Старая история

Я глупая, а ты умен,
Живой, а я остолбенелая,
О вопль женщин всех времен:
«Мой милый, ЧТО я тебе сделала?»
                (М. Цветаева)   


Шрамы от твоей любви напоминают мне о нас,
Они заставляют меня думать, что у нас было почти всё.
Шрамы от твоей любви, из-за них мне тяжело дышать,
Я не могу не чувствовать…
                (Адель, «Rolling in the deep»)



- Мошенничаешь, зараза! – громко и возмущенно воскликнул я.
Марина прохладно приподняла бровь.
- Я не мошенничаю, - спокойно сказала она. – Ты мне должен сто десять рублей, петушок.
- Я с шулерами не играю.
 Мы сидели на пляже, и у наших ног шумело Черное море, которое на самом деле вовсе не было черным. По крайней мере, мы с Маринкой видели его белым, отсвечивающим и литым. Несмотря на то, что уже наступал вечер, народу здесь было хоть отбавляй, что, в общем-то, неудивительно: стоял жаркий конец июля, самый разгар отпусков. По моим наблюдениям, люди на пляже делились в основном на два широкомасштабных типа: целые семейства с маленькими детьми и парочки вроде нас с Мариной. Возраст второй категории варьировался  довольно затейливо. Неподалеку от нас расположились подростки лет пятнадцати, прыщавые и поэтичные; было видно, что они пришли сюда понежничать, но вроде бы стеснялись у всех на виду. Они тянули из жестяных баночек слабоалкогольную газированную гадость с романтичным названием «Сладкая печаль», смущались и застенчиво отводили друг от друга глаза. А вот справа основательно устроилась пожилая чета. Как ни странно, у них тоже что-то не ладилось: оба сидели насупленные и пасмурные. Бабуля обиженно косилась на деда, а тот притворялся, что не замечает ее взглядов. Вид у него был хмурый. Вели они себя почти точь-в-точь как прыщавая парочка, но по другим причинам. Если подростки отчаянно смущались, то старики были явно не в духе. Забавная такая связь поколений.
 Я взглянул на Марину.
 Мне нравилось смотреть на нее – просто смотреть. Даже когда она была не в настроении или, как сейчас, внаглую обыгрывала меня в орлянку. Мне нравились ее темные брови, то, как они дугой изгибались над ее огромными зелеными глазами. Нравились ее волнистые, рыжевато-каштановые волосы, ее голос, ее улыбка. Когда Марина улыбалась, она становилась похожей на маленькую девочку.
Похоже, я влюбился в нее. По-настоящему влюбился.
Мы встречались еще не так уж долго, и некоторая неловкость пока сохранялась. Как будто мы постоянно находились на первом свидании.
 Так, стоп, стоп, стоп! Ну-ка, соберись, приказал я себе, привычно погружаясь в зеленую бездну ее глаз. Дело принимает серьезный оборот. Марина обчистила меня почти полностью. Так можно запросто без копейки остаться.
 Я зажал в кулаке десятирублевую монетку.
- А я обычно не играю с теми, кто называет меня мошенницей, - мрачно заявила Марина, но тут же забавно прищурила один глаз и улыбнулась. – Но для тебя, Макс, я сделаю исключение. Ты знаешь столько способов выигрывать, что я просто не могу удержаться.
- Давай бросай уже, - сердито сказал я, чувствуя себя уязвленным. Да, да: признаю, играть в орлянку затеял я. А что тут такого? В самом деле, откуда же я мог знать, что Марина окажется до такой степени «прохаванной»? И вот только не надо называть меня после этого болваном.
  Сам все знаю.
- О, умоляю тебя, не говори со мной таким тоном! – униженно запричитала Марина, выставив вперед руки, словно для защиты. – Я могу упасть замертво!
