть возле меня. Всё, затихли. В воздухе тишина стоит.
Все давно заметили, что Хан постоянно находится возле него, и шутили: «Хан теперь в фаворе у Воли».
     Они дошли до скал и спустились по камням до небольшой площадки с нависающим над ней выступом.
- Хорошая защита на случай дождя. Не зажмут нас тут? - шёпотом спросил Соловей.
- Не думаю. Мы чуть ниже стоянки и обошли их с тыла. Дальше идут глухие дебри и обрыв в пропасть. Отсюда нас не ждут, а к ним пройти можно, только попотеть придётся. Мы прошарили тут всё с Гошей, выход один и они там стоят, - шёпотом ответил Граф.
- Сань, - шёпотом позвал Хан санитара. - Ты переклей мне щеку, зудит там от пота.
- Давай, - откликнулся санитар и полез в рюкзак за аптечкой.
- Сань, а чё с нами ты всегда ходишь? Пару раз давали другого, а в основном ты, - поинтересовался у Сани Граф.
- Я к вам почти приписан. Как вы на выход, так обязательно я с вами.
Все говорили теперь только шёпотом. Тишина, и только тишина.
- Ну что, бойцы. Сейчас я покормлю вас перед весёлой ночкой, - Пашка достал из рюкзака две пол-литровых банки настоящей говяжьей тушёнки.
- Во! Где взял? - Бах впился глазами в банки.
- Из дома привёз. «НЗ»  так сказать, - отвечая Феде, Пашка быстро вскрыл банки. - Исключительно для тебя, Федот. Ешь, и укладывай свой боекомплект на тропу обороны.
     Две банки на семь голодных мужиков - это так мало, но всё-таки чувствовалось, что в желудке есть что-то серьёзное. Запаса взятых с собой продуктов не хватало, они рассчитывали к утру быть на базе. Наконец-то, за весь этот день выпала возможность сделать горячий чай. Когда очень хочется горячего, то даже чай становится необыкновенно вкусным. Он достал из рюкзака две плитки шоколада и кинул их на круг.
- Бах, ты хлеба больше кусай, а то отощаешь, - Пашка отломил Феде хороший кусок хлеба. - Небо в густых тучах, хоть бы и правда, дождь не пошёл.
- Тихо вы. Они тоже поди, ухи поставили. Зажмут тут и положат. Вдруг какая подмога у нас на хвосте, - Граф намазал тушёнку слоем на хлеб и с аппетитом ел, запивая чаем.
- Аха, - подхватил он мысль Графа. - И полетим мы в пропасть с распахнутыми крыльями.
- Щас прям! Пусть только сунутся, - Федя огляделся и полез вверх на скалу. - Я на караул, а вы усните хоть на пару-тройку часов. Я потом разбужу.
- Да, давайте малёха поспим. Молодые в середину. Хан, ко мне, - он кинул рюкзак под голову и лёг на краю.
- Командир, обидно, - возразил Игорь.
- Парни вы здоровые, но молодые, за вас больше всего ответ. Так что - слушаться. Я сказал!
- Верьте, аль не верьте, а жил на свете Федот-стрелец - удалой молодец. Служба у Федота - рыбалка, да охота.
- Паша, не молоти. Нигде от тебя покоя нет, - тихо откликнулся Федя. - Отдохни. Стемнело уже.
- Вот спасибо за заботу, - Пашка лежал на спине, засунув руки под голову. - Федь, а мне твоей горячей спины не хватает. Спокойной ночи. Не храпи там.
- Спи. Не буду, - повернув голову, Федя посмотрел вниз, где, прижавшись друг другу, лежали они.
Федя, большой добряк: он всегда по собственному желанию караулил их сон.
- Вань, - Пашка повернулся к нему, - а сейчас они нас вообще не ждут. Они думают, что мы спать будем.
- Я думал об этом. И что?
- А ничего. Они щас полюбасу уже обкуренные. Два часа на отдых и пошли. Пока дойдём, пока ориентировку на месте сделаем. Может, ещё какие хлопоты будут. А там и светать начнёт. Всё, спим.
- Я тоже так думаю, - откликнулся Граф. - С тыла они нас точно не ждут.
