английское убийство в музее изящных искусств

Г.Т. Саликов
ПРОСТО АНГЛИЙСКОЕ УБИЙСТВО В МУЗЕЕ ИЗЯЩНЫХ ИСКУССТВ

Под звуки мощного благовеста храма Христа Спасителя вхожу в Пушкинский музей, чтобы попасть на выставку Тициана, привезённого из Италии. Доселе не могу взять в толк, почему «Пушкинский»? Музей, вроде как изящных искусств. Может быть, Пушкин обладал слишком изящными манерами? Или, что несколько вероятнее, виной тому устойчивые в народном языке выражения, например: «А платить кто будет, Пушкин»? Это когда человек не исполняет простейших обязанностей, и его так укоряют, слегка недоумевая. Но что за обязанности не исполняются многочисленными изящными искусствами, сказать тоже невыполнимо. Хотя, мало ли. Вот Пушкин и принял эту метафору на себя.
Размышляя над такими задачками, я добрёл до кассы. По старой привычке выставил перед собой и одновременно перед лицом кассира удостоверение своей принадлежности к цеху изящных искусств, чтобы получить бесплатный билет. «Нет, вам полагается билет по льготной цене», — возвестил кассир. Я помялся, пожал плечами, поморщил лоб. И заплатил. Явилось, конечно, намерение покачать права. Но, понимая, что это надолго, безуспешно, да к тому и очередь сзади подпирает, нехотя заплатил. Пушкин действительно платить за меня не собирался.
Осадок неудачи растворился, когда я прошёлся по первому этажу. Много лет не бывал здесь, почти в родном от юности заведении. Окинул взором донельзя знакомые интерьеры. Всматривался в уже давно выученные наизусть слепки античных артефактов: древней Греции, древнего Египта, древней Месопотамии. Посидел в дворике с Готикой и Возрождением. Затем, с осторожностью обойдя Давида, поднялся наверх.
Меня там встретила неожиданная и большая выставка. Английское искусство. В Пушкинском музее всегда производятся временные выставки. А на сей раз оказались даже две. Мой Тициан и эта вот Англия. Двинулся в Англию. Людей предостаточно много. Чтобы должно оценить качество и достояние каждой английской картины, изворачивался головой и поднимался на цыпочках.
Очередной раз, погружаясь в мир английской художественной жизни, я спустился с цыпочек и замер. Что-то слишком необычное почувствовалось за спиной и чуть-чуть сбоку. Будто приготовлен там острый кинжал, и его холодный блеск отразился в стекле, защищающем английское полотно. Оглянулся с некоторой опаской. Почти вплотную ко мне проходила женщина. Зрение моё пало на её лицо. Именно так: не я смотрел, а само зрение притянулось туда, с ускорением отделяясь от глаз. Там же образовалась обжигающая догадка. Мне стал понятен ужас того, что, не выходя из состояния замирания, оказался я окончательно и по-настоящему убитым. Пронзительная боль охватила всё сознание, сразу сходя на нет. Все мои внутренности осели на пол, воздух в горле то ли входил, то ли выходил, но оставался на месте. Душа выпрыгнула сквозь него и стала витать вокруг медленно движущейся женщины-убийцы, совершенно игнорируя выдающиеся произведения англичан. Та обладала строгой статностью, хоть не очень-то она стройна, даже, скорее, пышновата, но представляла небывалое изящество. Учитывая принадлежность данного заведения именно ко всему изящному, удивляться не привелось. Она даже выдавалась меж иных людей будто настоящей его хозяйкой и властительницей, пожелавшей посетить свои скромные владения. Но не это главное. Лицо! Таких не бывает средь человечества. Огромные веки, слегка опущенные. Они словно полускрывают за собой взгляд необычайной глубины. Все остальные части лица строго подчинены глазам, оттеняя их и придавая совершенную значимость тамошней глубине и блеску. А значимость угадывалась в неподдельном величии. «Угу, — подумала моя душа, — это её чрезвычайное величество пронзило насмерть моё тело тончайшим остриём». Насчёт величества нет сомнений. Действительно, царица-императрица. Владычица не только здешних сокровищ, но и вообще всего изящного, что произвелось во всей Вселенной в разные века. Не то, чтобы Греции, там, Египта или Месопотамии, а мира, уходящего во все глубины времени. Настолько глубоко, что и античным назвать его нельзя. Наверное, того, когда народ ещё не разделялся на разные и непохожие меж собой племена. Первозданная империя... Однако свиты не замечалось. Оно и понятно. Царица самостоятельно воплотилась в нашем времени, прямо в музее изящных искусств. Где ей ещё воплотиться? Одна. А многочисленная свита осталась где-то в тысячах лет назад и вперёд. Да не вместилась бы она во все залы музея. И без того трудно протискиваться.