Я не выдержал и рассмеялся. На нее совершенно невозможно было злиться. Вот поверьте. Нетерпеливо откинув со лба лезшие в глаза рыжие лохмы, я подбросил монету, поймал ее на ладонь и прижал к левому запястью.
- Оп-па, - сказал я.
- О’кей.
Марина подбросила монету выше, поймала более ловко, чем я, и как будто перевернула на ладони. Я был в этом уверен!
- Ты показываешь первым, - объявила она.
- Эге! Я показывал первым в прошлый раз.
- Ну, Макс, я показывала первой три раза подряд до того. Видишь, получается, что мошенничаешь как раз ты.
 Я тряхнул головой, подумал, и, не найдя, что ответить, открыл свою монетку. Решка. Кажется, мне начинает везти.
 Марина приподняла ладонь, посмотрела на монету и усмехнулась.
 Ее монета легла орлом вверх. Наш двуглавый герб в обрамлении лавровых листьев. Черт!
- Ты мне должен сто двадцать.
- Аферистка! – завопил я и бросился на нее. Она засмеялась и принялась отбиваться. Хохоча, мы боролись как глупые дети, катались по песку и в итоге скатились прямо в воду. Большая волна тут же радостно накрыла нас с головой.
 Все еще продолжая смеяться без умолку, мы выбрались на берег. Марина фыркала как кошка, чем очень меня повеселила, и отбрасывала с лица мокрые пряди.
 Я был очень счастлив. Можно сказать, как никогда. Я говорю «можно сказать», потому что на самом деле почти как никогда. Мой личный апогей счастья зашкалил так только один раз, когда лет в пять я залез под новогоднюю елку и обнаружил там подарки. Меня радовал и свежий соленый ветерок, и закатное солнце, освещавшее неспокойные волны полосками дрожащего света. И еще я радовался какому-то новому, незнакомому чувству. Глубоко вздохнув, прикрыл глаза и улыбнулся.
- Больше с тобой на деньги не играю, махинаторша, - почти счастливо произнес я. В ушах у меня шумел прибой.
- Тогда будем играть на желания, - хитро прищурившись, предложила Марина. Ее зеленые глаза блеснули. – Продуешь – поплывешь вон до тех буйков.
- Эй, я не так хорошо плаваю, - запротестовал я, открывая глаза. Плавание – абсолютно не мой конек, и я не стыжусь в этом признаться. Ну, может, совсем чуть-чуть. – Тебе придется спасать меня.
- Или дать утонуть, - философски заметила она. И снова засмеялась. У нее определенно было какое-то извращенное чувство юмора.
- Хочешь, чтобы я утонул? – я сделал вид, что обиделся. Порой с ней совершенно нельзя быть серьезным.
- Сплю и вижу, - последовал невозмутимый ответ.
Однако, увидев мое вытянувшееся лицо, Марина фыркнула и ободряюще толкнула меня плечом.
- Эй! Конечно, я не могу допустить, чтобы ты утонул. Мне слишком нравятся твои плавки, - утешила она меня. Только не очень успокоила.
В отместку я принялся ожесточенно щекотать ее. Я понимал, что веду себя как ребенок, но у меня было так светло и радостно на душе, что я ничего не мог с собой поделать. Марина творила с моими мозгами что-то непонятное. Но особого сожаления по этому поводу я не испытывал.
 Однако и здесь вышел облом: Марина не боялась щекотки. Нет, вы представляете? Совсем! Просто по нулям. Поди-ка разберись с этой девицей. Не сработала даже моя фирменная щекотка под ребра. Вместо того, чтобы задергаться и залиться хохотом, она после непродолжительной борьбы опрокинула меня на лопатки и прижала к земле.
- Я поддавался, - не слишком убедительно заявил я, безуспешно пытаясь подняться. Но Марина держала меня крепко.
