Старик Яков

 Старик Яков посмотрел на себя в запотевшее зеркало и немного обрадовался: из-за потеков на стекле нельзя было сказать наверняка, какие из морщин его, а какие –нет.
Сегодня был четверг - день бритья. Во второй половине дня может завалиться компания, и он должен выглядеть как огурец. Он и так выглядел да и чувствовал себя молодцом уже несколько месяцев. Не то чтобы болезни отступили куда-то – он по-прежнему покашливал с легким поровозным свистом, но делал это только когда неумеренно смеялся. Не плохо бы заметить, что и смеяться он стал больше примерно с того же момента, до которого жизнь его была явным прозябанием.
Его предыдущим хоматтендантом была немолодая полная женщина, у которой скрипели колени или обувь, он уже не помнил что именно, когда они поднимались по лестнице. Звали ее Гала. Ему не понравилось ее имя из-за бессмысленной притензиозности. Может быть это не было ее виной, что так звали другие, но сама то она этому своевременно не воспрепятствовала и ходила в Галах. Он пытался ей объяснить про Галу, но ничего не изменилось, и стал он ее звать Гала-представление. 
Была она некудышней дом работницей, постоянно спорила о ее правах и обязанностях по регламенту работы, включая готовку горохового киселя каждую неделю. У Якова развился от этого киселя рвотный рефлекс, а с файбером и без гороха в организме у него и так все было хорошо.
В своей прошлой жизни она работала экономистом бухгалтером в каких-то рогах и копытах и теперь ежедневно говорила со своим брокером о купле-продаже ценных бумаг. Как выяснилось позже, работа ей была нужна вовсе не для свода концов с концами, а как средство для приобретения места почти постоянного жительста и для медицинской страховки.
Каждый день она носила одни и те же джинсы, облегающие довольно туго ее крупную фигуру. Однажды Яков увидел эти джинсы, стоящими в ванной комнате сами по себе. Два темных туннеля штанин напоминали собой запускные шахты для ракет тактического назначения. После увиденного Яков был только рад, что Гала не носила платьев или юбок.
Справедливости ради надо сказать, что каждый день она была в разных футболках, надписи на которых имели откровенную сексуальную канатацию. Футболки были явно мужскими, купленными оптом на какой-нибудь финальной распродаже выходящего из бизнеса магазина 99 cents.
Через эти футболки Яков ознакомлся с юмором простолюдья.
Готовила она тоже неважно. Все было соленым и перченым, а ведь Яков предупреждал ее не раз, что ему нужна была щадящая диета. Но и себя она  не баловала – ела то же, что и он.
Надо заметить, что была она вежливой: всегда убавляла звук в телевизоре на кухне, когда программа не слишком интересовала Якова, но при этом усаживалась перед экраном так близко, что кроме звука исчезало и всякое изображение.
Скорее всего, свое рабочее место в агенстве она купила за взятку деньгами как и диплом хоматтенданта.
За месяц, разобравшись с бухгалтерией агенства, Гала предложила Якову делать какие-то приписки, чтобы потом делить дополнительные деньги, но он на это не повелся, потому что не любил сговоров с подчиненными.
Согласно условиям контракта, им приходилось выходить на прогулки вместе.
У Галы была дорогая дубленка, и она все время наровила взять его под руку, но не как мед работник, а по-семейному.
Однажды один его знакомый на улице смело предположил, что Яков сошелся с женщиной, и слух об этом разнесся среди пенсионеров. Мужчины посмеивались над ним за его спиной, а одинокие женщины поджимали губы.
Он хотел было отказаться от нее, но его сын возражал, что все не так уж плохо- в конце концов, она не ворует, а он может больше проводить времени в своей спальне, если ему так уж неприятно находиться в ее компании.
Там  довольно часто Яков и сидел около окна с газетами и фруктами на подоконнике. Когда газеты бывали причитаны до конца, он наблюдал за развеской постиранного белья моложавой девахой из квартиры напротив. Она вывешивала напоказ не только темное, но и свое нижнее белье. Иногда Яков бывал заинтригован: он никогда не видал подобных образцов в своей когда-то брачной жизни и не понимал, на какую часть тела такое можно одеть.
