Брошенная колея

Александр  Иванов

БРОШЕННАЯ   КОЛЕЯ

Рассказ

Олег лежал на спине, пришпиленный к жесткой кровати иглами капельниц, по которым в него медленно втекала какая-то мутноватая гадость. Смешиваясь с  кровью, она позволяла ему слегка притормаживать перед гостеприимно распахнутыми настежь воротами небытия. Во всяком случае, так уверял его крупноголовый и смуглолицый врач-хирург, чей басовитый заунывный голос напоминал голос местного священника, приглашенного на отпевание покойника.
Верил ли Олег ему? И да, и нет. Его сознание, оторванное от тела, слегка покачивалось в вышине, подобно воздушному шару в зыбком поле ветровых потоков. Слова окружающих не проникали вглубь, а трепыхались снаружи, как бабочки на светящемся оконном стекле. Он не столько слышал то, о чем ему говорили, сколько догадывался об этом.
После операции прошли, кажется, сутки. Боясь перегрузить утомленное беспробудной работой сердце, Олега оперировали под местным, а не общим наркозом.  Когда нижняя часть тела стала бесчувственной, задубела, будто основательно пропитанная консервантами, хирург с таинственной улыбкой взялся за скальпель.
Скосив любопытствующий глаз ниже собственного пупка, Олег наблюдал, как он лихо располосовывает его живот, обнажая замершие в тревожном ожидании внутренности. Перед этим у них состоялся  разговор.
– Вот здесь надо подчистить, а вот здесь вообще убрать, – тыкал  он длинным и гибким пальцем в какие-то неясно обозначенные на рентгеновском снимке места.
– А иначе никак? – робко, с тайной надеждой вопрошал Олег, хотя, доведенный мучительными болями до отчаяния, готов был ко всему.
– Никак. – Хирург помедлил, пожевал губами. – Да вы не беспокойтесь, все будет хорошо. – Профессия понуждала его обещать больше, чем позволяли возможности, и они оба понимали  это. Но предпочитали не обсуждать варианты, чтобы не сломать тонкую грань доверия, возникшую между ними.
Созерцание собственных внутренностей – занятие мало увлекательное. Вслед за скальпелем хирурга старшая медсестра укладывала в обнаженную рану тампоны, четко считая вслух, сколько их туда уже уложено. «Ага, – подумал Олег, – это она для того, чтобы я не улизнул с операционного стола с каким-нибудь тампоном. Не дождется! Сам прослежу за соответствием дебита кредиту».
Хоть и местный наркоз, но ко сну вскоре стало клонить отчаянно. Стоящий у изголовья анестезиолог был бдителен. Едва глаза Олега плотно закрывались, как дверцы сейфа, где хранятся сокровища, он тут же принимался хлопать меня ладонями по щекам, будто боялся, что я засну навсегда. Смерть больного в операционной чревата для врачей серьезными разборками. А вот за ее пределами совсем иначе. Там все грехи обычно списываются на самого больного, чьи органы, дескать, подвели, подкачали. Это правило действует издавна. Олег обратил на него внимание еще в рассказах Чехова, знавшего всю подноготную медицины. Поэтому бесцеремонность, с которой анестезиолог хлопал по его физиономии, была для Олега вполне объяснимой.  А раз так – чего ж роптать?
В общем, получая легкие оплеухи, вздрагивая и опять погружаясь в дрему,  он и не заметил, как ему все, что надо было, вырезали, убрали, где надо было, наложили шов, и его тело перебазировали на каталку.
Постепенно наркоз сдавал свои позиции. Вместе с обретением чувствительности Олег все сильнее ощущал проникающий в каждую клеточку холод, словно на лютом морозе с него медленно, начиная с ног, стягивают одеяло. Уже в коридоре его тело, как в ознобе, стала бить противная крупная дрожь, унять которую, сколь он ни пытался, ему не удавалось. Окружающее виделось в легком, колышущемся тумане.
Надо ним узкой светлой полоской, словно тающий серп утренней луны, склонилось лицо жены.
– Как ты? – голос у нее тревожный, знать, выглядел Олег хуже некуда.
– В п-п-п-п… – лепетал он, стуча зубами, не в состоянии даже произнести простейшее – «в порядке», чтобы успокоить ее. При этом, как ему казалось, ободряюще улыбался, хотя на самом деле жалкая судорожная гримаса выдавала его с головой.