Женщина прошла дальше. Теперь она позволяла обозревать себя со спины. Ну, особого величия с этой стороны не замечалось. Зато присущего ей изящества, — полным-полно.  Промелькнула шальная мысль о рисовании. Ведь отличная модель, хоть и царица. Принялся рассматривать её уже с таким, будто решённым намерением. Правда, нет ни предлога, ни удобства, чтобы предложить ей попозировать. Представил, будто говорю ей: «А что, если я вас немного порисую»? М-да. Подобное предложение уж слишком явно отдаёт пошлостью, хоть и исходит из чистой души. Э… мысль тут же осеклась. На самом деле я ведь в чистом виде только душа, рук не имеющая. Рисовать нечем. И пригласить пока некуда. Где мой дом?
 Одета она довольно ярко, поэтому, если и потеряется из виду, то сразу найдётся где-нибудь в ином просвете меж зрителей английского добротного искусства. Не терпелось мне ещё раз взглянуть ей в лицо. Душа моя двигалась туда-сюда, забегала вперёд, оборачивалась, но по-прежнему приходилось видеть её спину и затылок. Волосы, кстати, выдавались не менее изящно. Светлые, с чуть-чуть заметной волной, пышные, но не длинные, то есть, плеч не достигали. Достойно обнимали они царственную голову.
Душа отлетела в сторонку и устремилась вообще в другой конец длинного балкончика, стены которого увешаны отражениями былого английского общества…
Вот и она. Женщина-убийца. Издалека идёт навстречу мне. А тут всё те же люди, люди, да как нарочно, толстые и великорослые. Загораживают.
И внезапно, в точности на один миг, её лицо возникает рядом. Взгляд всё тот же, полуопущенный, загадочный, глубокий. Теперь моей душе почудилось, что она вовсе даже и не царица, а самый настоящий херувим. Вообще-то, слово «херувим» явно мужского рода. Однако мы знаем: ангелы родов не имеют, поскольку и рождаться тоже не умеют. Почудилось мельком, но засело в сознании. Тот взгляд легонько блеснул в сторону моей души. Та встрепенулась, затем стала метаться в поисках своего тела, и вот, завидев его, подобного истукану, вселилась в него вновь, подобрав все внутренности, куда положено. «Возможно, и впрямь херувим, — подумал я, — ведь не пустил душу мою в рай». Сызнова освоив материальные ноги, я начал привычно передвигаться, делая попытку достичь столь же материальной женщины-царицы-херувима.
Она скрылась в перешейке между двумя залами. А потом и вовсе исчезла. То ли влево подалась, то ли вправо. Я, продолжая передвигать послушные ноги, свернул в правый зал. Глаза мои, переполненные душой, не отыскивали её посреди посетителей музея и многочисленных портретов на стенах. Тогда устремился в левое отделение. Ага. Здесь же и расположился тот самый Тициан, позабытая цель моего визита сюда. Хм. Помещение притемнено. Только ярко высвечены гениальные полотна. Хорошо, что у Тициана много жёлтого цвета. Картины успешно и ловко отражают направленный на них свет, и озаряют посетителей. Гляжу, гляжу на тех, иных и всяких любителей Чинквеченто, — нет её. С Тициана взять нечего. Хоть и старается он осветить собой разноликое собрание людей, жаждущих изящного искусства, — той особы, именно особы, незабываемо особенной женщины меж них не оказалось. Пусто.
С ощущением потерянности я покинул тот зал и пошёл искать импрессионистов. «А их уже давно перенесли в другое здание», — ответила мне служительница музея. Почему я решил, что та женщина могла оказаться у импрессионистов, — не знаю. Ну, импресьён, впечатление. Она сама такова, — чистое воплощение этого импресьёна. Значит, и решил. Наверное.

Когда я вошёл в другое здание «Пушкинского» музея, с меня опять потребовали деньги. А я возьми, да спроси: «А не проходила ли недавно женщина такая и такая? (Подробно изложил её внешность, будто тщательно выводил рисунком её образ)». «Нет», — говорит билетёрша. «Так за что же платить»? — подумал я, припоминая вынужденную плату предыдущую. И верно. Там-то я заплатил всё-таки не зря. Хе-хе. Ох, не зря. И за импрессионистов тоже будто уплачено. Впечатление нестираемое.
А Тициана и в нашем Эрмитаже предостаточно. Как, впрочем, и импрессионистов. К тому же, для меня вход в тот кладезь по-прежнему бесплатный. И к Пушкину вопросов нет.

Москва. Август 2013