Сын Якова, Аркадий, звонил ему каждый день, но заезжал в гости не так часто, потому что с семьей жил где-то в центре Нью Джерзи. У сына была дочка 16 лет, законченная американка, и жена, которая не работала, а только читала изотерическую литературу и по мнению Якова была законченной дурой.
Однажды с Галой на прогулке случилось несчастье. Она держала Якова по уставу, как медицинский работник, подскользнулась и упала. Перелом оказался очень серьезным, и к Якову прислали нового хоматтендента. Именно с этого момента все его болезни неожиданно отступили или ушли в глубокую ремиссию. Новый хоматтендант была молодая, красивая женщина с грустными глазами. Была она привычной к домашней работе и не слишком словоохотливой. Это не беспокоило Якова, а скорее даже устраивало: он деловито ходил за ней по пятам, якобы с проверкой все ли она правильно делает, а сам любовался ею под разными углами и мысленно примерял на ней неизвестного назначения белье с веревок. Его жизнь начала опять приобретать смысл. Так продолжалось некоторое время. Он говорил себе, что события форсировать не стоит и едва сдерживал себя, чтобы не обнять ее за ноги, когда она вытерала пыль с высот, доступных только пыли, если не вставать на приставную лестницу.
Когда ее рабочий день бывал закончен, и они сидели на кухне и пили чай, то Яков был сама галантность, а не какой-нибудь сеньор ситизен. Он подавал и печенье и варенье, предлагал еще плеснуть в кружку чая или переключить канал телевизора на другой, как только чувствовал, что она хочет идти в свою комнату.
Новую хоматтендант звали Павлиной или по-простому Пашей. Они с мужем приехали на заработки с Украины. Паша неохотно рассказывала про свою семью, Якову было понятно, что она скучает по своим детям. В конце второй недели Яков решил, что пора действовать более напористо, когда узнал, что в едиственно возможный день свидания с мужем Паша решила поехать на какую-то экскурсию в Филадельфию. Ему стало ясно, что с мужем у нее не такие уж теплые отношения, чтобы не хотеть увидеть его раз в пол месяца.
В конце второй недели ее работы он решил принять ванну, хотя обычно обходился каждодневным душем. Согласно регламента ванну он мог принимать только в присутствии аттеданта. Понятно было, что регламент такой составляли люди, которые в первую очередь хотели застраховать компанию от несчастных случаев клиентуры, связанных с падениями и поломками костей, ожогов и  абнормальных серцебиений. Составители протоколов процедур совсем не брали в рассчет, что пациент и аттендант могут быть разнополыми и хотя бы односторонне, но испытывать сексуальный интерес к другому.
Яков придумал такой хитроумный план, от которого у него круги шли перед глазами, начиная со среды. Вообще-то план был вовсе не его. Он видел похожее в каком-то фильме про войну, где потерявший зрение на фронте солдат принимал ванну в госпитале. Солдат был молодой с повязкой на глазах, а помогавшая ему мед сестра - неустроенная женщина среднего возраста, на солдата  смотрела не только с жалостью,  но и с интересом. Именно задуманная сцена в ванной и подтолкнула Якова к форсированию событий: в среду вечером он проиграл Паше несколько партий в карты, говорил ей комлименты на все случаи жизни и даже коснулся ее ладони несколько раз. В четверг утром он объявил, что ему надоели водные процедуры в медицинском центре «Чайки свободы» и что вместо чаек они едут на Манхаттан. Паша улыбнулась ему и в тон спросила: «А как же радиус действия браслетов нахождения?»
- Никому об этом не нужно знать Что ты думаешь, если у них там на центральной станции что-нибудь запикает, так они сразу на розыск бросаются? А если человек прогуливается прямо по границе действия этого радиуса, беседует с приятелем и машет рукой, которая уже за границей? Браслеты эти сделаны для алцхаймерцев, но на всякий случай розданы всем, ведь в пожилом возрасте новые болезни могут начинаться в любой день.