Ника, жена Олега, человек мягкий и деликатный, резкого слова от нее не услышишь, а тут что началось!.. Коридор сотрясался от поднятого ею шума, как будто по нему шла бронетехника. Медсестры, врачи, не занятые на операции, повыскакивали из своих закутков и устремились к палате, куда Олега уже завезли. Перво-наперво стали мерить артериальное давление. Оно было очень низкое, но все-таки чуточку выше, чем у трупа. Да и пульс едва переваливал за тридцать.
– Быстро – спирт, компрессы, растирание! – командовала Ника, видя, как бестолково суетятся напуганные ею медсестры.  – Электропледы у вас есть? Нет? Безобразие!
Олег удивился: откуда в ней вдруг появилась такая манера приказывать? За многие годы совместной жизни он не замечал ничего подобного. И потом, она же гуманитарий, поэт до мозга костей,  а тут медицина… Или гены отца, военврача, в критический момент пробудились?
Оказывается, спирт хорош не только тогда, когда его принимаешь внутрь, о чем после операции и думать-то было грешно. Попадая при растирании в кровь, он заставлял ее хоть как-то шевелиться.  Перестук зубов, напоминающий морзянку, прекратился. Но Олег еще не решался заговорить, боясь оконфузиться. Тепло входило в него слишком медленно, чтобы ощутить возвращение к жизни.  Пульс и давление вели себя таким же образом. Он был то ли полумертвым, то ли полуживым.
Как ни билась жена, как ни старался под ее напористым влиянием медперсонал, сдвинуться с этой промежуточной грани все не удавалось. Состояние, надо сказать, премерзкое.  Особенно тяготила бесплодность затрачиваемых на него усилий. «Не в коня корм», –  с огорченной ухмылкой думалось Олегу.
А вообще-то мысли текли вяло и беспомощно, как и кровь по сосудам. Без четких очертаний, размытые, размазанные, словно манная каша по тарелке. Олег то проваливался в дрему, то выплывал из нее.  Себя почему-то было не жалко. Жалко тех, кто возился с ним. Прежде всего, жену. Вот уж намучилась из-за него, бедняжка!
Болезнь обострилась недели две назад. До этого она присутствовала в нем, но не мешала. Устроившись в уголочке, вела себя скромненько,  не слишком досаждая, как хоть и незваная, но не слишком нахальная гостья. Олег с ней смирился, пусть обитает, зачем давать ей пинком под зад? К пятитидесяти годкам пора обзаводиться какой-нибудь болезнью, а то как-то даже не солидно. Встретишься со сверстником, он тебе с таким смаком о целом букете болячек, как прежде о любовницах, поведает, а ты здоров до неприличия, поделиться нечем.
Однако болезнь потихоньку укрепила свой плацдарм и, наплевав на негласный пакт о мирном сосуществовании, – как долбанет! Пригрел змею за пазухой…
Вышло это так некстати! Ника улетала на конференцию в Москву, кроме того, Олег только-только заключил с издательством контракт, где жестко оговаривались сроки  создания книги о выдающемся ученом-физике, сотворившем настоящее чудо – систему аппаратов, с помощью которых можно безошибочно прогнозировать погоду как в целом на планете, так и в любой части света на пятилетний период. Прошедшая апробацию эта система аппаратов вызвала настоящую сенсацию среди мировой научной общественности, встревоженной глобальными изменениями климата,  и ее уже выдвинули на Нобелевскую премию.
– Может, мне сдать билет? – Ника выжидающе смотрела на Олега, поблескивая бирюзой чуть прищуренных глаз.
– Еще чего! Лети! Поболит и перестанет. Болезни только покажи, что боишься, только начни  суетиться вокруг нее, и она тут же сядет на шею.
Ника еще посопротивлялась малость, но настаивать не стала. Знала: уж если Олег что сказал, то назад хода не даст.
Сколько раз эта его негибкость, упрямое нежелание идти на поводу соблазна что-нибудь изменить, играли с ним злую шутку, однако ничего поделать с собой он не мог.  Однажды выступив в роли человека, который незыблемо придерживается высказанного им решения, и, получив в награду несколько жидких аплодисментов, Олег прирос к этой роли, как банный лист к известному месту.