«Неспокоен я сегодня. Больше, чем всегда неспокоен. Волчьи законы! А жизнь - как подарок сейчас, и она доверяет твои мысли тоскливо бегущим облакам. Волчьи законы! Они вжали тебя сейчас в холодные камни, и тревога на душе. Тревога... И нельзя дать разгула слабости и сомнению. Зубы - в заточку! И надо попробовать уснуть, если получится».
- Бах, буди через два часа, - он закрыл глаза.
Федя хмыкнул что-то сверху, но он ничего не услышал, проваливаясь в темноту сна.
     Были ли эти два часа? Наверное, были, и они дали им хоть какой-то небольшой отдых. Кажется, что он только что уснул, как через вязкую тишину вдруг снова услышал голос Феди.
- Вань, пора, - Федя трогал его за плечо.
Он вскинул глаза, сел и огляделся. Как же ему жалко было будить их: вымотанных, грязных, холодных, и благодаря стараниям Пашки не совсем голодных. Ребята растёрли лица руками, попрыгали и размялись, чтобы взбодриться.
- Граф и Гоша в «головняк». Дорогу вы натоптали. Бах, ты как, уставший?
- Норма всё. Сдюжу, Вань.
     Эта командировка получалась у них слишком напряжённой и тяжёлой по нагрузкам. Неожиданные обстоятельства ложились одно на другое, не оставляя времени на отдых. Работа шла на пределе сил и возможностей, но их учили выживать в любой ситуации и находить выход из самого безнадёжного положения. Двигались тихо и осторожно, выверяя каждый шаг, стараясь глушить хруст веток, попадавших под ноги. «Стоп» - поднял руку Граф. Они подтянулись и залегли в кустах.
- Отсюда метров триста до них, теперь только ползком, - шепнул ему Граф.
     Скинув багаж под дерево, они подобрались поближе к стоянке боевиков и затихли, вглядываясь в темноту. В ночном небе проглядывал довольно крупный месяц, и мелькали яркие звёзды. Порывистый ветер гнал облака вдаль, не давая им скучиваться в большие тучи. Внизу на стоянке было тихо. И только тлеющий костёр освещал немного площадку, где расположилась группа боевиков.
- Ветер - это хорошо, - прошептал он Графу в ухо. - От него шорохи посторонние. Если что, то на шум ветра могут списать.
- Давай мы с Соловьём тут пошарим? - шепнул Граф, показывая на горло.
Боковым зрением он заметил, как сидевший за Графом Соловей потрогал нож на боку.
- Да-а... Или ты, или тебя, - он посмотрел на Графа. - Не хрустите ветками.
Граф и Соловей уползли, и начались минуты жуткого ожидания.
     Они прислушивались к каждому шороху, держа автоматы наготове. Место, где расположились боевики, находилось на небольшой площадке, прикрытой со стороны выхода из ущелья высоким кустарником и немного открытой со стороны подхода группы.
- Аккуратно встали, умно. К выходу из ущелья незаметно для них не пройти, и их не видно, - прошептал он Баху. - По-любому вокруг в кустах сидят. Сунься - и всё.
- Да вижу я. Это мы хорошо зашли, с тыла. Щас бы по ним с РПГ.
- Нашумим. А если подмога подошла и сидит где-то рядом?
     Около часа томительного ожидания, и из темноты бесшумно появились Граф и Соловей. Соловей с размаху ткнулся в землю и затих.
- Убрал охрану. С трёх сторон сидели, - прошептал Граф, кивнув на Соловья. - Восемь осталось.
- Восемь на семерых. Один лишний получается, - он вгляделся в темноту площадки, где чуть видимыми огоньками сверкал затухающий костёр. - Санитар. Саня, берёшь одного на себя. При случае, действуй согласно своим медправилам, - санитар кивнул ему. - Соловей, я понимаю, что ты запахался, но надо ещё разок. Давай Паша.
- Щас. Дай минут десять, - Пашка перевернулся на спину и смотрел в хмурое ночное небо. - Всё путём.
Резкие порывы ветра разгоняли остатки облаков, делая ночь немного видимой. На краю неба за вершинами гор заметной полоской просыпался новый день. «С Богом, и чтобы без «груза», - пронеслось у него в голове. Он нащупал крестик на груди и поднёс его к губам. И он знал, что ребята сделают то же самое.