Тут Яков понял, что стал говорить лишнее, потому что улыбка на Пашином лице сначала просто зависла, а потом исчезла.
Но выбор уже был сделан-они едут в Центральный парк кормить белок нечищенными арахисовыми орехами, а моржей с тюленями килькой в прянном соусе. Кильку Якову было не жалко. Ее выдавали бесплатно в медицинском офисе, где ему подстригали ногти на ногах и терли пятки мыльным камнем 2 раза в месяц. Про кильку Яков думал, что это явный недосмотр врачей: в ней были специи и много соли. Но однажды его осинило, что это может быть вовсе не недосмотр, а сговор подиатра с другим врачем, который после употребления им кильки начнет бороться с его подпрыгнувшим давлением. Мысли свои про кильку и другую благотворительность из медицинских офисов Яков держал при себе: как говорится, дают-бери, а бьют-беги.
Они оставили свои алцхаймеровские браслеты в блюде для ключей. Яков одел на себя новое, уже третий год, махеро-кашмировое пальто от Наутики с застиранной до небесной голубезны модной арабской тряпкой вместо шарфа и понравился Паше. Она даже сказала, что у нее из одежды ничего такого, чтобы соответствовать. Он прямым текстом сказал ей, при ее пригожести никакая одежда уже не имеет значения.
В тот день они замечательно провели время на Манхаттане: гуляли по парку, кормили зверей и разговаривали. Говорил все-таки больше Яков, потому что боялся попасть в пещеру молчания, из которой потом было бы сложно выбираться. Паша слушала его с интересом, но сама говорила немного – она знала, что речь ее бывает путаной, да и русский язык не был ее языком детства.
После ланча в знаменитом деликатесном месте на 57 улице Яков сделал таинственное лицо наколько это было возможно, чтобы оно не представилось показателем резкого ухудшения здоровья и сказал Паше, что сейчас они домчатся до двадцатых улиц и пойдут в массажный кабинет. Паша посмотрела на него с жалостью, мол, кажется ему, что он в Бруклине, раз на массаж собрался, и почти что сказала, что у него галлюцинация – во-первых сегодня не массажный день и во-вторых - они не Бруклине.
Массажный кабинет находился на двадцать какой-то улице, где кроме массажных  кабинетов были медицинские офисы преимущественно кожно-венерических заболеваний. На это Яков не обратил внимания, потому что голова его была занята другим. Когда Паша с явной неохотой переступила порог нужного им места, Яков сказал ей шутливым голосом: « Не бойся, детка, здесь мы сможем
расслабиться получше, чем в бруклинских пыточных.»
В приемной комнате звучала тихая мелодия и пахло чем-то прянным, но не съедобным. Яков заказал массаж на двоих, и их повели в разные комнаты для переодевания, но очень скоро они встретились в одной комнате с зеркальными полами стенами и потолком. В комнате пахло по-другому и мерцало множество свечей. Яков подумал, что при таком освещении Паша выглядит совсем девушкой, а он, наверное, Вельзивулом.
К ним подошли трое: две девушки и старец с длинными седыми космами волос и бороды, но с доброй улыбкой на мудром лице. Яков мысленно тут же назвал его шаманом и подумал, что за услуги шамана он ничего не платил, возможно они надеятся на обильные чаевые после сеанса. Паша чувствовала себя неуютно в не своем халате и все время что-то на нем поправляла.
Старец-шаман выкинул обе руки вперед и произнес длинную фразу по-китайски. Наступил момент тишины, а потом быстрый словесный спор между девушками, тоже по-китайски,  кто из них будет переводить. Перевод оказался предельно коротким, и им предложили занять массажные столы на колесах сообразно их предпочтениям. У Паши было перепуганное лицо, как если бы ее готовили к опреции. Яков читал про парные массажи, как о средстве получения телесного удовольствия в компании со своим партнером. Он подумал, что ему лучше занять нижний стол, чтобы не выглядеть страшным сквозь отверстие в своем столе.