- Ага, - усмехнувшись, сказала она. Мы смотрели друг другу в глаза. Неожиданно она наклонилась ко мне и поцеловала – долго и ласково. У меня невольно опустились веки. Какая она очаровательная! До этого мы с ней целовались всего несколько раз, и сейчас я едва не замурлыкал от счастья. Мое сердце бешено колотилось. Хотелось только обнять ее покрепче и целовать долго-долго… всю жизнь. Когда наши губы разомкнулись, мы оба с трудом переводили дыхание. Марина напоследок чмокнула меня в щеку и отстранилась.
 Потом я привлек ее к себе, и мы сидели рядышком, так, что соприкасались наши колени. Я обнимал ее за плечи и думал о том, какая потрясающая девчонка Марина и как я ее люблю. Она даже склонила голову мне на плечо и прошептала что-то ворчливо-нежное. Для нее это был прямо небывалый прилив чувств. Я поцеловал ее в ухо и тут неожиданно, почти резко спросил:
- Послушай, Марин, откуда у тебя этот шрам?
Впервые за все время нашего знакомства я задал ей этот вопрос серьезно. С твердым намерением получить ответ. Нет, конечно, я тормошил ее и раньше, но она, как правило, только отмахивалась от меня:
- Старая история.
Дело в том, что на правой щеке у нее красовался большой белый шрам – я забыл сказать об этом. Он начинался где-то в районе скулы и спускался почти идеальным полукругом до уровня губ. Он не выглядел отталкивающе, но так или иначе бросался в глаза. У меня этот шрам вызывал очень странные впечатления. Я даже никогда не целовал Марину в эту щеку – мне почему-то казалось, что ей будет больно от этого. Иногда я осторожно касался ее шрама рукой, но тут же отдергивал ее, как будто боялся потревожить открытую рану. Порой Мариша бессознательно касалась шрама пальцами, и тогда лицо ее принимало немного болезненное выражение. Это лишь укрепляло мою идиотскую мысль насчет того, что ей становится больно от прикосновений.  Я часто гадал, где она могла заработать этот шрам. Свои шрамы – на колене и бедре – я получил в обычнейших бытовых неурядицах. Например, лет в тринадцать на полном ходу упал с велосипеда и здорово поранился. А еще раньше сильно поцарапался, когда лез на дерево за яблоками в огороде у бабушки. Но как можно умудриться вот так, лицом… Однажды, когда я был особенно настойчив и порядком достал ее, Марина бросила коротко и раздраженно:
- С пирса прыгнула неудачно. Давно еще.
Звучало вполне правдоподобно, но я не чувствовал искренности в ее словах и понял, что она говорит неправду. Больше я не тряс ее, ведь было очевидно, что ей неприятно об этом вспоминать. В таких случаях лучше не теребить человека, не тянуть за язык, пока сам не разговорится. Так меня всегда учила мама. Это я знал очень хорошо. Да, я не тупица, и правила вежливости в таких ситуациях мне были прекрасно известны, но сейчас, в этот самый момент, слова слетели с моих губ прежде, чем я успел удержать их. Какой-то части меня нужно было знать.
 Марина перестала улыбаться. Глаза ее потемнели и вдруг стали пустыми, как латунные дверные ручки. Непроизвольно она дотронулась до шрама на щеке и издала странный свистящий звук – как будто кто-то с силой ударил ее в живот. Я был готов к фонтану сарказма, но вместо этого она лишь тихо спросила:
- Ты хочешь услышать про шрам?
 Я едва не вздрогнул – настолько усталым, безжизненным, невыразительным сделался ее голос. Тем не менее я не колебался:
- Да.
- Зачем?
Она посмотрела на меня, но ее опустошенный взгляд был, вероятно, обращен внутрь. Белый шрам отчетливо выделялся на загорелом лице.
- Я… хочу помочь тебе.
Она стала смотреть на море.
- Шрамы, оставленные злым колдовством или любовью, никогда не заживают… Слышал эту песню? Кажется, это Адель. Послушай ее, и ты все поймешь.
 Я молчал. Бывают моменты, когда лучшее, что ты можешь сделать – промолчать. Сейчас был именно такой.