     Они подползли ближе к стоянке и распределили - кому, какого брать. Из лежавших на земле боевиков, он сразу вычислил Тагира и знаком показал всем: «мой». Всё получилось быстро и слаженно, действия были распределены и просчитаны. Подобные моменты много раз отрабатывались на тренировках до мелочей. Но в жизни иногда случается форс-мажор и приходится подстраиваться под реальную ситуацию. Всё и всегда не предусмотришь.
     В первую очередь каждый из них был нацелен на «своего», а потом, в случае надобности, помощь другим. Граф контролировал Гошу, он - Хана. Бах и Соловей - общую картину: где труднее - туда и вперёд. Восьмой по распределению был «общий»: кто быстрее сделает «своего», тот переключается на «общего».
     Ударом ноги в лоб он вырубил вскочившего на шум Тагира и нашёл взглядом Хана. Его пробило током. В двух метрах от Хана корчился на земле боевик, а рядом был тот, «общий». В руках боевика сверкнул нож, направленный Хану в живот.
- Ха-ан, - взревел он натужно.
Пытаясь выбить нож, Хан успел заслонить себя ногой. Боевик полоснул Хану по бедру и на землю брызнула кровь. В два прыжка он оказался рядом с Ханом. Выбивая нож у боевика, в горячке он не заметил, как тот немного задел и его. Ударом ноги в грудь он выкинул боевика подальше от Хана. Отлетев к кустам, тот упал навзничь на снег. Навалившись на боевика всем телом, он стал резко долбить его лицо кулаком.
- С-сука. Ты-ы... Хана-а... Этого-о... Мальчика-а... Ножо-ом...
Он долбил, не помня себя. Он вминал это лицо в окровавленный снег, прижимая другой рукой горло боевика к земле. Очнувшись, он не сразу понял, что кто-то разжимает его руки, пытаясь их освободить.
- Воля, он всё уже. Слышишь? - Бах тряхнул его за плечи. - Разожми руки. У тебя кровь на ноге.
Он медленно поднялся и тряхнул головой, как бы освобождаясь от чего-то страшного.
- Хан, где? - хрипло спросил он, выдавливая из себя слова, и тут же взревел: - Где Хан?
- Санитар обрабатывает. Кровищи много ушло, поперёк бедра полоснул. Чуть обрезание Хану не сделал, с-сука. Ребята помогают края потуже стянуть. Что с этим делать? - Федя кивнул на Тагира.
     Всё произошедшее прокручивалось в голове как на киноплёнке. Направленный в живот нож боевика. Ещё мгновение, и он разворотил бы Хану всё. Они не донесли бы Хана, как Лёху... Груз 200.
- Бах, - он поднял глаза на Федю.
- Я понял, командир. Что с этим делать? - Федя тряхнул его за плечо и вновь кивнул на Тагира.
Тагир сидел в стороне у дерева со связанными руками. Гоша держал его на прицеле.
- Ну что, Тагир? - он подошёл к дереву, слегка качаясь от полного опустошения. - Как ты нас называл? Собаки?
- Сабакы, Ыван. А ты проста звэр! Давай, капытан, канчай, нэ тяны.
- Зверь, говоришь? А кто сказал, что я тебя убивать буду? У тебя дома сыновья, жена. Иди.
- Куда ыды? Ты атпускаэш?
- Заткнись на минуту. Прошу, - он устало опустился рядом с Тагиром и откинул голову на дерево.
- Задел он тебя немного. Погоди, щас санитар залепит, - Федя ушёл к санитару.

     Светало. За макушками гор ясно вырисовывалась полоска далёкой зари. Он закрыл глаза.
- Устал? Нэ шуты са мной, капытан. Што я скажу, кагда прыду? Что ты парэзал всэх, а мэна атпустыл?
- Это твоя забота, что ты там говорить будешь.
- Да мэна прыстрэлат пазорна! Стрэлай ты. Лучшэ тут са всэмы, чэм аднаму дамой. Нэ буд паслэдным шакалам, стрэлай.