Массажисты с шаманом покинули комнату чтобы дать возможность Якову и Паше раздеться и нырнуть под простыни.
Эффекта парного массажа Яков не ощутил, потому что заснул замертво, едва его тела коснулись руки массажистки.
После массажа, выспавшиеся и прогодавшиеся, они оказались в привечерним Манхаттане. В блишайшем ресторане не то украинском, не то польском они заказали себе полный обед и графинчик фруктовой водки. Яков старался быть хорошим хозяином стола и разливал им поровну. Паша скоро зарумянилась и повеселела лицом. Она говорила, что никогда раньше не испытывала на себе китайского массажа и теперь отлично понимает всех этих мужчин, которые так любят получать его. Яков хотел было просветить ее, что мужчины приходят не только за этим, но подумал, что это преждевременно и было бы более уместным такое сказать ей в более интимной обстановке.
После обеда Яков твердо рещил, что домой они поедут на такси или на лимузине: он не хотел терять телесный контакт с Пашей (он дершал ее за руку) – в многолюдной подземке их наверняка бы разлучили.
В салоне такси пахло индийской прянной курицей. Водителем машины был сингх в тюрбане - должно быть мужественный или отчаянный человек, если решился везти их в Бруклин. Паша от такой благодати, сытости и комфорта до того была растрогана, что провела по лицу Якова незанятой рукой.
Яков ликовал: подготовка в пятничному приему ванны  проходила с умеренным успехом, и он даже подумал про себя, что по-другому и случиться не могло: кому же неприятно внимание.
Дома они пили чай перед телевизором, хотя новости были не из веселых, оба чувствовали себя замечательно. Перед самым сном Яков сказал, что завтра «они принимают ванну» и ушел в свою спальню.
Но планы его были вероломно нарушены появлением в их доме третьего лица.
В пятницу утром Паша отвела Якова на попечение врачам для ежемесячной проверки, а сама решила прогулятся над океаном в одну сторону и по продовольственным магазинам – в другую. Яков был очень неприхотлив к пище, ел с удовольствием все, чтобы она не приготовила. Не то что ее муж, которому всегда было то солоно, то пресно. Прогулка над океаном  ее скорее радовала, чем огорчала, несмотря на колонию инвалидных колясок с загорелыми до черноты в них инвалидах. Колония располагалась у южной стены кирпиного жилого дома, защищая от северных ветров ветеранов советского режима. Проходя перед ними, как на параде, она физически ощущала раздевающие взгляды и непристойные желания полуживых организмов в мужских оболочках и гордостью подумала: «Мой Яков совсем не такой». Некоторые из организмов приветствовали ее голивудскими протезными улыбками. За спинами колясочных полковников стояла кучка хоматендантов. Это были женщины разных возрастов и сословий. Некоторые из них курили или жевали гам, разговаривая по вычурно дорогим мобилкам. Паша знали нескольких из женщин поверхностно, по агенству. Она дошла до конца бродвока и по перпендикулярной улице вышла к магазинам. Покупать что-либо Паше не хотелось – дома все было- но хотелось ей выпить горячего чая с какой-нибудь сдобой. Таких местечек было видимо-невидимо, но Паша любила кафетерию при магазине Националь: там всегда было все свежЕе, чем в других местах. Еще из центрального зала Паша услышала, что в кафетерии кто-то говорит на повышенных тонах, но это ее не удивило: всем угодить невозможно и особенно бывшим гражданам СССР.
За одним из столиков сидела шикарно одетая женщина и громко говорила кому-то, что она никуда отсюда не уйдет, пока ей не дадут возможности воспользоваться туалетом. Никакие угрозы администрации женщину не пугали – и даже наоборот воодушивляли ее на угрозу обратной связи. Она говорила, что первый же полицейский обязан будет остановить бизнес до приезда санитарного инспектора, который точно опечатает  все место до лучших времен, пока не отремонтируют туалет.