Но вскоре после отъезда Ники его так прижало, что пришлось срочно ложиться в больницу. Сообщать ей об этом или нет? Пока он  ломал голову, склоняясь то в одну, то в другую сторону, его друг, Игорь, постарался, проявил, так сказать, заботу. От него она узнала не только о том, что Олега вот-вот повезут в операционную и хирурги уже во всю точат кривые ножи, но и о будто бы готовящемся им завещании,  которое он не может составить без ее присутствия. Ника ужаснулась: значит мужу совсем плохо, значит, положение чрезвычайно опасное, если даже об этом зашла речь. Ведь прежде они, полагая, как и все, жить вечно, никогда ни о каких завещаниях меж собой не толковали.
От Олега Игорь держал это в тайне. Авантюрист по природе, он из благих побуждений заваривал кашу, которую потом, чертыхаясь, расхлебывали его друзья.
Обратный вылет в Бишкек у Ники через неделю, а завтра выступление на международной конференции. Она до сих пор удивляется, как ей удалось поменять билет, мотаясь по всем авиакассам Москвы, найти себе замену для выступления, ни с кем не поссорившись и никого не подведя, и ночным рейсом улететь спасать мужа.
– Ты не представляешь, каких нервов мне это стоило, – говорила Ника, присев на краешек больничной койки и смотря на Олега то ли жалостливо, то ли с укором. – Нас разместили в Переделкино, оттуда можно добраться в аэропорт только на собственном транспорте. Такси? Московские таксисты столько заламывают, что легче утопиться, чем расплатиться. И вот ночью, представляешь, я добиралась до электрички через кладбище. Темно, месяц ущербный, напарываюсь  на кресты, памятники, свет какой-то призрачный, слюдяной… Деревья старые, скрипят от ветра, и такое впечатление, будто это кости мертвецов скрипят, будто они сами вот-вот встанут из могил и окружат меня со всех сторон, станут хватать за руки, за волосы…  Ох, и натерпелась я страха!
Такой уж у нее, как и у всех женщин, пунктик: обязательно находить поводы, чтобы вызвать к себе жалость. Даже, когда жалельщик, вроде меня, сам на нуле.
– Бедненькая! Ты уж извини, – Олег с трудом шевелил губами, из последних сил чувствуя себя виноватым – ведь это ради него Ника шла ночью через кладбище и подвергала себя опасности.
– Ничего, ничего, – великодушно запротестовала она. –  Просто я хотела отвлечь тебя  от дурных мыслей. Хуже всего, если человек полностью погружен в свою болезнь. Чтобы выдворить ее из собственного тела, надо сопереживать другим. Тогда зависть переест ей хребет, и ты сразу будешь здоров как бык.
– Психотерапия на розлив – так это называется? – попытался пошутить он.
– Ого! Прорезалась склонность к метафорам. Значит, явно идешь на поправку. С тобой, чувствую, уже и на серьезные темы говорить можно.
– Давай завтра. Я что-то устал, спать хочу. Надеюсь, ничего срочного? – Олегу думалось, что возникли какие-нибудь вопросы, касающиеся его писательской  деятельности.  Он еще не знал, чем  обернется для него телефонная авантюра Игоря.
– Конечно. Ты отдыхай, – Ника поднялась, – я утром приду.

Ночка выпала ему с шулерскими замашками. Играя краплеными картами, она вместо нормального сна то и дело подсовывала всякие кошмары на кладбищенские темы. Сначала привиделась тихая, задумчивая Ника, бродящая меж надгробными памятниками в поисках могилы Анны Ахматовой. Она легко переступала через временные преграды, и потемневшие, с едва различимыми надписями памятники светлели перед ней, четко проглядывали имена давно ушедших литераторов, чьи  произведения когда-то были известны всей стране, а ныне, увы, позабыты, как высохшие колодцы пустыни.
Шел первый час ночи, когда обитатели могил выходят на поверхность, чтобы отвлечься от своих повседневных загробных дел, размять затекшие суставы, переброситься словцом с кем-нибудь из своих навеки определенных для них соседей. Вся устремленная к одной цели, Ника не обращала внимания на говорящих,  спорящих, безмолвно сидящих с запрокинутыми в звездное небо черепами.  Но вот, что-то учуяв, она потянула вздрогнувшими ноздрями воздух и тут же повернула в заросшую папоротником боковую аллею. В ее глубине сидела на скамейке великая поэтесса, с наслаждением затягивалась сигаретой, чего не позволяла себе при жизни, и выпускала тонкую струйку ароматного дыма. «Я знала, что ты придешь этой ночью, – сказала она подошедшей к ней Нике. – Пора передать тебе тот священный талисман, который вопреки косности общественного мнения вознес мою поэзию на гребень славы, а теперь по достоинству вознесет и твою. Ты готова принять его, принеся в жертву все, что есть у тебя сегодня? Кроме поэтического таланта, разумеется».
