Падая вниз, не чувствуешь дна. Из жизни города

1.
Как водится, царапаешь ногтями грязное стекло, уставая удивляться неожиданно появляющимся капелькам крови на его краях. Бездумно колотишь по нему, в надежде услышать его треск, а слышишь лишь звон в своей голове и нестройный хор высоких голосов за твоей спиной, вещающий что-то путаное о двери и ключе в кармане. Тускло смотришь на свои старания и хрипло усмехаешься в ответ собственной мысли о том, что вот так вот тупо колотить метровое стекло просто нет смысла, и, по меньшей мере, смешно. Однако ты, вновь и вновь занося сжатую в уже окровавленный кулак руку, находишь в этом какое-то мазохистское удовольствие и необъяснимую радость, словно делаешь что-то непременно важное для всего, что тебя окружает. Ищешь взглядом сколы и трещины, но, не найдя, еще упрямее сжимаешь губы, и, отворачиваясь от манящих пейзажей справа, хмуро продолжаешь на секунду прерванное занятие и снова выцарапываешь на стекле мелодию своих чувств. Она звучит отвратительно, являясь отражением твоего внутреннего состояния, представляющего собой груду ненужного априори хлама и тусклых обломков чего-то дорогого твоему уже охладевшему сердцу. Холодно улыбаешься в такт его биения и стучишь в надежде, что тебя услышат те, к кому ты так стремишься, полностью уничтожая себя лишь за возможность побыть рядом и лицезреть такую же ледяную, как и твоя, улыбку. Но тебя не слышат — они давно прошли этот рубеж и забыли, кто ты. Тебя нет у них, но они есть у тебя, заточенного тут, за этой стеной шириной и высотой в два жалких метра и толщиной в один. Один, непреодолимо-стеклянный, извечно терзающий тебя жалкой иллюзией простоты препятствия, от того становясь для тебя смертельной ловушкой, запершей на клочке земли и не дающей освободиться от наваждения. Ты все равно чего-то ждешь, хотя пора бы пройти чуть дальше, и, обогнув эту стену, хотя бы попытаться догнать тех, кто когда-то не стал тебя ждать, посчитав неподъемным грузом для своих потрепанных суровой жизнью крыльев. И ты осознаешь свою тяжесть и мечтаешь исправиться, но реальность давит все сильнее и сильнее, и ты понимаешь, что из-за нее и стал таким, и, пока что-то не изменится в жизни, ты так и будешь намертво приколочен к земле, покрывающейся первым снегом.
Тебе на самом деле не хочется обдирать руки об эту стекляшку, но ты все равно почему-то продолжаешь, считая инерцию вдохновением. Ты просто не хочешь осознать, что в один момент все изменилось и сладкий нектар покрылся слоем плесени, потому что ты, излишне скромно простояв в углу, побоялся к нему прикоснуться. А сейчас, внезапно прозрев, с остервенением бросился догонять тех, кто уже закончил эту трапезу и теперь хладнокровно покидает место пира. Ты же, не вовремя очнувшийся, не вовремя стартанувший, не вовремя понявший — вновь оказываешься лишним, только тот холодный угол теперь  заменяет не менее холодная стена, построенная, быть может, даже не тобой. Возможно, она всегда была тут, просто остальные смогли пройти, а ты — нет. Просто это не твоя дорога, но ты не хочешь это понять, боясь остаться в одиночестве, не понимая, что ты всегда был таким. Ты упорно не замечаешь свой путь в те диковинные края, что расстилаются по правую руку, а тоскливо косишься влево, где в пропасти клубится что-то черное и неприглядное. А ты просто слеп и слаб, чтобы выбрать правильный путь, потому ты шагаешь влево, ведь падая вниз, не чувствуешь дна.

2.
Падая вниз, не чувствуешь дна. Ты просто понимаешь, что стремишься куда-то вниз, в черноту, но не более, поэтому, когда ты, наконец, встречаешься с разрушающей чернотой, то это происходит столь внезапно, что кажется, будто сердце разрывается именно от неё, а вовсе не из-за того, что ты разбился о вязкую бездну. Осознание этого приходит неожиданно как и само падение, и это означает истинную смерть.
Ты замораживаешь в себе именно эту картину — черная кровь и ледяные глаза, - а не тот полет, который и был губителен на самом деле. По иронии судьбы или еще какой субстанции, ты больше ничему не придаешь решающего значения, как этому островку в темноте, на котором лежат осколки твоей мечты и мертвые, словно скользкие черные змеи, бывшие некогда радостными и счастливыми, мысли. Ты смотришь на них, а надо бы повернуть уже почти слепые глаза наверх — туда, откуда падал, будучи вероломно вытолкнутым за пределы жизни, либо по неосторожности ступившим не туда. Но ты не захочешь вспоминать, ты боишься. Боишься осознать, как был неправ, сколько совершил ошибок и то, что все это время жил зря.
А потом ты воспринимаешь это дно новым стартом и приспосабливаешься жить вот там, вот таким. Ты создаешь новые правила и догмы, забывая, что некогда уже делал это, в итоге застряв в сплетенной собой же паутине отрицательных по своей сути явлений, но упрямо продолжаешь искать новую правду, твоей же кровью написанную на погибших чувствах. И каждый раз ты что-то теряешь,что-то мелкое и необозримое, вроде бы, самую малость, но каждый раз не хватает именно ее для полного воссоздания иллюзии счастья. Ты что-то ждешь и ищешь, вновь и вновь совершая те же ошибки, которые почему-то не спешат въесться под кожу и каждый раз сигнализировать, что вновь дует разрушительный ветер, сметающий карточный домик обновленных иллюзий и смешивая его, нового, с таким трудом построенного, со старыми, валяющимися неподалеку, надеждами. Эта мешанина сбивает с ног окончательно, и ты, устав бороться с дурным ураганом, уже вывернувшим тебе душу, устало прикрываешь глаза и падаешь.
Но, падая вниз, не чувствуешь дна.
История повторяется.