Паша взяла себе маленький чайник с цейлонским чаем с имбирьными сушками и устроилась за столиком по диагонали от шикарно одетой бунтарки.  Она не стала дожидаться пока чай заварится до правильной кондиции и налила себе первую чашку почти сразу.
Женщина за столом по диагонали, видимо, собиралась с силами к последнему броску – она молчала. Потом распахнула свою сумочку и вывалила все ее содержимое на стол. Содержимого было много. Оно с грохотом и звоном вывалилось, а кое-что раскатилось. Паша повернула голову в сторону источника звука и про себя отметила, что сумочка была из очень дорогих и, должно быть, с двойным дном – иначе как объяснить такое количество содержимого. Хозяйка сумочки поймала Пашин взгляд и улыбнулась ей.
Паша поднесла чашку ко рту и по-прежнему смотрела в ее сторону.
Женщина нашла среди горы содержимого клочек бумаги, а остальное ловко сгребла назад в сумку.
Паша не удержалась от улыбки.
Женщина почти смеялась в ответ: «Я отстала от компании. У меня разрядился телефон, а мне нужно позвонить, чтобы за мной приехали и.... в туалет.  Меня зовут Наргиз. Что это вы там едите?»
Паша смутилась от неожиданной информации и не нашлась, что и как ответить, а только протянула тарелку с имбирьными сушками. Наргиз подхватила свою сумочку и перебралась за Пашин стол. Сушками угощаться она не стала, a уставилась с нескрываемым интересом на Павлину: “ Это ничего, если я с вами немного посижу? У меня сегодня ужасное утро – я уже говорила. Мы случайно сюда заехали сегодня ночью. Я не была здесь тысячу лет, но ничего так и не изменилось: туалеты по-прежнему не работают, и обслуживания как такового нет. Вы тоже не местая? Как вас зовут?»
- Да нет, я местная – живу недалеко отсюда. Меня Пашей зовут. Вы с туалетом потерпеть еще немного сможете? Я сейчас чай допью, и пойдем к нам домой. Там и туалет есть и телефон. – Паша ответила монотонно, как на автопилоте, а сама себя уже корила в сердцах, что так нельзя доверяться таинственным незнакомкам.
Наргиз не была удивлена предложенному. Должно быть, в ее мире по-другому и быть не могло. Она попросила проходящую официантку принести чистую чашку для чая.
Яков почувствовал недоброе, когда среди «встречающих» хоматтендантов не увидел Паши. Его охватил озноб и паника одновременно. Идти до дома было совсем недалеко, и ключи от квартиры были на месте, но не было Паши. Он посмотрел по сторонам и вдруг увидел ее, спешащую к нему навстречу. Она была не одна. Под руку ее держала какая-то киношная красотка в реквизитно-шикарном прикиде. Они разговаривали и смеялись. Яков подумал, что сейчас не место и не время отчитывать Пашу за опоздание – а вдруг она встретила старую подругу неожиданно и позабыла счет времени. Но это спасительное «а вдруг» было сразу отодвинуто за горизонт – у Павлины нет и не может быть никого подобного из подруг, ведь она и двух слов правильно произнести не может.
Тем временем женщины подошли к нему, и Паша познакомила его с Наргиз. Его впечатление от ее шикарности не растворилось от приближения, а только усилилось, потому что прибавились запах и звук. Лет 20 назад он работал в одном инженерном консaлтинге, на Манхаттане, на 15 этаже, а на 18 этаже было рекламное агенство и съемочая студия. Именно в этом здании он видел подобных женщин. Они поднимались в лифте на свои фотосессии, когда он возвращался с ланча. Большинство из них было моложе, чем эта Наргиз, но были они с одного поля ягоды.
Наргиз смотрела на него с улыбкой: «Приятно познакомиться. Что это выплачете одним глазом, старик Яков? Расчувствовались или ветер? Пойдемте быстрее к вам, а то произойдет непоправимое».
Яков сразу оценил услышанное и ничего не ответил.