Ника в смятении задумалась. Она была достаточно честолюбива, чтобы мечтать о литературной славе, но вместе с тем слишком ценила свою нынешнюю жизнь, чтобы пожертвовать ее радостями ради взлета на Олимп поэзии. Ахматова терпеливо ждала, потягивая сигарету, для нее время не имело того значения,  что для живущих на земле.
В этот момент до них донеслись скорбные звуки похоронного марша.  «Уже по ночам хоронят, – с мрачной улыбкой  заметила Ахматова. – Сиротских душ все больше становится».
На лице Ники вдруг промелькнул испуг. «Я еще вернусь», –  и она стремглав, взлетая над кустами и памятниками, понеслась туда, где вершился обряд погребения.
Но тут в сновидении Олега пошли темные полосы, как на экране телевизора при нарушении приема сигнала. Когда все прояснилось, он увидел себя, лежащим в роскошном  дубовом гробу, каких удостаиваются только выдающиеся персоны. Вокруг стояли друзья, коллеги, почитатели его таланта, одетые сообразно торжественности и значимости момента в смокинги и вечерние платья, будто они приглашены в Большой театр на премьеру Лермонтовского «Маскарада».
Едва смолк оркестр, священник с лицом и голосом делавшего ему операцию хирурга,  в рясе и висящим на груди большим православным крестом  приосанился, что-то пробормотал, готовясь к отпеванию. Лежал Олег, видимо, долго, спина затекла, все болело, пришлось пошевелиться, отчего гроб слегка заскрипел, а черный галстук на белоснежной рубашке съехал вправо. Но никто ничего не заметил.
Отпевание было весьма странным, далеким от церковных канонов. Заунывным голосом священник вещал  о том, что раб божий Олег Павлович Глебов прожил достойную жизнь, денно и нощно трудился, своими литературными творениями  укрепляя веру людей  в духовной важности их земного существования. Покидающий этот мир успел простить всех, кто его обидел, заблаговременно испросил прощения у тех, кого ненароком обидел сам. Ни друзьям, ни посторонним он не остался  ничего должным, все обещания выполнены им сполна. И потому его бренное тело соединится теперь со святою землей, а душа прямиком отправится в райские кущи.
Все вокруг зашевелились, освобождая место кладбищенским рабочим, чьи лица, освещенные лишь тусклым мерцанием звезд, были бесстрастны и деловиты, как у палачей с большим трудовым стажем. Друзья, среди которых выделялся Игорь, черносливовыми глазами и длинным хищным носом похожий на сицилийского мафиози, отошли в сторонку, о чем-то шептались и недоуменно переглядывались. Они явно чего-то ждали.
И вот из темноты, плотным кольцом опоясавшей участников церемонии, вынырнула Ника. Темно русые  волосы у нее разметались, щеки стали пунцовыми от быстрой ходьбы. Видимо, она уже догадывалась, кого хоронят, и поэтому сразу же бросилась к гробу. Наклонилась надо Олегом, прижалась ко лбу губами. И тут же отпрянула, воскликнув негодующе: «Да что вы делаете? Он ведь жив!» – и обратила испепеляющий взор на священника. Тот помедлил, соображая, что же ответить.  «Ваш супруг скорее мертв, чем жив, – наконец, нашелся он. – Главное – у него перед всеми все земные обязательства выполнены. Свободной душе рай обеспечен. Чего ему еще желать? Вон, в каком он блаженном состоянии». – «Выполнены все обязательства? А передо мной? – возмутилась Ника. – Сколько лет он морочит мне голову, обещая свозить на Красное море! Все ему некогда. А теперь, теперь вы вообще пытаетесь перечеркнуть этот его долг. Ничего у вас не получится. Я накладываю вето на всю вашу церемонию похорон и забираю мужа обратно».  Как только Ника произнесла слово «вето», картинка сна стала стремительно съеживаться, как горящий лист чистой бумаги, темнеть и полностью исчезла, словно превратилась в пепел.