- Злое колдовство и любовь… По сути, это одно и тоже, тебе не кажется? Отнимает часть твоей души, а иногда и всю целиком, и ты уже никогда не будешь прежним… Черная магия и любовь… о да… - Марина прикрыла глаза, и я подумал, что она потеряла нить разговора. – Это долгая история. Максим, мой парень оказался козлом.
Волны разбивались о берег и откатывали назад – печальный звук.
- Его звали Денис. Мы познакомились, когда я перешла на второй курс. Ну, догадываешься? Это была любовь на всю жизнь. Как у Пушкина: «Я знаю, ты мне послан богом, до гроба ты хранитель мой…» - она усмехнулась. Бледный призрак ее былой циничной усмешки. – Я писала ему письма. Я даже читала ему Цветаеву. Я думала, что начинается моя Великая Сказка. Наверное, в этом состоит ошибка многих: всегда помнится только Великая Сказка, а не то, что обычно бывает после нее. Я была уверена, что встретила свою судьбу, что мы созданы друг для друга, и придумала имена троим нашим детям.
 Марина рассмеялась, слегка истерически. Я никак не мог понять, как все это связано с ее шрамом. Мысли тут же унесли меня в другое направление. Никогда раньше я не расспрашивал Марину о ее прошлом. Ну, вы знаете – в духе, был ли кто-то до меня, и к чему это привело, и как, и что. Сперва боялся показаться бестактным, потом опасался, что запишут в ревнивцы. Ну, допустим, был. В конце концов, под подушкой у каждой красавицы спит ее прошлое (я прочел это еще давно в какой-то книге). Но что это за прошлое? Теперь у меня появилась возможность это узнать.
- Но это не имеет отношения к моей истории, - сказала Марина, словно читая мои мысли. – Так вот, про шрам. Это случилось прошлым летом. Нам обоим хотелось, чтобы наша Великая Сказка началась всерьез. Признаний и Цветаевой было уже недостаточно. И вот мы с ним стали жить вместе. Нашли квартиру где-то у черта на рогах и… так все и началось. Предел мечтаний для девятнадцатилетней идиотки.
  Знаешь, Макс, все было совсем не как в кино. У нас постоянно текли краны, по столу гуляли армии тараканов, а соседи оказались самыми настоящими алкашами, и каждую ночь мы имели удовольствие слышать, а то и лицезреть офигительные концерты, не обходившиеся без наряда полиции и пары-тройки пробитых голов. Что еще тебе рассказать? Ну, еще у нас не было кровати. Ее просто некуда было поставить. Спать и заниматься другими интересными вещами вдвоем на раскладном диване жутко неудобно, но меня это не очень трогало, так как это была любовь. Понимаешь? Это была любовь.
  Она опустила голову и обхватила себя руками, точно пытаясь согреться. Взгляд ее по-прежнему был прикован к волнам.
- Ден был художником. То есть… так считал он. А с ним вместе и я. Иногда он рисовал весь день напролет, и запах краски, казалось, въелся во все, что только можно. Он хотел серьезно заниматься искусством, но… что-то… тогда я не понимала, потому что для меня он был гений. Васнецов, Шишкин и Айвазовский в одном лице. По правде, когда я смотрела на его картины, они не совсем впечатляли меня. Даже так: они совсем не впечатляли меня. Я объясняла себе, что все это потому, что я разбираюсь в живописи как свинья в апельсинах, и мне еще расти и расти до такого талантливого, одаренного и необыкновенного человека, как мой парень. Так думали мы с ним. Понимаешь, Максим, выставки Дена проваливались одна за другой, критики смеялись над его работами. Он впадал в депрессию, а я утешала его как могла. Он говорил, что я его муза, его солнце, его свет в жизни… Как-то так. Для меня он был гений, невзирая ни на что, неоцененный и непризнанный, но гений. И я была готова на все, чтобы сделать своего гения счастливым.