Паша тем временем заботливо поправляла на нем что-то несущественное как бы в искупление своего опоздания и привода непредвиденного лица и произнесла криптическое: «Потому что туалет у них опять не работает, а тут как раз я устроилась чаю попить – вот и опоздала».
Наргиз и Яков посмотрели на Пашу и улыбнулись по схожей причине.
В квартире, пока Яков возился около вешалки с развешиванием всего по местам, Паша на кухне разогревала ему ланч, а гостья давала кому-то указания по-английки, как добраться в Бруклин. Яков слушал ее голос, трогал Наргизову кожанку на меховом подбое и не заметил, что она находится в паузе своего разговора по телефону и смотрит на него через открытую дверь в соседнюю комнату. Когда пауза закончилась, и Наргиз возобновила беседу, Яков понял, что у нее спрашивают точный адрес, чтобы ввести его в GPS, и подал ей журнал Максим с его почтовым адресом на наклейке.
Годовая подписка на журнал был подарок его сына к Новому году.
Наргиз сказала, что за ней приедут только вечером, поблагодарила за гостеприимство и сказала, что до вечера она пойдет побродить по Брайтону, а к ним вернется позже, когда за ней приедут. Для верности, что вернется, она оставила заряжаться свой мобильник, картинно улыбнулась Паше и Якову и ушла.
Яков стоял в непосредственной близости от Паши, так что у непосвещенных, если бы такие случились, могло создаться впечатление, что они муж и жена. Похожая на эту мысль вернула Якова в реальную действительность, и он стал предвкушать мытье в ванной. Но как только он начинал думать о деталях параллельных с военным фильмом про санитарку и слепого, все приходило в тупик: во-первых он абсолютно зрячий здоровый мужчина и стать неожиданно немощным и больным было бы откровенным фарсом - Паша бы на такое не повелась. Однако, без момента обмана ему будет не обойтись: придется подскользнуться, ухватиться за Пашу и таким нелепым образом затащить ее в ванну. Яков улыбнулся в сердцах и похвалил себя за гибкость ума. Ему бы остановить полет своей фантазии прямо в этой точке и предоставить все мистеру случаю...., но нет – он уже рисовал себе откровенную сцену, как он будет помогать Паше освобождаться от промокшей одежды. Именно на этой мысле он и остановился. Паша предложила ему прилечь и поспать пол-часика, пока она занимается делами на кухне. Ему бы не слушать ее, а составить ей компанию на кухне да заодно пообсуждать происшествие с неожинанной гостьей, но он послушался и прилег на безразмерных пол-часика и проснулся только от телефонного звонка. Звонил телефон их гостьи, оставленный заряжаться в коридоре. Якову пришлось встать и взять телефон в руки. Звонил мужчина, без всяких преамбул сообщил, что он за ней приехать сегодня не сможет и советовал взять такси или лимо и быстро отключился, не дав себе возможности услышать недовольства. Яков вышел на кухню и хотел было сообщить новость Паше, но ее там не было, а был только дивный дух свеже приготовленной пищи не котлетного происхождения. Паша появилсь через пару минут. Она была одета , как к приему гостей, да и брови ее выглядели темнее, чем в обычные дни.
Иногда к ним на обед приходил знакомый Якова из соседней парадной. У него не было ни жены ни хоматтенданта. Обеды с ним были для Якова только предлогом или платой за партию в шахматы после. Сосед нигде не работал, а играл в шахматы на деньги – он был сильным шахматистом. Яков догадывался, что отсутствие жены и хоматтенданта произошли из-за его необычного жизненного расписания: он уходил из дома поздним утром и возвращался по-разному. Соседу редко удовалось поесть домашне-горячего, поэтому он и принимал  приглашения Якова, как дружественный жезт. Яков проигрывал довольно быстро, ходов за 12, и для успокоения шел мыть посуду. Тем временем сосед хвалил Пашину стряпню.
Яков сделал вид, что не замечает ни перемены Пашиной одежды ни рисованую темноту бровей. Он приподнял запотевшую крышку касерола и полюбовался кулешом, потом как бы нехотя сказал, что проснулся от телефонного звонка:  «Какой-то мужчина сообщил Наргиз, что за ней сегодня приехать не сможет. Надо не забыть ей это сказать».