- Чего? - взвился подошедший Соловей. - Ты кого тут шакалом обозвал? Ты, сайгак горный. На шакала рожа твоя неумытая катит.
- Капытан, заткны сваэго барана рускава.
- Какого хрена ты катишь на русский народ? Тебя отпускают? Вот и иди, - Соловей показал рукой на простор. - Беги в свои горы, к козлам, которые тут пасутся.
- А ты, кто? Орош стаышь, бэз рода ы плэмэны. Всэ расы замэшаны в тваэй кров. По-ходу трус ты всэгда. Мала глоткы рэзалы.
- Это ты останкам своих бородатых мужиков скажи, у кого в штанах круче! Нам пули отливать не надо.
- Эй... Как тэба зват?
Соловей присел перед Тагиром на корточки. Соловья понесло. Внутреннее состояние Пашки было на взрыве. Устранение охраны на схроне и работа тут изрядно подмотали Сольвья. Он не стал его останавливать, пусть скинет пар.
- Вот видишь того, самого здорового? - Пашка показал на Федю. - Вот он - Илья Муромец. Слыхал про такого?
- Слышал. Гавары сказкы далшэ.
- Вот этот, - Пашка ткнул в него пальцем. - Этот - Добрыня Никитич. Ну, добрый он! По-другому не может. Не получается у него злым быть.
- Звэр он, паходу. А ты басны гаварыш? Красывый вашы басны, гавары.
- А вот тот, - Пашка показал на Олега. - Тот у нас - Алёша Попович. Происхождение у него такое по отцовской линии: благородство, честь офицерская.
- Чо за другых чэшэш. Про свой кров гавары.
- А я просто-ой, - протянул Пашка. - Соловей-разбойник я. И если бы не этот Добрыня, - Пашка опять потыкал в него пальцем, - то ты за выступ в пропасти давно бы уже х... зацепился. Усёк?
- Да-а. Ты, навэрна, эта вслух сэбэ гаварыш? Гэрой! Да-а, нармална. Матэрыс далшэ. Дабрына, ты нэ пэрэживай, - повернулся Тагир к нему. - Ыма у тэба, Ыван, прам сказачнай. А твой Салавэй нэ вышэл с этага возраста, а? Сказкы кыдаэт, как в школы.
- Я тебя, с-суку, просто сейчас убью, - Пашка приставил автомат к шее Тагира.
     Он сидел и улыбался, зная, что Пашка не будет стрелять.
- У нас Алёша Попович, Добрыня и Илья - герои былинные. И имя у меня самое русское, историческое. А у вас, что? У вас даже вспомнить нечего. Разве - Абрек Зелимхан? Так и тот - получил однажды люлей и никто его не помнит. А нашего Илью Муромца весь мир знает.
- Сказкы кыдаэш? Маладэц, знаэш сваы сказкы. Дабрына, - Тагир вновь повернулся к нему, - ты хот знаэш, что в руках у тваэго байца? Или ты думаэш, что это дрын у нэго? Скажы эму, пуст жмот на курок.
- Свободный и гордый народ! Убей соседа - вот она, вся ваша свобода. Научись говорить, а потом жизни учи. Гавкаешь, шкура продажная, - Пашка отвернулся и посмотрел вокруг на горы. - Я тебя, пса бородатого, точно щас на цепь посажу. Глоткы он рэзал.
- Нада за всо платыт. Правылна? Вас тожэ ужэ ышут, и найдут тут. Аллах с намы. Ны что нэ забыто, Ыван, ты знай.
- Чё-ё? - Пашка присел к Тагиру. - Рот закрой, и язык засунь, пл... А мы, по-твоему, живём и думаем, как бы завалить кого-нибудь из калаша. Я уважаю расы и религии, и в гробу я видел все эти грёбаные войны. Надо было вывозить русских из Чечни, вы резали их тут, как баранов, упиваясь кровью и насилием. Не хрен было задираться и кидать кровь свою горячую на кон.
- Уж, какыэ эст. Был и будэт у нас такой кров.
- Значит, кровопускание будем делать. Говорят, что слив кровушки от больной башки хорошо помогает. Виноваты, с-сука, русские! Мозгов нет и не допрёте, что война никому не нужна. Ни одной, ни другой стороне.
