Глаза

У писателя глаза – крючочки. Цепляются. Поддевают. Царапают. Писатель выудит осколок души. Рассмотрит. Напишет. А тебе что делать? Доживать разбитым?

Но если про других – тогда пожалуйста. Вместе позагораем на берегу. Подождем рыбку покрупнее. Удивительно писатель видит: там, где для меня плоско, для него – целый мир. Там, где для меня серое, для него – радуга. Вон мужик, если влюбится, скажет: «Она клевая! Ну вообще! Красивая!» И тут все понятно. И видно обычное незаконченное среднее образование. А писатель скажет: «Посмотри, глаза какие. Разве я мог не влюбиться?» И ты смотришь и видишь, что – правда. Такая глубина и притяжение. Что нельзя проходить мимо. Перед писателем, как перед феей с волшебной палочкой, трехмерное пространство становится четырех- и пятимерным. Крючочки цепляют. Поддевают границу этой плоскости. Ныряют до дна. Границ уже нет. И – росчерком секунды –  ты видишь Галактику. Проходит мгновенно. Но помнится жизнь.

Как мало вокруг глаз, в которые хочется смотреть. Как мало времени нужно, чтобы увидеть: здесь делать нечего. Пройдет еще год, и пять лет, и десять. А будет так же. Нет лучика в глазах. Ни одного солнечного лучика. Как они вообще могут смотреть? Лучики бывают просто так – от темперамента. И с такими лучами хочется поболтать рядом. Полчаса. Понятно, что здесь нет Галактики. Но есть ее отблеск. Потому уже хочется подышать рядом. Как в сенях деревенского дома. Еще не улица. Уже не дом. Лучик есть в глазах верующих. И доброта. И мягкость. И тут тоже хочется побыть рядом. Но надо осторожнее. Часто вера оказывается трясиной. И тебя засосет – сам не заметишь. А на выходе – те же сени. Тот же дом. Только раз я видела глаза верующего, которые потрясли. Это было в Испании, в Монсеррате. Мужчина лет тридцати, видимо, один из монахов монастыря. Мы выходили из храма, он стоял в задних рядах на коленях. Поднял голову. Жаль, не могу описаться словами. Это была такая глубокая грусть – грусть не из нашего измерения, которая приводит к высшему свету. Вот такие были глаза. Знаю, что сказала коряво, но по-другому – никак. Вот с такими глазами я бы рядом постояла. Не влюбилась бы. Не стала бы болтать. Просто мне нужно было побыть рядом и понаблюдать, как эти глаза живут в обычной жизни. Но не приставать же к католическому монаху.

Гораздо страшнее глаза, в которых сумерки. Нет света, даже одного лучика, даже намека на лучик. Живут просто потому что живут. И чему они радуются? Они и радоваться по-настоящему не могут. Потому что никогда не видят то, что видят писатели. Даже не подозревают, что мир прекрасен. А так как радоваться им тоже хочется, видимо, генетически это в нас вложили, они выбирают не радость – суррогат. Жизнь, идентичную натуральной. Пьянка. Или хуже. Им кажется, что мир тоже расцветает. И становится четырех- и пятимерный. А мир для таких, наоборот, сплющивается, как мой неудавшийся пирог в духовке. Таких глаз много. Будто они не рядом с нами, а остались где-то в предыдущей версии жизни. Смотреть в них в лучшем случае скучно. В худшем – страшно.

У детей глаза – как солнце. Дети видят больше и далеко за цветовым спектром. С детьми надо также прыгать и смеяться. Тогда можно увидеть также. Хоть ненадолго. У подростков глаза сияют. И чего в них только нет. И искорки божьи, и бесенята скачут. С подростками интересно: непонятно, что там будет через мгновение. И кто же потом победит.

А настоящих глаз мало. Таких, с которыми хочется быть рядом. И таких, которые тянут. Может быть, поэтому мы рожаем детей. Хочется смотреть на мир их глазами. И видеть Галактику.