Паша ничего не ответила, только улыбнулась чему-то.
Яков устроился около окна и пошуршал газетами, в которых в последнее время было нелегко найти обычные газетные новости, зато всего другого было полное собрание сочинений. Объявления о купле-продаже, работе, бизнесе его больше не интересовали как и поиски разнополого партнерства для личной жизни. По этой части он был начитан до предела. Его внимание привлекали объявления о поисках утерянных друзей и родственников. Он видел в них попытки некорых прикалываться всенародно и острить публично. Русскоговорящий народец любит, как непечатные так и печатные шутки, так почему же какому-нибудь острослову не сделать бесплатную попытку. Особенно Якову нравились абсурдные объявления. Они заражали его мгновенным весельем. Бывало, что он смеялся вголос. В такие моменты Паша смотрела на него с опаской, не свихнулся ли, и осторожно спрашивала: «Что там смешного?»
Если он хотел продлить удовольствие или поставить эксперимент, то перечитывал:
«Бывший танкист, Николай Сергеенко разыскивает Отто Шульца, с которым они расстались около американской демаркационной зоны в июне 45. Друг, если ты жив – отзовись.»
Паша смотрела на него с улыбкой, которая не меняла свою интенсивность, несмотря на прочитанное, и спрашивала: « И что дальше?»
Чем искреннее был задан ее вопрос, тем серьезней был приступ смеха у Якова. Паша этого не понимала и пыталась добраться до сути: « Так что, друг отозвался?»
Яков отвечал, что пока не отозвался, должно быть, потому что в газете ничего не говорится. На самом деле он подумывал написать историю, как те двое все-таки встретились и прочитать ее Паше, как газетную.
Сама Паша газет не читала, она говорила, что понимает намного лучше, когда Яков для нее читает вслух.
Времени было около шести вечера. Паша расставила уже тарелки для обеда, когда затрещал звонок домофона. Яков открыл входную дверь. На пороге стояла Наргиз с черным пластмассовым мешочком в руке. Она мельком посмотрела на него и зашла в квартиру: « Мне никто тут не звонил, пока я прохлаждалась?»
- Звонил мужской голос, говорил, что приехать сегодня не сможет.
- Что же мне теперь делать – жить здесь оставаться?
От такой перспективы у Якова екнуло в обоих висках, но он виду не подал, а сказал, что до Манхаттана можно добраться на подземке за час или на такси, если есть, чем рассчитываться.
Наргиз посмотрела на него как бы оценивая превдоподобность услышанного и невпопад ответила: « Чем это так восхитительно пахнет?»
В прихожую выплыла Паша: « Да это, должно быть, моей стряпней. У нас сегодня к обеду Восточно-сибирский кулеш».
Наргиз улыбнулась: « Вы живете, как в сказке, питаетесь экзотическими блюдами». Яков помог ей с кожаном, который сразу повесил на вешалку, а Паша предлагала ей помыть руки с дороги и идти к столу поужинать за компанию.
Яков сразу понял, что в черном пластиковом мешочке лежит бутылка с алкоголем и теперь загадывал сам с собой – с каким именно. У него не было никаких противопоказаний от врачей к алкоголю. Возможно, что он бы и пил чаще, если бы была компания или сын приезжал не раз в месяц.
Когда все уселись за стол, Наргиз спросила, есть у них в доме чего-нибудь выпить из крепкого.
Паша посмотрела на Якова и сказала, что есть только початая бутылка польской водки для компрессов.
Наргиз оценила шутку и сказала, что под такую закуску сейчас самое время водку выпить, как внутренний компресс.
На столе появилась бутылки Виборовой. Ее хранили в морозилке с незапамятных времен, отчего водка при разливе по рюмкам текла, как желе.
Они выпили за знакомство, за Пашино гостеприимство, за здоровье Якова и за Наргиз.