 Таким образом, Денчику пришлось поубавить обороты. Серьезное искусство было для него закрыто, и ему приходилось работать в каком-то издательстве, рисовать иллюстрации к сказкам. Как тебе, Макс? Гадкий утенок, Спящая красавица, Кот в сапогах, Белоснежка… Ты только представь себе, по всей стране детишки читают сказки с картинками, нарисованными руками моего бойфренда. От такой мысли согреется даже самое черствое сердце.
  Пацаненок лет шести, в «нырятельной», как я ее называл, маске с разбегу бухнулся в воду. Вслед ему донесся встревоженный женский окрик.
- Сначала была масса восторгов, счастья и Цветаевой. Я была дико счастлива, когда просыпалась по утрам рядом с ним. Я носила ему кофе и клала под голову его рубашку. Я целовала его в глаза – в один и во второй, когда нужно было его разбудить. Я щекотала ему шею ресницами. Иногда ночью я просыпалась и могла смотреть на него часы напролет. Просто потому, что МНЕ НРАВИЛОСЬ смотреть на него. Ты когда-нибудь плакал от счастья? Когда я смотрела на Дениса, мои глаза наполнялись слезами. От осознания того, какая же я счастливая, что нахожусь с ним рядом.
  На миг ее озаренное вечерним светом лицо стало беспомощным, измученным, исхудалым, с заострившимися чертами, погруженным в себя. Она как будто постарела на много-много лет.
- Знаешь, я не понимала одну вещь. Одну-единственную. Есть… есть люди, для которых самолюбие всегда будет превыше всего остального. Всегда. Думаю, Ден чувствовал себя неудачником. Со всеми этими Белоснежками и волками. Он был уверен в своей гениальности не меньше, чем я. И ему было тяжело. Я ничем не могла ему помочь, только напоить кофе и вытереть нос, когда он ломал кисточки и кричал, что он бездарность и ему лучше немедленно утопиться. Таким образом, я не могла быть ему полезной.
  Ее пальцы потянулись к шраму.
- Но беда в том, что он не просто чувствовал себя неудачником. Он им БЫЛ. И в какой-то момент – я не заметила, в какой – я стала раздражать его. У меня все складывалось достаточно неплохо. Я никогда не подчеркивала это, но он все видел. Ден стал отдаляться от меня. ВОЗВЫШАТЬСЯ надо мной. Я больше не могла говорить с ним так, чтобы он понимал меня. Всюду был этот запах краски. Он все чаще закатывал истерики, хлопал дверью, впадал в депрессии. Я всякий раз бежала за ним, умоляя вернуться, потому что я боялась потерять его. Он делал мне одолжение и возвращался. Снова была муза, снова был свет в жизни. И была Цветаева. Однажды, когда мы пришли домой после вечеринки, я осмелилась сказать кое-что. Он тогда здорово выпил и весь вечер прямо при мне клеился ко всем находящимся там девицам. Я очень страдала. Дома я не выдержала и предложила ему расписаться. Завтра же. Не откладывая. Ден взбесился. Он что-то кричал мне. «Совсем свихнулась, мы не можем себе этого позволить, ты хочешь окольцевать меня, сделать рабом». Все, что он нес, была полная чушь, он был пьян, я это понимала, но все равно я едва сдержалась, чтобы не ударить его. В тот день я впервые ушла. И всю ночь не находила себе места. Я ругала себя, называла бесчувственной сукой, мне не нужно было доводить его до такого, не нужно было уходить, ведь он такой нервный, такой чувствительный… У него тончайшая и благородная душа, а я так с ним обошлась. В общем, утром я пришла к нему и долго вымаливала прощение. Денис согласился простить меня, и мы помирились.
  Марина покачала головой. Ее глаза застыли. Я осторожно накрыл ее руку своей, но она резко отдернула ее.