Олег проснулся на исходе ночи. Самочувствие было отвратительным. Действие капельниц прошло, и тело разрывалось от боли, особенно там, где еще недавно «гулял» скальпель хирурга. Попробовал терпеть – невозможно. Наконец, догадался: нажав кнопку, вызвал ночную медсестру. После обезболивающего укола опять полегчало. Стало ясно, почему в сновидении  он безропотно лежал в гробу и готовился к отправке в последнюю обитель. На что только не согласишься, чтобы избавиться от невыносимой боли. А если еще добавляется изощренная лесть…  Он понимал, что в реальности ему не светит ни такой роскошный гроб, ни кладбище для выдающихся персон, ни сопровождающие в смокингах и вечерних платьях. Бесы все рассчитывают точно:  заманивая нас, беспротестных, вроде бы в рай,  на самом деле, если удастся, отправляют в ад и оставляют ангелов, призванных оберегать больных и сирых, с носом.   Хорошо хоть Ника успела вовремя вмешаться и отстоять его…

Грань между происходящим во сне и явью бывает настолько тонка и зыбка, что в иной момент легко пересекается, и сновидение или его часть становятся фактом жизни.
Раздумывая над этим, Олег понимал, сколь плохи его дела. Нет, сама по себе смерть не очень-то пугала. Был в ней даже некий магнетизм, как в бездонной пропасти, куда рано или поздно придется упасть. Пугало другое. Он не выполнил своего предназначения.  С рождением сына, посадкой дерева и строительством дома все было в порядке. Да и заповеди профессии своей он тоже, вроде бы, особо не нарушал. Пронзила Олега совершенно неожиданная мысль: его пребывание на земле не сделало по-настоящему счастливым ни одного человека и, прежде всего, жену, с которой прожил бок о бок два с лишним десятка лет.
Конечно, состояние счастья многолико, его можно истолковывать, его можно дарить и воспринимать по-разному.  Но для Олега, несомненно, было одно:  это – когда мир вокруг тебя окрашивается во все цвета радуги, а не только в те, что несут в себе будни, когда обычная радость беспричинно перерастает в восторг, когда чувствуешь, до чего прекрасна жизнь на земле, вобравшая для тебя все самое лучшее…
Бывала ли вот так счастлива с ним, благодаря ему Ника? В первые годы – пожалуй, а потом…   Его поглощали, уводили в сторону дела, дела, дела… И всегда спешные, неотложные… Иной раз, бывало, споткнется, встретив отрешенный или пригасший взгляд жены, на какой-то миг у него защемит сердце, захочется все бросить,  послать к черту, чтобы посвятить ей столько времени, сколько потребуется, но тут же внутренний голос затянет свою шарманку:  на сегодня тобой то-то назначено, на завтра то-то, и все сверхсрочное, неотложное, вот освободишься, тогда… А нынче он вплотную приблизился уже к самому краю, оказался в таком положении, что, может, ни завтра, ни послезавтра больше не будет. А сколько ее желаний, просьб не выполнено, все оставлялось им на потом…
Он вспомнил, как она мечтала побывать на Красном море, понежиться в его вечно теплых объятиях. Великая любительница плавать, Ника прежде обожала Иссык-Куль, но с годами он стал для нее слишком прохладен, встречал то дождями, то ветрами и постепенно отношения между ними разладились.  И ее почему-то поманило Красное море, хотя теплых морей и океанов на планете достаточно. Она несколько раз уговаривала Олега отправиться в те края на недельку-другую, рисовала красочные картинки их пребывания на морском побережье в Египте, как будто все это было уже в яви, но он лишь отмахивался, ссылаясь на занятость, и просил подождать.
Однажды даже пообещал, назначил сроки, и опять что-то не склеилось,  не сложилось… Наезженная колея бесконечной литературной работы крепко удерживала его от любых попыток выбраться из нее и коренным образом изменить течение собственной жизни. Или надо было быть куда более решительным, чтобы преодолеть этот барьер и, посвятив любимой женщине всего себя без остатка, сделать ее  счастливой? Разве это не важнее, думал Олег, чем написанные им книги? Или те, что еще не написаны?