- Соловей, ты видишь, как он провоцирует, чтобы ты убрал его, - он отвёл ствол Пашкиного автомата в сторону. - Пусть живёт и до своих чешет. Может ему там тоже кишки намотают, как нашим пацанам в войну. А, Тагир? За схрон, и за то, что своих положил, а сам живой вылез. Есть ваши близко?
- Вызвал я. Толко мы дэн шлы, а оны ноч ыдут. Долга сылна. Патаропышса, то успээш, уйдош. Капытан, а чэго ты нэ спал-атдыхал? Устал вэд.
- Не спится мне. Домой хочу, там ждут.
     Звук сигнала связи прервал их разговор: вызывали боевиков.
- Говори. Спрашивай: где, и сколько, - приказал он Тагиру. - Скажешь лишнее - умрёшь позорно для мусульманина. Я обещаю.
Он включил переговорное устройство и поднёс его Тагиру. Минуты две Тагир разговаривал на своём языке, вставляя между слов русское «да» или «нет». Некоторые знакомые слова проскальзывали в разговоре и были ему понятны.
- Всо, чэрэз палтара-два часа тут будэт дэсат байцов. Ухады, капытан. У тэба жрат нэт, вазмы тут, - кивнул Тагир на плотно набитый рюкзак.
- Жрать? - Соловей даже захлебнулся от такой наглости. - Ты щас всё у меня тут сожрёшь.
- Уйдём, конечно, - он посмотрел на рюкзак с едой. - А рюкзак оставь, тебе назад грести надо. Пригодится.
- Гордый, - Тагир с ухмылкой посмотрел на него. - Пуза урчат ат голада. Бэры, плоха галодный горы хадыт. Сытый вэсэлэй пабэжиш.
- Домой я на коленках доползу, - ответил он Тагиру, поднимаясь на ноги. - Граф и Соловей, собрать и скинуть оружие в пропасть. Бах, вяжи его покрепче к дереву, чтобы не отвязался. Гоша и санитар, в лес за вещами, и уходим.
- Шыфрой работаэш, капытан Ыван. Рожа пад маскай. А сам-та, кто?
Он присел на корточки перед Тагиром и резко и отрывисто сказал:
- Можешь «Волей» запомнить. Можешь «Добрыней», Иваном. Сейчас мы соберём снаряжение и уйдём, - он криво улыбнулся. - Тагир, спроси у мудрых и старых кавказцев: они знают, что такое - русский гнев. Меня учили выполнять любые задачи. Реальные, нереальные, с большим риском, и благодаря духу, который привили с первого дня службы. Меня учили воевать упёрто, и умирать с честью. Это говорю тебе я - десантник-спецназовец. Из тех, кого ты так грязно поливал словами. Для нас нет невыполнимых задач. Убедился?
- Командир, притомил он меня. Может его повесить? - Бах присел рядом с ними, и Тагир бросил на него тревожный взгляд. - Повесить так, как они наших пацанов на крестах вешали и живьём резали. Чё глазами стреляешь?
- Бах, да боится он конкретно. Дишь тыбля, Тагир? - он подвинулся ближе к Тагиру, глаза в глаза. - Как там у вас? Повешение - самая страшная пытка? Мусульманин, убитый без крови, да ещё с отрезанными ушами, в рай не попадёт? Суровый твой Аллах. Наш Бог милосердный, он всех замученных и побитых ребят в рай забрал. Верю. Пока.
Отвернувшись, он пошёл прочь, но вдогонку вновь услышал голос Тагира:
- Стой, капытан. Сымы маску, хачу в твой лыцо пасматрэт.
- Сильно хочешь? - он вернулся и вновь присел к Тагиру. - Хитрый вы народ, Тагир. Сегодня ты свой, чай вместе пьём, а ночью идёте и режете. На, смотри, - он сдёрнул маску с лица.
Они сидели и молча смотрели друг на друга.
- Глаза у тэба сыный, добрый. Бэгы, капытан Ыван. Я скажу, что давно ты ушол, нэ дагнат. Ташы сваэго байца дамой. Жывы долга.
- Тагир, не мучай слова. Догонят - я и их завалю. И вылезу отсюда. И жить буду.


Рецензии