- Я знаю, что вела себя как идиотка! Это была наша первая крупная ссора. Больше я не заговаривала с ним о нашем будущем. Мне казалось, что если я опять выведу его из себя, он меня бросит. Этого я боялась больше всего на свете. С живописью у него все так же не ладилось. Думаю, он знал, что бездарен, но боялся признаться в этом даже самому себе. Это всегда страшно. Все чаще он стал водить домой каких-то приятелей, знакомых. Почему-то когда меня не было дома. Мне это казалось странным. Разве могут быть от меня секреты у человека, который клялся мне в вечной любви и за которого я хотела выйти замуж? – Марина горько и безжизненно усмехнулась.
  Позади раздался громкий крик. Мы оба повернули головы, но это всего лишь ссорились где-то на пляже малыши. Мне было тяжело слушать Марину. Каждое ее слово отчаянно кровоточило, и я видел, как ей трудно говорить об этом.
- Наверное, ты его очень любила, - грустно сказал я.
- Потом я узнала. Мне не хотелось в это верить, но все было налицо. Ден постоянно вертелся в творческой тусовке, а там, как ты догадываешься, много чего интересного. И кого. Он встречался с другими музами у меня за спиной. Водил их прямо к нам домой. Я была убита. Я отказывалась верить. Мне казалось, эти муки убьют меня. Я убежала в общежитие и проплакала всю ночь. Утром решила поговорить с ним начистоту. За его измены я уже начинала ненавидеть его, но продолжала любить, и поэтому не могла оставить все вот так. Я не представляла, как буду жить без него. Я поехала к нему. Он был дома. Он видел, в каком я состоянии и все понял. Я была уверена, что он одумается, попросит у меня прощения, и мы будем жить счастливо. Может, он даже сделает мне предложение, когда поймет, когда прозреет… Я сказала, что нужно решить, что мы будем делать дальше. Сказала, что так продолжаться не может. Денис был немного с похмелья, и на нем был этот его гребаный махровый халат, который я просто не выносила. Не знаю, почему. Но я ненавидела его. Денис выслушал меня и спросил, что, собственно, меня не устраивает? Он художник и творческий человек, и ему нужно вдохновение. И каким путем он его получает – не мое дело. Я сказала, что если у него кто-то есть, я имею право знать это и поставила вопрос ребром: или я, или его подружки. Денис пришел в ярость. Кричал, что он, черт возьми, мужчина и свободный человек, и может делать все, что пожелает. Что я не должна вмешиваться в его жизнь, он талант, и я обязана считаться с его потребностями… И я взорвалась. Наверное, во мне накопилось слишком много, и я больше не могла держать это в себе. Я сказала, что он – скотина, и я жалею, что познакомилась с ним. Слишком, слишком много всего, Максим. Я заявила ему, что он неудачник и бездарный мазила, и что не нужно прикрывать свою бездарность постоянным кризисом и тем, что его никто не понимает. Наверное, все, что наговорила, было несправедливо, но… по-моему, в этом была известная доля правды. И немалая. Ден затрясся и отвернулся от меня. Я пришла в ужас от того, что наговорила. Я понимала, что задела его за живое. Мне не следовало говорить это. Я едва не заревела. Мне было так стыдно, у меня задрожали руки… Я окликнула его, но он не ответил. Была такая жуткая тишина… Я подошла к нему и попыталась обнять, и он резанул меня ножом для бумаг. Прикольный такой нож, его ему кто-то привез из Египта, на нем еще был нарисован дурацкий верблюд. Он ударил меня ножом, как будто я собиралась задушить его. Как будто я прокаженная и хочу его заразить. Ты улавливаешь?
- Да, - тихо отозвался я, не зная, что еще сказать. Я представил, как Денис замахивается на Марину ножом, и бессознательно стиснул ее запястье. Она не отреагировала.