Теперь наступил момент, когда все зависело вовсе не от него и не от доктора, а только от самого Всевышнего. Олегу никогда не приходилось Его ни о чем  просить. Но тут был особый случай. И он обратился к Господу, представив Его в необъятной космической выси с ликом бородатого патриарха всея Руси Кирилла. На какой-то иной, может, более подходящий зрительный образ, его воображение оказалось тогда не способно.
К Нему ежеминутно обращаются с просьбами миллионы людей. Потому следовало быть кратким. И Олег сказал: «Боже правый и милостивый,  позволь мне оставаться в совершенном здравии на этой земле до тех пор, пока я не сделаю свою любимую супругу полностью счастливой, исполнив все ее пожелания. Ради этого я готов, если понадобится, пожертвовать даже творчеством. Помоги только, Господи, выбраться из наезженной колеи вечных писательских забот, и я тут же поверну свою жизнь к означенной цели».
Ему показалось, что тот, кого он представлял в образе патриарха Кирилла, был слегка озадачен. Не таится ли в просьбе какой-то подвох, некий корыстный умысел? Но с легкостью просканировав его, Он убедился: ничего подобного. И все-таки Олег приметил, что легкое облачко сожаления осталось грустить на Высоком челе.

Ночь неохотно шла на убыль. Олега сразу же одолел крепкий, спокойный сон. А когда открыл глаза, было совсем светло. Возле его кровати стояли доктор и медсестра. На их лицах читалось удивление, хотя доктор, как обычно, пытался скрыть его под маской невозмутимости. Ничего не скажешь, профессия обязывает.
– Я же говорил, что все будет хорошо. Кризис миновал, и больной резко пошел на поправку. Как он порозовел, посвежел! Пульс и давление у него в норме, тут и мерить не нужно. Еще немного подлечим, швы снимем – и можно будет выписывать. – В бодром, сипловатом голосе, с характерным, как у священника, подвыванием, без труда угадывалось плохо скрываемое замешательство. Увидев, наконец, что Олег проснулся, доктор обратился ко нему: – Ну, вот, а вы побаивались операции. Надеюсь, теперь убедились, что я был прав? Все идет как по расписанию, даже, пожалуй, с опережением.
Пока он говорил, гордо вздернув подбородок, Олег подготовил в ответ маленькую оплеуху из вертящихся на языке нескольких слов, однако высказаться так и не успел: в палату вихрем влетела Ника.
– О-о-о! – радостно воскликнула она, едва бросив взгляд в мою сторону. – Я чувствовала, что ты, Олег, вот-вот переступишь опасную черту, но совершить такой скачок… После этого невольно поверишь в чудеса.
– Вы правы! – доктор воспринял последнюю фразу как похвалу в свой адрес. – Медицина полна чудес, если, конечно, умело пользоваться багажом ее знаний. Хорошо,  что пациенты и их близкие хотя бы иногда способны это понять и оценить.
Когда они остались одни, жена, прежде всего, принялась потчевать Олега, извлекая из сумки блинчики с творогом и сметаной, отварную рыбу, морковный сок…  Наблюдая, с каким аппетитом он поглощает все это, она делала большие глаза и твердила: «Бедненький, ты так похудел на капельницах и таблетках, но ничего, я тебя быстро откормлю, посмотришь. – И, выдержав паузу, сменила тему. – Ты только, пожалуйста, больше меня так не пугай. Услышав о завещании, я  потеряла дар речи. Если бы…»
– Какое завещание?  О чем это ты?
Она посмотрела на Олега с сочувствием.
– От передозировки наркоза у тебя, наверное, память отшибло. Напомню: перед операцией, боясь, видимо, за последствия, ты составил завещание, где требовалась также моя подпись.
– Что за чушь! Да мне и в голову такое не приходило! Откуда ты черпаешь столь нелепые сведения? И нечего на меня так смотреть. Я здоров и память моя свежей, чем майские розы. Наркоз тут не при чем.
– Допустим. А разве не по твоей просьбе Игорь звонил мне в Москву и передал все это? Кстати, он еще сказал о приобретенной тобой месяц назад небольшой вилле на берегу Красного моря, которую ты собираешься переписать на мое имя. Я понимаю,  тебе хотелось сделать приятный сюрприз, но…
Ее остановил смех Олега. Дробный, как звук просыпающегося на пол гороха. Несмотря на все чудеса с выздоровлением, швы еще побаливали, и он боялся, как бы от смеха они не разошлись.