Все, на удивление, чувствовали себя долгое время до обидного абсолютно трезвыми, а потом вдруг разом повеселели.
Наргиз сказала как бы в утешение и оправдание себе, что у нее сегодня выходной. Яков старался не смотреть на нее, чтобы не выдать своего волнения за дальнейшее провождение вечера – ведь он должен был принимать ванну.
Паша после выпитой водки потеряла аппетит к еде, но поедала гостью безотрывно взглядом.
Наргиз чувствовала себя прекрасно: она рассказывала, как вчера вечером они засиделись в гостях, все уехали, а ее оставили.
После тарелки кулеша она закурила сигарету, но дым выпускала под стол.
Яков осмелился и спросил, зачем же ей молодой и красивой женщине курить табак.
Она засмеялась заговорщецки и погрозила ему пальцем: «Для меня курение – есть вещь необходимая, поддержание певчей формы. У меня голос с хрипотсой. Это сейчас ценится и соответствует моему имеджу. Вам бы надо было на шоу к нам придти в Бей Ридж. Старик Яков вы танцуете?»
Старик Яков не танцевал публично со дня потери своей жены, как-то не случалось нормальных партнерш для танцев. Но танцевать он умел разное когда-то, так что теперешний хип-хоп и рядом не стоял.
«Танцует, танцует и еще как – вдруг ожила Паша – я в щелку несколько раз видела его в спальне и в ванной. У него все так ходуном и ходит от коленей до головы. Видать, молодым был, как дьявол».
Яков сначала смутился Пашиным похвальным  словам, а потом подумал, что она говорит о нем, как если бы его здесь не было. Так несмышленые родители говорят запретное о своих детях в их присутствии. Должно быть водка для компрессов подействовала на Пашу таким образом. Она сидела, подперев голову одной рукой, и смотрела мечтательно теперь на него. Наргиз тоже смотрела на него, улыбаясь. Должно быть представляла его молодым дьяволом.
Яков больше не чувствовал себя смущенным, а знал, что он - центальная фигура и главный угол этого треугольника. Он обратился к Паше самым низким из возможных для него голосов: « У нас сегодня ванный день. Пока ты здесь уберешь все, воды уже будет достаточно, так ты не задерживайся и приходи. Я пойду сейчас, помокну».
В связи с ванными событиями и выпитой водкой Яков как бы подзабыл про присутствие Наргиз у них в гостях: как и когда она уедет от них. Не мог же он в конце концов один помнить за всех и обо всем. Такая мысль пришла к нему в голову, когда он рассматривал свое румяное лицо в зеркало. Отражение его в запотевшем стекле было, как на китайской открытке про счастливую старость: белозубое, с хитринкой в глазах. От мысли о предстоящих событиях у него кольнуло в носу. Яков умозрительно примерил, как  будет подскальзываться и хвататься за Пашу, чтобы завалить ее в ванную без ушибов и царапин и подумал, что в природе крокодилы – мастера по затаскиванию в воду. Сравнение ему не понравилось.
В теплой воде он почувствовал, что стал пьянее, чем был на суше, но возбуждение не давало ему задремать.
Минут через десять воды в ванной стало достаточно, чтобы без особенного перелива поместить в ней второе тело.
Яков поражался себе: он мыслил как настоящий злодей, обдумывая каждую деталь.
Тем временем Паша все еще не появлялась. Он подумал, что не иначе как алкоголь сразил ее память наповал и решил выйти из ванной - напомнить о себе.
В комнате стоял полумрак, и из телевизора неслось что-то о низких тарифах на международные звонки. На его кресле у окна сидело что-то непонятное и обратнопоступательно двигалось под монотонное бормотание. Когда глаза Якова привыкли к освещенности, он увидел свою Пашу, сидящей между раздвинутых ног Наргиз. Голова ее была закинута назад. Наргиз ласкала ее грудь и в глубине растегнутой юбки.
Яков понял, что он все еще не замечен и замер, как вкопанный, обалдевший от невиденного: «Что же, ванну принять можно и завтра».