Неподалеку от нас толстый мужчина в красных плавках учил плавать троих своих детей. Все четверо брызгались и весело хохотали. Самая младшая на вид девочка пыталась вскарабкаться отцу на плечи. В самый разгар веселья к ним подошла сердитая черноволосая женщина. И отец, и дети немедленно успокоились и принялись мирно барахтаться на волнах. Я пришел в некоторое замешательство от такого синхронного усмирения буйства. Похоже, мама в этой семье была суровая.
- Я плакала, - продолжала Марина после долгой паузы. – Плакала, как маленькая. Не от боли, вовсе нет, хотя мне было чертовски больно. Я упала на колени, ухватилась за его штанину и начала умолять простить меня, а кровь все текла и текла, и растекалась по полу… В общем, отвратно все вышло. Он вырвался и убежал в ванную, вырвался с такой брезгливостью и отвращением, словно я была бешеной блохастой дворнягой. Он не выносил крови, ранимая душа. Его стошнило. Я слышала, как его рвет. Потом он вышел, швырнул мне полотенце и сказал, что с него хватит. Что он не желает меня больше видеть и чтобы я катилась ко всем чертям. Он здорово разъярился. Спрашивал, как я могла так с ним поступить, зачем причинила ему такую боль. Говорил, что я не имела права. Вот так, у МЕНЯ на щеке был глубокий разрез, а ОН спрашивал меня, зачем Я сделала ЕМУ больно.
- Ох…
- Он выгнал меня как собаку. Я ушла, все еще прижимая полотенце к щеке. Мне наложили двенадцать швов, и на этом окончена история моего знаменитого шрама, доволен ли ты, Максим? – спросила она с горечью и злобой, глядя на меня почти враждебно. Из глубины ее зрачков всплывало отчаяние. Рука ее потянулась к шраму и принялась тереть, тереть, тереть…
Я был очень подавлен, но, чтобы не молчать, спросил:
- Ты видела его потом? Он не пытался с тобой связаться?
- Нет, - ответила Марина. – И в сущности, я не испытывала сильного желания. Сейчас он кажется мне очень далеким. Как будто прошел не год, а тридцать лет. Сейчас для меня Денис – как пятнышко на горизонте. Но знаешь, что хуже всего? Я считала его необыкновенным, несчастным, непонятым. И даже когда мне зашивали щеку и меня рвало от боли, я продолжала считать его таким.
Я не знал, что мне сказать.
- И больше я не чувствую ничего. Ни-че-го. Внутри пусто, как будто я полая. Я думала, НАДЕЯЛАСЬ, что это история, которую я тебе рассказала, причинит мне боль. Но нет. Внутри только пустота. И больше ничего.
  Она замолчала. Море вновь поменяло цвет и стало таким же, как небо. Люди завозились, собирая вещи и подстилки, многие уже уходили с пляжа, но несколько человек по-прежнему бултыхались в воде. Стало заметно прохладнее. Я сидел рядом с Мариной и чувствовал, что сейчас она очень далеко от меня. Мне пришло в голову, что, скорее всего, я значу для нее так мало, что после этого она покинет меня. Внезапно больно кольнуло сердце. Это было странно. На сердце я никогда не жаловался. Не успел я это подумать – вновь укол. И снова. На этот раз острее. Как будто кончиком ножа.
Ножа.
Ножа, которым парень по имени Денис, которого я никогда не видел и, надеюсь, не увижу, ударил по лицу Марину.
Я протянул руку и сжал ее запястье.
Она слепо повернула голову и посмотрела на меня больным, угасшим, ничего не выражающим взглядом.
И вдруг ее глаза расширились. Расширились от изумления. Она смотрела на меня как на нечто, поразившее ее до глубины души.
- Ты… плачешь?
Меня окатило синей волной удивления.
-Я? Плачу? Нет.
Марина поднесла руку к моему лицу и осторожно провела пальцем у меня под глазом. Затем показала что-то. Маленькая, прозрачная, светлая капелька. Я взирал на нее так, словно не понимал, что это такое.