Ника терпеливо ждала, когда горох просыплется весь.
– Зря ты смеешься, – сказала она. –  Срочная операция, завещание и еще эта вилла… Целый клубок… Господи, да у меня чуть крыша не поехала.
– Можно подумать, что ты не знаешь Игоря, – возразил я. –  День без розыгрыша для него – как  яйцо  без соли.
– Но шутить такими вещами… – Она была явно разочарована.
– Успокойся, – сказал я. – Мы и так поедем, куда хочешь и когда захочешь. Дай мне только окончательно поправиться.
– Все это я уже слышала, – вздохнула Ника. – И не раз.
Разубеждать ее было бесполезно.

Спустя два месяца, когда в Бишкеке еще стояли холода, Олег с Никой купались в Красном море и загорали на прогретом солнцем белом песке. Ее лицо светилось счастьем. Видя, как она пьет его большими глотками, с нескрываемым наслаждением, он радовался, что тогда, лежа на больничной койке, обратился к Богу с просьбой. Действительно, жизнь проходит не зря, если благодаря тебе близкий человек пребывает на верху блаженства.
Жили они в курортном местечке Хургада на небольшой, но вполне приличной вилле, которую Игорь после соответствующей обработки снял для него у своих друзей. Ника помолодела, расцвела на глазах. Высокая, длинноногая, смуглая от загара, она одевалась  куда более рискованно, чем тридцатилетние дамочки, годившиеся ей в дочери. Но  какой-то особый аромат счастья, что исходил от нее непрерывными волнами, оберегал ее от всякого рода приставал и завистниц.  И стихи являлись к ней с небес, как подсвеченные солнцем ледниковые воды в речное русло. Вечерами они сидели на веранде в глубоких плетенных креслах, потягивали сухое красное вино, и она высоким, похожим на скрипку, голосом читала новые стихи – такие пронзительные и влекущие в необозримую высь, что дух захватывало.
Но однажды Ника сказала:
– Не пора ли нам возвращаться? Насколько я помню, ты собирался в этом году выпустить книгу о нашем великом ученом, а сроки уже поджимают.
– Накладка получилась, – сказал я, на ходу придумывая причину, из-за которой расторг контракт с издателем. – Оказывается, накануне получения Нобелевской премии от физика ушла любимая жена, устав от его бесконечных поисков и озарений. Он впал в страшную депрессию. Едва от премии не отказался. Естественно, ему было не до встреч и бесед со мной. Запил, бедняга.
– Ну и что? Наверняка он уже пришел в себя. Какая личная драма! Если ее сильно выписать, она может всю книгу наполнить психологизмом. Неужели тебе не хочется поскорее взяться за работу?
– Нет, – отрезал я. – Все это уже было. Прочти хотя бы великолепную повесть Юрия Нагибина «Пик удачи». Повторяться за кем-то я не намерен.
– Но кто тебе мешает найти свои повороты сюжета и написать еще лучше? Ведь сделать это так, как ты, никто не сможет.
Когда человеку, специально опаздывающему на поезд, твердят, что надо поторопиться, догнать его во что бы то ни стало, он раздражается.
– Все, вопрос закрыт, – для убедительности он даже стукнул кулаком по столу. – Пусть эту книгу пишут другие.
– Хорошо, хорошо, – быстро перестраиваясь, согласилась Ника. – Не хочешь писать об ученом – не пиши. Но ведь ты мастер придумывать необычные темы, сюжеты. Почему бы тебе ни вернуться к художественной прозе?
– Что ты на меня давишь? Со своим творчеством я как-нибудь сам разберусь. Каждый год выпускал по книжке. Хватит! Пора и отдохнуть.
Ника слегка погрустнела, увела глаза в сторону и больше к этому разговору не возвращалась.
Они стали много путешествовать. Едва у Ники зарождалось желание что-то увидеть, где-то побывать, Олег старался, чтобы тут же оно осуществилось. Моря, океаны, страны и города… Столько необычных встреч, впечатлений, что его просто распирало от них.  Будто от непереваренной пищи.  Все свои наблюдения он не запечатлевал ни в рассказах, ни в дневниковых набросках, как делал прежде, и они накапливались, накапливались в нем, мешали думать, спать, грозя свести с ума. Стоило взяться за блокнот, и сразу вспоминалось, как ночью в больнице он обратился к Всевышнему с просьбой помочь ему выбраться из колеи творчества ради Никиного счастья. На бумагу ложились либо корявые, сучковатые фразы, которыми изъясняются в письмах полуграмотные крестьяне из глубинки,  либо гладкие и пустые, как отполированные водой и обезличенные временем камни. Многокрасочный мир, описываемый таким языком, становится неузнаваемо убогим.
Ника догадывалась, что с Олегом творится что-то неладное. Но выяснять, зная его характер, не решалась.  Он все чаще бывал замкнутым, раздражительным. Едва его спрашивали, как обычно водится в творческой среде: «Над чем вы работаете?», и в      нем закипала ярость, он готов был придушить всякого, кто лезет ему в душу. С его подачи прежде ходила шутка: издатель – это не состоявшийся писатель, который греется у огня чужого таланта. Теперь ему самому приходилось промышлять на издательской ниве, выпускать книги других писателей, и Никины тоже.
С большим опозданием до него дошла, достучалась истина, что сколь благородны бы ни были цели, но приносимые ради них жертвы бесплодны, если жертвуешь тем, что ниспослано тебе свыше. Брошенная колея, зарастая сорной травой, способна резко изменять судьбу. Обычно – не в лучшую сторону. Так случилось и с Олегом.
Когда от тебя ожидают того, чего ты лишился по собственной воле, хотя бы даже из благих побуждений, возникает некое напряжение, перерастающее в отторжение друг от друга. Мог ли он открыться Нике, своим друзьям? Такие мысли не раз приходили ему в голову. Но тут же, как щелчок кнута, бил вопрос: а какой толк в откровении? Кто поверит в реальность произошедшего? Не покажется ли это попыткой прикрыть свою несостоятельность фиговым листком мистической картинки? В общем, он оставил каждому возможность гадать на кофейной гуще. Если друзья еще как-то со всем этим мирились, то Ника не выдержала.
При расставании она с болью сказала: «Прости, но ты стал не тем, кого я когда-то полюбила. Может, я ошибаюсь, но мне думается, произошло предательство – самого себя, своего предназначения. А это самое худшее из предательств. Если ты можешь жить без творчества, значит, можешь жить и без любви».
Олег стоял и молча смотрел ей вослед, как смотрят во след отделившейся нежданно-негаданно части собственной жизни.
Ника уехала и живет одна в далекой стране. Иногда, включив международный канал ТВ, Олег с грустью и наслаждением видит ее на экране, слушает, как на высокой ноте, подобно певучей скрипке,  она читает свои новые стихи.
Прошло около двух лет. Как-то во время прогулки по Центральному городскому скверу он встретил своего давнего знакомого физика, Нобелевского лауреата. Тот сидел на скамейке рядом с моложавой красивой женщиной. Они о чем-то оживленно беседовали, безмятежно улыбаясь. Чтобы не мешать им, Олег убыстрил шаг и хотел было проскользнуть мимо, но лауреат, заметив его, попросил задержаться, присоединиться к ним.
– Это моя жена Виктория Александровна, – с гордостью представил он  свою собеседницу. – Вы знаете, наверное, ту нашумевшую историю, когда она ушла от меня накануне вручения премии? Как я тогда мучился, страдал! Столько лет мы счастливо жили вместе, она была для меня как солнце и вдруг… Но после долгих размышлений я пришел к открытию: все дело в моей фанатичной преданности науке. Вот что закрыло мое солнышко, и оно чуть не укатило за горизонт. К черту теперь все, что мешает счастью, мешает любви! Я так решил, и Вика со мной согласна.
Лауреат ждал от Олега поздравлений, и он поздравил его. Хотя слова были явно не в ладу с мыслями. А думал он вот о чем. Женщины любят, чтобы мужчины исполняли их просьбы, желания, капризы, но при этом начинают нас презирать, если мы ради них отказываемся от того, за что ценят нас в обществе.
Попрощавшись, Олег пошел домой, в печальную тишину своей квартиры. Ему вдруг захотелось писать. Но он со страхом представлял, что из этого может получиться. Опять идти босиком по битому стеклу, напрасно истязать свою душу… И все-таки он усадил себя за письменный стол, осторожно взял ручку и медленно, словно боясь что-то спугнуть, занес ее над листом бумаги…
К утру Олег поставил в этом рассказе точку. Или многоточие?..