- Ты плачешь.
Тогда уже я провел рукой по глазам и вдруг обнаружил, что вся она мокрая от слез.
 Я растерянно взглянул на Марину.
 Она выглядела озадаченной не меньше меня.
 Внезапно она вскочила и бурей промчалась к кромке воды.
- Постой! – крикнул я ей вслед, но она уже нырнула. Я не бросился следом за ней. Не знаю, правильно ли я сделал. Правда, не знаю. Но в тот момент мне казалось, что правильно.

                *   *   * 
Солнце уже скатилось за край моря и даже места не угадывалось, где оно утонуло. Небо стремительно темнело, над горизонтом протянулась длинная полоса почти апельсинового цвета. Пляж опустел. Из города до побережья доносилась приглушенная расстоянием музыка. Мотивчик был знакомым – песня из последней хит-десятки, повествующая о любви безнравственной кокетки к законченному эгоисту. Любовь, разумеется, кончилась ничем, оставив в виде последней любезности слова для песни. 
 Я подпер рукой подбородок и стал смотреть вперед. Я надеялся увидеть ее.
 И я ее увидел.
Марина стояла на пирсе, по-видимому, готовясь к прыжку. Мгновение – и она мастерски, точным движением, характерным, пожалуй, для звезд университетского спорта или профессиональных синхронистов, нырнула в воду. Сейчас она казалась настоящей спортсменкой. Невольно я залюбовался ей.
В руке я сжимал маленький, очень удобный плеер. И проигрывал он мне одну-единственную песню.
Через несколько минут Марина вышла на берег. Вода ручьями стекала с ее длинных прядей. Белый шрам на щеке отчетливо выделялся в густых сумерках. Увидев меня, она остановилась и посмотрела с таким любопытством, как будто видела впервые.
Какие у нее глаза, в очередной раз бестолково подумал я. Зеленый огонь, прожигающий насквозь…
Я шагнул к ней и поднял руку, в которой был плеер.
Она вскинула брови.
Так, друг напротив друга, не говоря ни слова, мы простояли, наверное, около минуты. Марина хотела что-то сказать, но я опередил ее:
- Я послушал, о чем пела Адель. Знаешь… я думаю, она была неправа.
- Неправа?
Я подошел ближе. Марина склонила голову.
- Злое колдовство, конечно, трудно рассеять… Нужно знать необходимые добрые заклинания. Но шрамы от любви могут зажить. Я точно знаю. Их можно исцелить.
- Вряд ли.
- Нет, можно.
Еще одна пауза.
- И как же их можно исцелить?
Море позади вздыхало и шумело, точно подсказывая ответ.
Откуда-то к нам подошла собачка. Постояла, печально принюхиваясь. Покрутила хвостом. И ушла.
- Так как же их исцелить, Максим? – тихо и с тоской спросила Марина. Ее голос стал почти таким же трескающимся и ломким, как в те минуты, когда она рассказывала мне о Денисе.
- Есть одно средство, - ответил я. – Только это непросто. Шрамы заживают от того, чем были нанесены.
Она не отрываясь смотрела на меня.
- Любовь, - сказал я. – Они исцеляются любовью.
Ветер бросал нам в лицо соленые брызги.
- Любовь, - повторила Марина, прожигая меня взглядом.
- Да. Надеюсь, ты еще встретишь ее, - грустно произнес я. На душе стало тоскливо. – Тогда твой шрам заживет.
Она прищурилась.
- Обещаешь?
Подумав, я кивнул.
Теперь уже Марина шагнула ко мне. Звуки побережья куда-то отодвинулись, все стало неважным. Всего один шаг…
Наши лица были совсем близко друг к другу.
- В таком случае, я уже нашла ее. И мой шрам заживает.
Она провела рукой по моей голове от затылка ко лбу и поцеловала – долгим, сладостным поцелуем.
 И я понял, что не так уж заметен у нее на лице белый полукруглый шрам…